–        Интересно, как там дела у Байрама? – этими словами начал день Мехти.

–        Мехти, кто тебе поручал портить мне с утра настроение?

Амара сидит за туалетным столиком, а Марта, особенно не церемонясь, укладывает ей волосы. Амара размышляет о том, как бы отреагировала ее служанка, узнай она, что ее воспитанная в борделе госпожа изменяет хозяину. Филос заверил ее, что ни Марта, ни Ювентус ничего не подозревают, и Амара обязана ему верить. Ее любовник перемещается между мирами рабства и свободы, каждый раз меняя маски. Его разговоры на диалекте с привратником так же непонятны Амаре, как и суть той работы, которую он выполняет для Руфуса в семейных делах.

–        Арслан, чем я испортил вам настроение?

–        Ты при мне произнес имя Байрама, – я махнул рукой в его сторону, так, как если бы этим жестом мог заставить Мехти исчезнуть.

От особенно резкого укола расчески Амара морщится:

–        Эка, невидаль, его высочеству настроение испортили. Байрам нам всем жизнь портит уже столько времени. И нечего тут на Мехти махать, – вмешалась Тарана.

— Осторожнее, пожалуйста.

— Простите, госпожа, — говорит Марта, в ее голосе нет ни капельки раскаяния, но причесывать она начинает аккуратнее.

–        Нам? Тарана, а с каких пор ты себя с нами, простыми смертными, ассоциируешь?

Амара вздыхает и закрывает глаза. Какими бы грубыми ни были руки Марты, они ей предпочтительнее, чем объятия Руфуса. От неприязни к горлу подступает тошнота. Невозможно открываться Филосу, пытаться и разрешать себе чувствовать рядом с ним, чтобы потом оказываться с Руфусом и вновь обращать собственное тело в камень. Может быть, было бы иначе, если бы ее патрон просто брал то, чего хочет, и не требовал любви к себе. Сейчас ее спальня настолько прочно ассоциируется с Филосом, что одно присутствие Руфуса здесь кажется Амаре чем-то отвратительным. Однако именно Руфус владеет этим домом, владеет ею, владеет ее любовником и наделяет ее всеми имеющимися привилегиями. Даже ее отношения с Филосом зависят от того, насколько долго продлится его чувство.

–        А с кем мне себя ассоциировать? С Байрамом?

Марта заканчивает прическу, и Амара отпускает ее, чтобы самой завершить приготовления к ужину. Она надевает другие серьги и, довольная своим обликом, садится на диван и тянется за арфой, чтобы успеть еще хоть немного попрактиковаться на случай, если Руфус захочет услышать ее игру.

–        Ну, раз мы тебе ближе, чем Байрам, может, письмо во французский МИД напишешь?

–        Я, конечно, снизошла до вас, но не до такой же степени, чтобы всяким там письма писать.

— Руфус будет? — Это Британника, она стоит в дверях.

–        Что-то мне подсказывало, что писать это письмо буду я, – задумчиво протянул Мехти.

–        У тебя прекрасно развита интуиция.

— Да, — отвечает Амара, которой приятно видеть привычную угрюмую Британнику, а не дикарку, опьяненную сценой насилия. — Я рада, что вы с Викторией вернулись обратно, не убив друг друга по дороге.

— Она еще там.

–        И она мне подсказывает, что письмо во французский МИД будет посвящено предстоящему Съезду?

Амара сдвигает брови, не совсем понимая косные изречения британки:

–        Да, проинформируй и попроси поспособствовать перемещению делегата из Франции к нам. А то ему 88 лет, он был диссидентом и ни с кем из нашего посольства общаться не хочет, все боится, что это ловушка и обратно во Францию его не выпустят.

— В каком смысле «еще там»?

–        А что сулить взамен?

— Она осталась трахнуть Крескента. Не мне говорить ей «нет».

–        Скажи, что о возвращении ковров, которые они вывезли из нашей страны в двадцатые годы прошлого столетия, целый год заикаться не будем.

— Она что? — голос Амары повышается до визга.

–        Оттого, что мы заикаемся о коврах, им не холодно, не жарко. Можно подумать, они собираются их возвращать.

— Осталась трахнуть Крескента, — медленно повторяет Британника, как будто все дело в ее акценте, хоть Амара и видит по злорадному блеску в ее глазах, что Британника прекрасно знает, что ее и в первый раз поняли.

–        Да, но на наши ноты они вынуждены отвечать, а тут ты им пообещаешь целый год блаженного молчания.

— Она не могла! — Амара вскакивает на ноги, она так поражена, что снова не может удержаться от крика. На ее голос подходит Филос. — Чем ты думала, когда позволила ей выкинуть такое?

–        Пожалуй, на это они могут польститься.

— Она шлюха. Она этим занимается.

