Когда Раздрапендеревский принялся малевать круги и треугольники, не глядя вовсе на умилительную троицу (он был, разумеется, абстракционистом, как всякий, не способный прибавить к классическому наследию), у него отчего-то стали ломаться карандаши и кисти. Откуда ему было знать о гипнотизерском таланте Гонзасека?
— Нас может увековечить только народное предание, — подмигнул Чосек, утешая опростоволосившегося абстракциониста. — Передайте большой привет своей тете. Правда, я не был в Кракове, но, когда меня пригласят, непременно навещу этот город!..
Пан Гымза — о себе
Это всегда поучительно — послушать человека, если он рассказывает о своей жизни. Характер не растет на пустом месте, и когда понятно, на чем вырастает характер, тогда понятен и человек.
В один из дней рождения пан Гымза, изучавший как раз японские методы управления «человеческим фактором», пригласил к себе домой подсобный персонал, включая пана Дылю с товарищами. По обыкновению удачливых людей, весьма много о себе полагающих, он целый вечер рассказывал, как родился, как женился, как «вышел в люди», тем более что перед тем крепко-таки набрался браги.
— Ага, я учился. Мог стать академиком. Чуть не окончил университет. Во всяком случае посещал его полтора года, тогда это было бесплатно, и крестьянский сын считался ничуть не хуже сына какого-либо королевского министра.
— Был у него секрет, — добавила жена Гымзы, пани Ядвига. — Возьмет билет на экзаменах или зачетах, увидит, что все ему знакомо, как китайская грамота, подойдет к преподавателю и пошепчет на ухо. Ну, тот побледнеет или побуреет, кто уже как, наморщится и поставит трояк. Чтоб только отвязался.
— Вы великий человек, пан Гымза, — поощрял Чосек, уписывая пироги с капустой и фаршированный перец с чесноком. — Преподаватели, конечно, видели, с кем имеют дело, и не хотели лишней канители!
— Как бы не так, — качал головою пан Гымза, вспоминая. — Знаете, что я говорил на ушко этим нахалам, имевшим заработанные, а не купленные, как теперь, дипломы? Я говорил: «Не поставите трояк, воздух сию минуту испорчу так, что неделю не сможете проветрить». И показывал банку с тухлыми яйцами, присовокупляя: «И сам добавлю, я по этой части мастак!»
Пан Гымза раскатисто смеялся.
— Окончил на тройки первый курс, ну, а зимнюю сессию на втором завалил: банку мою украли, а желудок что-то забарахлил… Очень жалею: сидел бы теперь не с вами, неумытыми харями, а где-либо в парламенте, и меня показывали бы по телевизору как отца беспризорной демократии. От докучливых избирателей отбивался бы мой помощник, говоря, что я в Чикаго или Чатануге, а бесплатная секретарша чесала бы мне перед сном пятки.
— Я думаю, если бы вы и в парламенте применили свой метод, то сделались бы спикером или того больше, — двусмысленно сказал Чосек. — И в премьеры можно было бы прицелиться, несколько сменив анкетные данные. Они ж там, как коты, дремлют, и если создать творческую атмосферу, будут голосовать, как миленькие!
— А вот я сейчас возьму да и тряхну стариной, — внезапно пообещал пан Гымза, отчего-то багровея. — Проверю, на что я еще способен!
— Имейте в виду, он и меня таким макаром в первый раз в кино повел, — скороговоркой проговорила пани Ядвига. — Не пойдешь, сказал, гудок на всю улицу подам и тебя опозорю! — Она достала из сумочки прищепку, защемила свой нос, прогнусавив, что уходит к соседке и вернется только к ужину следующего дня.
— Испугалась, — подмигнул пан Гымза, когда пани вышла из столовой. — А мне захотелось открыть еще жбанчик браги. Эта язва ни за что не позволила бы, — жадная. В любом деле, ребята, нужен свой метод!..
В кооперативе «Лимончик»
Председатель этого кооператива Бабэльмандебскеричевский, при старой королевской власти восемь раз судимый за спекуляцию и мошенничество, восемь раз досрочно освобождавшийся из мест заключения и семь раз менявший паспорт, удлиняя каждый раз свою фамилию, пригласил однажды Чосека на работу.