Уже поздно вечером, оторвавшись от программного документа по работе с молодежью за рубежом, который Молодежный союз будет представлять на Съезде, я почувствовал какую-то тяжесть на сердце. Надо заехать к Марьям: перескажу эту ерунду ей – посмотрю на ее реакцию.  Зайдя в кафе, я с удивлением оглядел зал. Это был первый раз, когда Ежик не встречала меня. Ко мне подошел официант:

— Ее могут убить! — Амара орет на Британнику. — Я сказала тебе привести ее назад!

–        Вам принести меню?

— Амара. — Филос приближается к ней. — Скоро придет Руфус. Успокойся.

–        Спасибо, а где девушка, которая у вас работала?

— Виктория осталась на арене, чтобы трахнуть гладиатора, — говорит Амара, повернувшись к нему. — И теперь ей придется возвращаться в город одной, по темноте. Это если она выйдет из бараков живой!

–        Марьям?

— Виктория умеет о себе позаботиться. Подумай о том, какую жизнь она вела раньше. Пожалуйста, успокойся. Тебе нельзя быть в таком состоянии, когда придет Руфус.

–        Да, по-моему, ее так зовут.

К счастью для Филоса и Амары, никто, кроме Британники, не присутствует при этой беседе, потому что в порыве чувств Амара берет его за руку, а Филос, не задумываясь, накрывает ее ладонь своей.

–        А ее сегодня в больницу увезли, у нее был приступ.

— Ты прав, — говорит она.

Я услышал стук своего сердца, настолько громкий, что он заглушил все вокруг:

— Она шлюха, — повторяет Британника. — Чего ты ожидаешь?

–        Да? Надеюсь, с ней все будет в порядке. Пожалуй, я бы выпил чай.

— Хватит, — произносит Филос, пока Амара снова не начала кричать. — Британника, хватит, пожалуйста.

Британка пожимает плечами.

— Я только говорю правду, — отвечает она, разворачивается и стремительно удаляется.

Пожалуй, я бы со всех ног кинулся звонить Марьям, чтобы узнать, что за больница, но нельзя, эти только и ждут повода, чтобы начать чесать языками. Так быстро чай я еще в жизни не пил. Оказавшись на улице, я с шумом выдохнул воздух и достал мобильник.

Когда они остаются одни, Амара осознаёт происходящее и резко, словно обжегшись, отнимает руку у Филоса.

— Она?..

–        Марьям, ты где?

Он как будто взволнован не меньше.

— Нет. — Он сжимает руки, словно это поможет стереть случайное прикосновение. — Она не заметила. Только веди себя уравновешенно, когда Руфус будет здесь.

–        Здравствуй, Арслан, ты только не нервничай…

Филос выходит из комнаты, а Амара оседает на диван.

Когда из атриума до нее доносится голос Руфуса, Виктории по-прежнему нет. Амара встает с дивана и медленно, с доброжелательной улыбкой на лице идет к нему, готовая встретить любого, кого патрон хочет познакомить с ней. Руфус стоит у пруда, загораживая собой гостя, но Амара замечает его слугу, который находится рядом с Филосом и смотрит на нее. Это Секунд, слуга Плиния.

–        Марьям, после того, как мне сказали, что ты в больнице, представь себе, я не только нервничаю, я еще и переживаю.

Радостно вскрикнув, она бежит вперед, отбросив всю сдержанность. Плиний оборачивается к Амаре, когда она простирается у его ног.

–        Не переживай, пожалуйста.

— Это ты! — восклицает она, схватившись за край его плаща и прижимая его к своему сердцу, от радости она даже не может поприветствовать его как подобает. — Ты пришел ко мне!

–        Не переживу, если ты мне не скажешь, что за больница.

— Конечно, я пришел с тобой повидаться, — смущенно отвечает Плиний, пытаясь поднять ее с колен. — Или, по-твоему, у меня есть обыкновение писать глупости?

–        Это прямо около «Звезды», через три квартала, у светофора повернешь налево.

— Как мне отблагодарить тебя за то, что ты сделал? — Амара по-прежнему сжимает край его плаща, с трудом удерживаясь от того, чтобы схватить руку Плиния и поцеловать. — Что бы я ни сделала, этого всегда будет недостаточно. Ты подарил мне все. Я никогда не смогу отплатить тебе за твою доброту, никогда.

–        Через пять минут буду.

— Ну же. — Плиний поднимает ее на ноги. — Твое письмо и так было очень милым, а Руфус наверняка зачитал тебе мой ответ. Я говорил тебе, что не нужно больше благодарностей.

Побеседовав с вахтершей и изменив ее взгляды на часы посещения больных,  я прошел в приемную. Все познается в сравнении, и, выслушав объяснение медсестры, где лежит Марьям, я понял, что даже дорогу Ежик, в отличие от миллиона женщин, объяснила очень четко. 

Амара бросает взгляд на Руфуса, о существовании которого на миг успела позабыть. И только тут ее осеняет, что Руфус ни разу не говорил ей о том, что Плиний ответил на ее письмо с благодарностями, которое она написала в заключительной части его собственного письма к адмиралу. И ни разу он не упоминал, что Плиний намерен навестить ее. Руфус натянуто улыбается:

— Я знал, что ты будешь рада.

Боже мой, она лежала такая белая, как простыня, которой она была укрыта.

Амара обвивает руками патрона и целует его.

–        Марьям, как ты?

— Ты так добр ко мне! — восклицает она, надеясь, что ее притворная благодарность будет столь же убедительна, как и предшествующие ей искренние эмоции.

–        Уже все в порядке, просто меня на ночь домой врачи не отпустили, иначе я бы уже у себя в постели лежала.

— Давай не будем обременять адмирала истерикой. — Руфус высвобождается из ее объятий, хоть и выглядит чуть более довольным. — Я говорил, что приглашаю его на ужин, а не на причитания.

–        Ну, конечно, а завтра бы вышла на работу.

Они направляются в столовую, Плиний вежливо отмечает картины на стенах, но Амара знает, что они и рядом не стояли с теми, что есть у самого адмирала. Она понимает, какой маленькой должна ему казаться комната; здесь все так не похоже на огромный дом, где они впервые встретились. Амара приказала подготовить все три дивана, потому что не знала, скольких гостей ждать. Плиний и Руфус занимают места напротив друг друга, и пока Руфус устраивается поудобнее, Амара думает о том, что он рассчитывает, что она ляжет рядом с ним, как и всегда. Она медлит. Как только она ляжет рядом с ним, Руфус обовьет ее одной рукой и она станет не более чем вещью, ее статус в глазах адмирала упадет. Перспектива не из приятных. Вместо этого она занимает пустой диван, располагаясь между двумя мужчинами и не смея взглянуть на Руфуса.

–        Не-а, завтра у меня выходной.

— Я счастлив видеть, что ты так хорошо устроилась, — говорит ей Плиний. Он опирается на локоть, но, кажется, не расслабляется совершенно. Амара знает эту его манеру: рассеянный вид человека, который предпочел бы работать, а не общаться. — И Руфус сказал мне, что ты не оставила своего интереса к целебным травам, а это похвально. Я обязательно отправлю тебе текст, который обнаружил недавно, греческий. Я уверен: он тебе понравится.

–        Какое счастье…

— Это очень великодушно, благодарю тебя, — говорит Амара. — Руфус был очень добр, когда предложил мне посадить свои травы в саду, я буду рада добавить к ним новые. Я очень надеюсь, что твои исследования приносят обильные плоды.

–        А что это у тебя в руках?

Плиний отмахивается:

Я с удивлением обнаружил, что держу в руках этот самый треклятый программный документ вместо цветов или фруктов, которые должен был бы привезти Ежику в больницу.

— Сейчас у меня почти нет возможности погружаться в исследования. Флот отнимает все мое время, за исключением того, что остается ночью. Хотя, как ты знаешь, я очень небрежен в отношении сна.

–        Извини, Марьям, я так перепугался за тебя, что совсем забыл взять тебе что-нибудь покушать. Хочешь фрукты или сок? Я сейчас пойду куплю.

— Я помню, — с улыбкой отвечает Амара. Плиний также отвечает ласковой улыбкой, что для него редкость, может быть, вспомнив, как она поздно вечером часы напролет читала ему.

–        Одиннадцатый час – куда ты пойдешь? Лучше посиди – перескажи мне этот стратегически важный документ, с которым ты даже на ночь не решил расстаться.

— Адмирал сейчас в Помпеях в рамках кампании против пиратов, — встревает Руфус.

— Ты долго пробудешь здесь? — спрашивает Амара. Входит Марта с жареным голубем и подает его на стол, пока Плиний говорит.

–        Документ подождет. Ты мне лучше скажи, что происходит? Чем ты болеешь, что оказалась здесь?

— Только одну ночь, — отвечает он. — Я осматривал укрепления городов по берегу залива. Завтра я должен вернуться в Мизен.

–        У меня хроническая болезнь и честно говоря, не хочется вдаваться в подробности. Но это не мешает мне быть полноценным человеком, просто иногда ужасные приступы. Так что кому бы я ни досталась в качестве жены, я – не особо качественный товар.

Он макает хлеб в поданный Мартой хумус, пробует и одобрительно кивает.

–        Давай об этом будем судить мы, мужчины, ладно? Так, если не хочешь говорить, что с тобой, я тебе сейчас отрывками этот документ зачитывать буду, посмотрим, что ты думаешь по поводу стратегии работы с молодежью за границей.