— Я загримирую тебя под сингапурского попугая, ты будешь висеть в клетке и говорить нужные слова, склоняя клиентов к сговорчивости! Теперь надо работать наверняка: если посадят, бесплатно, как прежде, только качая права, уже не выберешься, потребуется огромная взятка!..
Ситуация была сложная, сумму пообещали изрядную, и Чосек подписал контракт. Это случилось в отсутствие пана Дыли.
Через неделю от него пришло письмо, написанное особыми крючками, которые мог разобрать только Гонзасек: «Мой шеф продает иноземцам Жигули, но не автомобиль, а горы возле Волги, и я целыми днями внушаю президенту Волжской республики, что он будет утоплен, если не поставит своей подписи под документом, разрешающим сделку…»
Потом пришло еще одно письмо: «Карты раскрыты: накоплений не будет, с меня вычли за брань и за еду».
И, наконец, третье письмо: «Гонзас, уговори Дылю, купите поросенка. Назовите его «пан Бабэльмандебскеричевский». Когда я вернусь, я зарежу его своими руками! Гад повторяет, что свобода в обществе — это необходимость работать на таких типов, как он!..»
Чосек появился через месяц страшно исхудавший. Он махал руками и кукарекал, плевался и рассказывал низкопробные анекдоты. Друзья лечили его целый год, и он едва-едва вошел в норму.
— Самое скверное, ребята, — быть чужим попугаем, — повторял он после, вспоминая кооператив «Лимончик». — Если бы все знали, какая свобода воспоследует, нынешнее господство лямзелей и слямзелей было бы невозможно…
Чосек делает бизнес
Гымза не раз говаривал такое, во что никто не верил, но что потом и осуществилось: «Мы пойдем навстречу близоруким пожеланиям массы и установим высокую стоимость самой искусной рабочей силы. Однако под предлогом борьбы с гультаями введем тут же безработицу и резко сократим количество рабочих мест, так что ишачить каждому придется в десять раз больше, чем теперь!..»
Чосек, работавший у пана Гымзы, не раз слушал эти откровения и тосковал. Особенно горько стало, когда он узнал, что Гымза записался в какую-то партию, выставил свою кандидатуру в городской магистрат, и выборщики, знавшие или слыхавшие, что Гымза прохвост и негодяй, отдали большинство голосов именно за него.
— И как это вы собрали больше всех голосов, хотя как знаменитого политического деятеля вас пока знают немногие? — прикинувшись пиджачком, спросил Чосек.
— А, эти дурни? — рассеянно ответил пан Гымза, подписывая какие-то счета. — Они ошалели от жажды богатств и умопомрачительной свободы, которую им внушили газеты. Они не соображают, что есть еще другие богатства, которые у них были и которых теперь у них не будет… Они еще десять лет будут голосовать за всякого, кто пообещает им «красивую» жизнь. И богатый теперь получит больше голосов, нежели бедный. Как рассуждает обыватель, не зная кандидатов? Раз этот сумел разбогатеть, стало быть, башковит…
Чосек исполнял, в основном, только личные указания пана Гымзы, носил кому-то письма и свертки и забирал от кого-то письма и свертки, следил за постройкой новой гостиницы, которую затеял Гымза, едва обосновавшись в городском магистрате. Ради этого были снесены три густонаселенных дома, жителей перевели в бывшие казармы королевского конного полка, а потом казармы продали каким-то типам из Польши, не говорившим, правда, по-польски ни единого слова.
Чосек каждый день торчал на стройке и докладывал пану Гымзе, как продвигается дело.
— Мне не нравится моя работа, — однажды признался он хозяину. — Получается, будто я шпионю. Я докладываю, а вы кнутом гоняете людей.
— Правильно, — сказал пан Гымза. — Это при прежнем режиме считалось доносом. Теперь это называется иначе — рациональное ведение хозяйства.
— Отныне я не буду делать работу, которая вяжет петлю другим людям. У меня сердце болит.