— Но я надеюсь, что вы оба последуете за мной и тоже побудете моими гостями, хотя бы недолго. Я пригласил нескольких друзей на свою виллу, так что днем, пока я работаю, вам не позволят заскучать.

Уже через полчаса я понял, что окоченел, будучи в костюме, и взглянул на Марьям, укрытую простыней.

— Ты очень щедр, — говорит Руфус. — Но, к несчастью, дела отца держат меня в городе.

–        На тебе что надето?

— Жаль это слышать. Но может быть, ты готов отпустить Амару на несколько дней. — Плиний неопределенно проводит рукой в ее сторону. — Если это не слишком: просить женщину, которую сам же освободил?

Она смущенно покраснела:

Плиний усмехается, уверенный, что просто пошутил, не имея желания никого оскорбить, но Руфус краснеет до корней волос:

–        А с чего это тебя волнует? Неужели тебя волнует что-то, кроме программного документа?

— Конечно. Не сомневаюсь, что Амара с великой радостью будет сопровождать тебя.

–        Дурочка, я не в этом смысле, здесь же холодно, а ты укрыта одной простыней.

— Ты по-прежнему называешь ее Амарой? — Плиний продолжает есть птицу, не замечая повисшего над столом напряжения. — Мне казалось, что ты будешь обращаться к ней по имени, которое дал ей отец, а не оставишь кличку, придуманную каким-то сутенером.

–        Да, холодно. Просто не хочу родителей беспокоить, чтобы они что-то везли, а в больнице нет одеял, я уже просила. 

Он поворачивается к ней:

Через три минуты после непродолжительного, но кровопролитного боя, я вернулся с одеялом в руках и четким намерением оставить министра здравоохранения на ночь в этой же палате с этой же простыней. Подойдя к окну, я понял что рамы выполняют какую угодно функцию, кроме своей непосредственной. Из щелей дуло так, что могло сдуть не то что простыню, но и одеяло. Программный документ я использовал максимально эффективно, заткнув листами, которые я выдрал из него, окно по периметру. 

— Тебе бы этого не хотелось?

–        На ночь тебе точно здесь нужно остаться?

Имя, которое дал ей отец. Имя, которого Руфус никогда даже не спрашивал. Она смотрит на Плиния, желая передать ему свои истинные чувства, сказать ему, что да, она бы хотела снова быть Тимаретой, но не может так рисковать и злить Руфуса еще сильнее.

–        Я и сама не хочу, но придется. А тебе уже пора уходить, тебе же завтра на работу.

— Теперь «Амара» нравится мне больше, — говорит она. — Потому что это имя дал мне Руфус, а он теперь для меня отец и муж в одном лице.

И словно услышав ее, в дверях появилась медсестра в белом халате с самым свирепым выражением лица, которая стала выпроваживать меня, говоря, что будет беречь мою невесту пуще зеницы ока. Услышав слово «невеста», Ежик, счастливо заулыбавшись, помахала мне рукой.

Плиний вскидывает брови:



— Что ж, как тебе угодно. Просто это выглядит немного странно.

Глава ХXV. 3 марта 2011 г. Четверг. День двадцать пятый.

Амара смотрит на Руфуса в надежде, что подобное радикальное самоуничижение умилостивило его, но тот отворачивается, избегая встречаться с ней взглядом.



Утро у меня началось с того, что ровно в девять я был в больнице в полной боевой готовности, чтобы вызволить Ежика из этой крепости и вернуть ее домой. Но мне так особо и воевать не пришлось – врачи, убедившись в ее неплатежеспособности, очень быстро отпустили нас. И хотя Ежик, лежа на заднем сидении машины, пыталась шутить, было понято, что она очень ослабла после приступа. Доставив ее домой, я попытался помочь ей подняться, но услышав, что вся ее семья дома, понял, что даже для такого подлеца, как я, это чересчур – знакомиться с ее родителями, будучи женатым человеком.      

Я подъезжал к работе, когда раздался звонок мобильного:

Глава 26

–        Здравствуйте, Арслан.

–        Здравствуйте.

–        Вас беспокоит представитель мэрии Чапича, Юсиф Казиев.

–        Что-то случилось с Байрамом?

Затем начинается славная счастливая Кампания. От побережья ее залива начинается цепь холмов с виноградниками, [дающими] знаменитый во всех землях благородный пьянящий сок. Древние говорили, что именно здесь когда-то произошло решающее состязание между отцом Либером и Церерой. Плиний Старший. Естественная история[12]
–        Нет, но боюсь, что скоро случится. Вы знаете, у нас маленький городок, где после десяти ночи жизнь замирает.