— Да ты, оказывается, осколок старого режима! — поднял брови Гымза. — Зачем думать о других? Они обязаны думать о себе сами, в этом вся сущность свободы, которой добивался народ!.. Хорошо, если мне не потребуется работник на кухне, сегодня же получишь расчет! Я профсоюзов не держу: кто не доволен мною, того коленом под зад!
На следующий день Чосека поставили мыть и чистить посуду. Жена Гымзы, пани Ядвига, сказала:
— У нас подох поросенок, освободилось скотоместо. Пойди на базар и купи нового поросенка.
— А сколько он стоит?
— Вот тебе деньги. Он стоит ровно столько. Дороже не покупай, а если сэкономишь, получишь десятую часть от экономии.
Пан Дыля в то время хворал, и Гонзасек был не у дел, так что лишиться вовсе куска хлеба было рискованно, и Чосек отправился на базар.
Подойдя к базару, он увидел мороженое с орехами…
И вот — ряды, где продают поросят. Но Чосек уже решил во что бы то ни стало сэкономить. Конечно же, не ради кошелька Гымзы.
Поросята стоили точно ту сумму, которую получил Чосек. Но он не поленился, обошел всех торговок и, наконец, увидел рябого заморыша без глаза.
— Без глаза и родился, — сказала старуха-крестьянка. — А стоит столько же, потому что неприхотлив и метить не нужно: черно-белого издалека видать.
Чосек уговорил крестьянку скинуть три рубля. На эти деньги он и купил для себя и своих друзей три порции мороженого с орехами. Тогда еще держались такие цены.
К вечеру Чосек принес поросенка. А через час его вызвал пан Гымза.
— Ты нанес мне большой ущерб: купил паршивого поросенка! Он не стоит отпущенной тебе суммы!
Чосек хотел было уже признаться, полагая, что и на базаре хозяин держит осведомителей, но в душе все заупрямилось: получать миллионные доходы и занудливо подсчитывать копейки? «Какая же жадина!..»
— Пойми, я не из-за жадности, я ради порядка: где нет счета копейкам, там не нарастут тысячи!
— Все верно, пан Гымза, хотя копейки считаю я, а тысячи идут тебе. И все же поросенок стоит своих денег. Во-первых, его метить не надо. Во-вторых, он неприхотлив и ест не хапом, а сосом, что увеличивает мясистость.
Пан Гымза впервые услыхал такое и озадачился.
— Все равно, — сказал он. — Я вычту из твоего заработка три рубля! Поросенок слеп на один глаз!
— Хозяин, — вскричал Чосек, — у меня ежемесячно делают вычеты! Что, разве поросенку нужно читать «Московские новости»? Одноглазый поросенок более застенчив, меньше суетится и быстрее набирает вес! Кто меньше знает, тот лучше работает, разве не вы повторяли это, застав меня однажды за чтением книги?
— Так, — кивнул пан Гымза, — но одноглазый поросенок может упасть в канаву и поломать ноги. И потому я обязан проучить тебя!
Чосек спасает Булькина
У пана Гымзы работал некий Булькин, слесарь — золотые руки.
Увидев, что Булькин сделался хмурым и молчаливым, Чосек спросил:
— Что стряслось, Булькин? Говори, помогу, потому что вижу: ты честный человек.
Булькин оглянулся по сторонам, показал рукою, что в его брюки, купленные некогда по размеру, можно спрятать еще ягненка. Оттянул ворот рубахи:
— Покупал, ворот был тесный, а теперь…
— А теперь шея, как у гуся, — сказал Чосек. — Ты, я вижу, голодаешь?
— Да, — признался Булькин. И снова оглянулся. — Попалась мне жена, женщина, в общем, хорошая, но панически боится голода и гражданской войны. Говорит как-то, с месяц назад: «Коль, поставь замок на холодильник, а то сын Вовка в холодильник залезет и замерзнет. Случаи такие были, я сама читала». Ну, мне страшно за Вовку, еще дурачок, три годика всего, я замок поставил и ключ супруге передал. А она теперь меня в холодильник не пускает. Товары нормирует… Правительство нормирует, пан Гымза нормирует, жена нормирует, — погибаю.
— Так ты сними замочек-то. Хочешь, я сам сниму?
— Нет, — говорит Булькин. — Не хочу жену обидеть. Человек она, в общем, хороший.