Счастье, которое Амара испытывает от свидания с Филосом, омрачается их общим беспокойством от того, что Руфус не захотел оставаться на ночь. Они шепчутся, Амара рассказывает ему об ужине, о том, сколько раз Плиний, сам того не ведая, оскорбил Руфуса, а Филос обнимает ее, его теплая рука лежит у нее на спине. Он морщится, когда она повторяет просьбу адмирала «позаимствовать» женщину, которую он сам же освободил.

Ну, если он считает, что десять часов вечера – это ночь, то действительно жизнь замирает.

— Хотел бы я, чтобы ты нашла какой-нибудь способ отклонить приглашение. Не думаю, что ревность Руфуса сулит нам что-то хорошее.

–        Это совершенно понятно. А что, Байрам пытается изменить уклад вашей жизни?

— Это Плиний! Какой смысл ревновать к человеку, который помог ему купить меня?

–        Да, и делает это очень своеобразно: каждую ночь ездит на своем «лексусе» по городу с огромной скоростью, включив музыку, которую и музыкой-то можно назвать с трудом, на полную мощь. Всех жителей города это изрядно смущает.

— Подозреваю, что именно поэтому он и ревнует. Он понимает, какой властью адмирал обладает над тобой.

–        Вы не переживайте, я сейчас же ему позвоню, и уверяю вас, больше он никого тревожить не будет.

— Но он знает, что ничего подобного не было, — возражает Амара, задаваясь вопросом о том, не чувствует ли и Филос себя уязвленным. — Плиний никогда меня не использовал. Он был добр и вежлив, ничего более.

Филос притягивает ее ближе и целует до тех пор, пока она не чувствует, как тепло разливается по ее телу, точно вино, заставляя ее сесть на Филоса верхом.

–        Арслан, у меня к вам только один вопрос: Байрам действительно работник МИДа?

— Это не мое дело, — говорит он, глядя на нее снизу вверх. — Но я рад узнать, что Плиний никогда тебя не обижал.

–        Да, – помедлив, я продолжил, – к сожалению.

— Рад, потому что ревность больше не мучает? — дразнит его Амара.

–        Удачи вам в вашем нелегком труде.

— Я столько раз говорил тебе, — отвечает Филос, беря ее лицо в свои руки, и ее волосы струятся меж его пальцев. — Только те любовники, которых мы выбираем, что-то значат.

–        Спасибо.



Почувствовав острый приступ жалости к себе после этих слов, я стал набирать телефон Байрама. Поорав минут пять и отведя душу, я потребовал, чтобы Байрам немедленно сел писать объяснительное письмо. И вопрос Байрама:

Наутро Виктория наконец приходит домой, как и предсказывал Филос. Когда Амара просыпается, Виктория уже в саду и ее пение разносится по всему дому. Весь гнев, что переполняет Амару, когда она направляется отчитать свою непутевую подругу, улетучивается при виде Виктории, которая, запрокинув голову, стоит на коленях у фонтана и приветствует солнце. Она выглядит такой счастливой, что, глядя на нее, невозможно не улыбнуться.

–        Вам всю правду писать или как на самом деле было? – только укрепил меня во мнение, что я был прав, когда отправил его в Чапич.

— Я так понимаю, Крескент тебя не разочаровал?

Я ответил фразой, за которую буду уважать себя и сегодня, и спустя годы:

Виктория оборачивается к Амаре:

–        Сначала всю правду напиши, а потом как на самом деле было. Понятно?

— Ты даже не представляешь насколько.

–        Да, Арслан, конечно.

Амара смеется:

–        И если мне еще раз позвонят и скажут, что тебя видели за рулем «лексуса», то пеняй на себя.

— Не хочешь посвятить меня в подробности?

Разобравшись с этим олухом, я поднялся к себе. После исчезновения Байрама атмосфера стала теплее, судя по тому, как Тарана жалась к Мехти, который чувствовал себя все увереннее.

Виктория идет к скамейке, Амара следует за ней; ее очень трогает, когда Виктория обнимает ее за плечи.

–        Ребята, я вам не мешаю?

— Такое удовольствие описать невозможно, — говорит она, хотя в прошлом ее это никогда не останавливало. — Он просто… идеален! А его тело! Это все равно что быть с Аполлоном.

–        Ну, что вы, Арслан, чувствуйте себя совершенно свободным, – Тарана ответила ничуть не смутившись.

–        Спасибо, ты очень любезна. Что у нас сегодня происходит?

Она вздыхает, и звук подозрительно напоминает стоны, которые Амара не раз слышала от нее в борделе.

–        Совет Европы проводит семинар, кто-то должен участвовать и от нас.

— Не сходи с ума, хорошо? Я не могу допустить, чтобы ты привела сюда половину гладиаторов. Руфус тогда нас всех вышвырнет.

–        Тематика?

–        Одиннадцатая статья Европейской конвенции по правам человека.

— Я люблю его! — пылко произносит Виктория. — Мне нет дела до остальных! Этой ночью я не пыталась переспать с кем-то еще.

–        А, ну это право на ассоциацию. Опять будут спрашивать, почему неправительственные организации не регистрируем – тут отдуваться будет Минюст.

— Уже любишь? Быстро, однако.

Министерство юстиции я терпеть не могу, так что буду присутствовать и всем своим видом выражать абсолютное согласие с каждым словом спецпредставителя Генсека Совета Европы у нас.

Виктория вздыхает.

На конференцию я приехал в самый интересный момент, когда представитель Минюста в своем выступлении особо отметил, что в каждой местной «шаражкиной конторе» (это он по благотворительным организациям так прошелся) по террористу сидит. А зарегистрированный террорист в два раза, а то и более, страшное оружие, чем не прошедший регистрацию. Это еще ничего: однажды на конференции чиновник Минюста, вдохновленный присутствием своего начальника, до того договорился, что ЮНЕСКО неправительственной организацией назвал и сказал, что вот с такими приличными организациями, как эта, они самым тесным образом сотрудничают. Надо отдать должное его начальнику, который стал бордового цвета и почти сразу стал объяснять, что его ведомство, за редким исключением, все же видит разницу между структурой ООН, каковой и является ЮНЕСКО, и благотворительными организациями.       

Вечером меня хватило только на то, чтобы позвонить Марьям:

— Это точно любовь, — говорит она. — Но «быстро» — это не то слово, которое я бы использовала.

–        Привет, как ты?

И обе смеются, скорее даже гогочут. Руфуса такой разнузданный смех точно привел бы в дурное расположение духа, и Амара впервые за последние несколько недель чувствует себя легко и свободно.

— Надеюсь, я не помешал? — это Секунд, эконом Плиния, он стоит на краю сада.

–        Врач говорит, что жить буду…

— Нет. — Амара поднимается с места, смущенная тем, что ее застали в таком вульгарном виде, точно рабыню на Сатурналиях. — Конечно нет. Правда, я не ожидала тебя раньше полудня.

–        Ну, я рад.

— Адмирал послал меня забрать вас. Дела в Мизене не могут ждать, поэтому он отплывает через час.

–        Если найду с кем.

— Ох. — Амара теряется из-за того, что у нее теперь меньше времени на сборы, чем она планировала, и, что еще хуже, ей не удастся поговорить с Филосом наедине до отъезда. — Я просто собиралась…

–        А вот этому я буду рад гораздо меньше. И вообще, не дерзи взрослым.

–        Это не я, это мой врач так считает.

Она обрывает фразу, но Секунд смотрит на нее, вскинув брови, и ждет, когда она закончит.

–        А врачу можешь передать, что еще раз что-нибудь подобное скажет – и я ему все ребра пересчитаю.

— Я просто собиралась дать указания моему… моему эконому.

–        Не ему, а ей – это во-первых, а во-вторых, тебе никто не говорил, что девочек бить нельзя?

— Если речь о том расторопном молодом человеке, которого я видел вчера вечером, — Секунд говорит медленно, глядя Амаре прямо в глаза, — я уверен, что ему не составит труда предугадать любое ваше желание. Но в любом случае у вас есть время передать ему инструкции. Нам необязательно отправляться сию же секунду.

–        Как нельзя? Почему это нельзя? Если девочек нельзя, то кого тогда можно? Мальчики ведь и сдачу дать могут.

— Конечно, ты прав, — отвечает Амара, отворачиваясь от него. — Спасибо.

–        Ладно, я спать хочу, а завтра я на работу выйду, приедешь ко мне?

* * *

Оказавшись в своих покоях, Амара обнаруживает, что Марта уже собрала ее вещи для отъезда и оставила все необходимое на диване. Амара роется в сумке, проверяя, положила ли служанка одежды, которые подарил Плиний. Не то чтобы она рассчитывает, что адмирал заметит это, но предпочитает быть готовой ко всему. Заново сложив платья, она слышит неизменно легкую походку Филоса, и тот факт, что он пошел на риск, чтобы попрощаться с ней, одновременно трогает ее и тревожит.

–        Спокойной ночи, маленькая моя, сладких тебе снов.

— Мой милый, — тихо говорит она. — Ты не должен приходить сюда.

Она оборачивается к своему любимому со взглядом, полным нежности, и слова замирают у нее на губах. В дверях стоит Секунд, свет падает у него за спиной, отчего лицо плохо видно.

–        Может быть, и твоя, но я уже не маленькая, я взрослый, сформировавшийся человек.

— Ты не должен приходить сюда, — повторяет Амара, на этот раз резче, пытаясь сделать вид, что она с самого начала знала, кто это. — Это мои личные покои.

Секунд кланяется, не проронив ни слова, и выходит из комнаты.

Этими словами обычно начинает разговор Медина, когда хочет донести до меня всю важность своего бытия, но об этом я Марьям рассказывать, конечно, не стал.  

Когда идут по улице к гавани, Секунд ничем не показывает, что в чем-то ее подозревает. Он безропотно несет багаж Амары и любезно улыбается каждый раз, когда она задает ему какой-нибудь вопрос о предстоящей неделе. Его поведение несколько притупляет ее страх, но Амара знает, что эконом адмирала слишком наблюдателен, чтобы не заметить проявление нежности, которое у нее вырвалось по глупости. Ей остается только надеяться, что он предпочтет держать подозрения при себе. В конце концов, Секунд Руфусу ничем не обязан.



За городскими стенами, когда дорога начинает спускаться под уклон к морю, Амара видит поджидающий их корабль. Его огромные паруса ослепительно сверкают в лучах солнца, а корпус судна выкрашен в красный цвет.

— У адмирала большой флот? — спрашивает Амара у Секунда.

Глава XХVI. 4 марта 2011 г. Пятница. День двадцать шестой.

— Пятьдесят кораблей, — отвечает он с гордостью в голосе. — Самый большой флот в империи. Вы увидите его, когда мы прибудем в Мизен.



Амара не отвечает, огорошенная перспективой ближайших нескольких дней. В Мизене она знает только двух человек: командующего флотом, который однозначно будет слишком поглощен делами, чтобы уделять ей много внимания, и Секунда, чье присутствие внушает ей значительное беспокойство. Она практически жалеет, что Руфус не едет с ней.

Утром, придя на работу, первое, что я увидел, это опечаленного Мехти, который бродил по комнате и чуть не плакал. В таком состоянии я последний раз видел его, когда он понял, что у Байрама один костюм стоит столько же, сколько он зарабатывает в течение двух лет.

В доках квадрирема[13] успела привлечь небольшую группу любопытных, а помимо них еще двоих знакомых. Юлия и Ливия стоят у причала в компании слуги, нагруженного сумками. Амара с преувеличенной радостью приветствует их обеих.

— Как чудесно, — говорит Юлия, обнимая ее. — Я настояла, чтобы Плиний пригласил тебя, я только надеюсь, что ты не слишком соскучишься по Руфусу.

–        Мехти, что такое? Опять кто-то от руки мои ценные мысли переписывал?

Заметив лукавый блеск в ее глазах, Амара догадывается: Юлия прекрасно знает, что это маловероятно.

–        Арслан, я пойму, если вы решите, что МИДу будет лучше без меня… Единственное, о чем я вас попрошу, – дайте мне месяц, чтобы я нашел себе работу, а то у меня не мама, не сестра не работают.

— Надеюсь, этого не будет, — замечает Ливия, недовольно морща нос. — Страдания по мужчине совершенно невыносимы. Женщине всегда следует наслаждаться мгновениями свободы. И никакой тоски по заточению.

–        Может, ты все-таки мне расскажешь, что произошло, и позволишь самому судить, без кого МИДу будет лучше?

Для вдовы это скорее неподходящее замечание, но Юлия только смеется.

–        Тут из французского МИДа пришло письмо, вот, почитайте.

— Полагаю, на вилле в Мизене нам будет чем себя занять, — говорит она. — Это необычайное место. Боюсь, после него Помпеи покажутся тебе пресными.

Прочитав письмо, я расхохотался. Писал начальник департамента, которому мы отправили письмо по поводу нашего диссидента. Мехти, судя по всему, ошибся и в письме обозвал его не Бернардом, а Бернадеттой. А подписался, подлец, именем, фамилией, а в скобках приписал «месье», а то мы не знаем, что раз Бернард, то месье. И только в постскриптуме приписал, что готов помочь и переговорить с до сих пор диссидентствующим товарищем.

— Дамы, если вы готовы, то прошу вас на борт.

–        Мехти, а как же ты мог ошибиться с именем? Ты же обычно десяток раз проверяешь каждую букву в именах и фамилиях.

Это не Плиний, а один из его моряков. Этот человек не имеет ничего общего с командой оборванцев на торговом корабле, на котором Амару привезли из Пирея в Путеолы. Напротив, он одет в форму личной гвардии императора.

–        Вы знаете, имена же мы всегда пишем на языке оригинала, и Word мне его имя подчеркнул, я щелкнул на проверку орфографии и выбрал самый длинный вариант из предложенных, у французов же четыре буквы читаются как одна, я и решил, что чем длиннее, тем лучше.

— Спасибо, — говорит Юлия, в то время как Амара только смотрит на него во все глаза.

–        Ничего, Мехти, зато еще никогда нам французский МИД так оперативно не отвечал.

–        Да, я тоже себя утешаю, что не ошибается только тот, кто не работает.

Подъем по деревянному трапу вызывает у Амары неприятные воспоминания, но, как только она оказывается на просторной светлой палубе, где ей ничто не угрожает, все мысли о путешествии в качестве груза испаряются.

–        Ну, это ты зря, вон, у нас Байрам не работает, а сколько раз ошибался?

–        В его отношении ошиблись только один раз, и только его родители – когда поженились, – это уже Тарана вмешалась.

— Как красиво, — выдыхает она. Моряк, который помог им подняться на борт, смеется.

–        Ладно, о Байраме или хорошо, или ничего. Во всяком случае, пока его нет.

— Враги Рима говорят нечто иное, когда наш красавец налетает на них со скоростью орла, — произносит он и отходит к Плинию, который, как теперь видит Амара, стоит на носу корабля и беседует с другим моряком. Даже с такого расстояния она отмечает, как сейчас он не похож на рассеянного ученого, каким Амара привыкла его видеть. Впервые Амара может представить, как он выглядел в свои молодые годы, большую часть из которых пробыл на военной службе в Германии.

Раздался звонок внутреннего телефона:

— Когда я путешествую морем, то всегда думаю о моем отце, да пребывает его тень в мире и покое, — вздыхает Юлия, облокотившись о деревянные перила. Ливия присоединяется к своей тетке, кладет руку ей на плечи и гладит ее. Этот жест на удивление интимный, и Амара сразу же вспоминает прикосновения Филоса.

— Твой отец также был на службе у императора? — спрашивает Амара.

–        Арслан, вас министр ждет у себя.

— Последний его пост был вместе с Плинием в Испании, Плиний тогда командовал кораблем прокуратора, — отвечает Юлия. — Мой отец великолепно разбирался в финансовом деле, именно так он получил свободу в Императорском суде, за много лет до моего рождения, разумеется.

Благодаря надписи в Венериных термах, нарекающей ее подругу «дочерью Спуриуса», Амара знает, что Юлия незаконнорожденная; возможно, ее мать была конкубиной, как и сама Амара теперь.

–        Сейчас буду.

— Я родилась, когда его жизнь уже клонилась к закату, — говорит Юлия. — Я рада, что он дожил до таких преклонных лет.

Когда весла поднимаются над водой, Амара хватается за перила. Она слышит крики, но не разбирает команды. Квадрирема медленно покидает порт, огибая колонну Венеры у входа в гавань. С такого близкого расстояния богиня кажется еще огромнее, и когда Амара поднимает взгляд, то испытывает иррациональный страх, что Афродита сейчас опустит гигантскую руку и раздавит ее, как муравья.

Еще через минуту я был в приемной министра, на ходу поправляя галстук.

Как только они оказываются в открытых водах, раздаются новые команды, весла резво и ритмично поднимаются и опускаются, и корабль быстро развивает потрясающую скорость. Ветер откидывает волосы Амары назад, и она еще крепче держится за перила.

–        Арслан, надеюсь, моя речь готова?

— К этому нужно немного привыкнуть, — замечает Ливия.

Амара боится выпрямиться и стоит ссутулившись у борта, когда к ним подходит Плиний. Он легко идет по палубе, не обращая внимания на качку. Амара усилием воли заставляет себя выпрямиться, не желая, чтобы он счел ее слишком нежной.

Плохой знак, министр начал говорить, даже не поздоровавшись, что говорило о его крайне плохом настроении.

Плиний не тратит время на приветствия, а просто указывает на удаляющуюся линию берега.

По-моему, я написал название и первое предложение его выступления:

— С моря открывается бесподобный вид на Кампанию, — говорит он, предлагая им взглянуть туда, куда он показывает. Повинуясь, Амара отрывает взгляд от сверкающей синевы, по которой они несутся на такой головокружительной скорости, и смотрит на берег. Земля движется не так умопомрачительно быстро, но Помпеи уже далеко, и Венера в гавани сильно уменьшилась.

–        Да, господин Министр, она практически готова, мне нужно немного времени, чтобы доработать ее и представить вашему вниманию.

–        Замечательно, в понедельник она должна быть у меня на столе.

— Те темные провалы на Везувии, которые вы можете наблюдать, — рассказывает Плиний, — одни из лучших виноградников в Италии. Местные садовники приучают лозы обвиваться вокруг тополей, они достигают самых высоких веток, поэтому с них крайне трудно собрать урожай. Я даже слышал, — добавляет он с улыбкой, так что Амара не понимает, шутит он или нет, — что сборщики урожая пытаются добиться, чтобы их погребальный костер и могила были оплачены по трудовому договору.

–        Конечно, господин Министр, обязательно.

— Я сомневаюсь, что опытный работник может упасть с тополя, если только он не слишком усердно дегустировал прошлогоднее вино, — замечает Юлия, и Плиний смеется.

–        И сводку, где будет указано количество мероприятий, которые мы провели за прошедшие с последнего Съезда пять лет.