— Ну, что за люди, — удивился Чосек. — Черта перед собой увидят, а в святости и ему не откажут!.. Давай сделаем так: я в холодильник залезу и оттуда лекцию прочту твоей Марусе.
— Как же ты в холодильник проникнешь?
— Очень просто: заверни меня в пакет. Скажи жене: это пану Гымзе крольчатину передали, схорони до утра, мне за нее деньги получить надо. Завоняет крольчатина, двести рублей потеряем…
Сделал Булькин по слову Чосека. Всю ночь Чосек пролежал в холодильнике, а утром жена Булькина развернула пакет.
Чосек и спрашивает:
— Как тебя зовут, красна девица?
Та побледнела и дверку захлопнула. А потом то ли усомнилась, то ли любопытство взяло: опять открыла холодильник.
— Ты жена Булькина?
— Жена. А ты кто?
— Я смерть его. Пришла его забрать.
— Пощади! Ты же осиротишь его сына и меня сделаешь вдовой! Он же совсем молод!
— Пожалуй, и молод, но организм его истощен. Завтра он помрет от истощения.
— Что же делать? — испугалась женщина.
— Единственный выход: каждый день ставить на стол мясо. Чтоб Булькин ел и приговаривал: «Ем смерть свою!»
— Так ведь денег нет. Все, что имеется, — шуба и обручальное золотое кольцо, купленное еще при старом режиме.
— Продай шубу и кольцо! А то заберу Булькина!.. На следующий день женщина продала шубу и купила говядины: то-то обрадовался Булькин!
— Слушай, как же ты в таком холоде высидел и не околел?
— Высидел: новая демократия закалила. Ради друга чего ни сделаешь?
Голос с неба
Рассказывают и такое, хотя в это трудно поверить. Шел однажды пан Дыля с братьями по сельской дороге. Светило солнце, и небо было чистым. И вдруг сразу собрался дождь, и грозовые тучи наползли отовсюду. Половина пространства лежала как бы в сумерках, а другая неестественно светилась, хотя солнце исчезло.
И вот взвихрилась пыль, закружилась столбом и раздался ясный, твердый голос: «Ты одинок и нищ, человек, потому что отделен от Природы другими людьми, действующими от дьявола. Ты безутешен и попираем, потому что лишился Отечества, — находники правят в твоей Земле! Но тебе не осознать печаль: ты слушаешь, а не слышишь, глядишь, а не видишь, говоришь, а не понимаешь! Парализовали тебя суеверия. Дьявол переваривает тебя в своей слюне, и пасть, в которой пропадаешь ты, — страхи за завтрашний день и рубль, сделавшийся последним кумиром! И все же ты добьешься и счастья, и радости, едва вспомнишь сто раз повторявшееся тобою, что общество только тогда и заживет совершенной жизнью, если станет столь же свободным и согласованным в своих частях, как вольная Природа, или как тело совершенного человека, где и глаза, и мозг, и руки, и сердце — все подчинено единому замыслу, который сопрягает душу мироздания с каждой душою. Преобразованная на новый лад древняя община спасет, сбережет и успокоит тебя как колыбель человеческого единения и совести и условие действительной свободы, но ты об этом не ведаешь, впавший в психоз под кнутами дьявольской пропаганды, не видящий действительных проблем бытия за ложной пеленою губительного наваждения. Чтобы прожить достойно, без ежедневного плача и зубного скрежета, не поклоняйся мертвому, лишенному дыхания и роста, но поклоняйся живому, дающему и питающему жизнь! Кто говорит, что он посредник между богом и человеком, тот преступник! Кто затесался посредничать между властью и подчиненными, — негодяй! А кто посредничает между творцом и потребляющим его продукт, тот грабитель! Твоею заботой приблизится будущее, которое проклянет тех, кто помыслы о себе не простирает на всех, а помыслы обо всех не простирает на себя и своих близких! Каждый народ да управляется лучшими из народа, а нарушение заповеди множит бедствия и трагедии, грабит и ссорит народы, вместо того чтобы сближать и скреплять их. Глядите, управляются ли народы, в которых больше всех барабанят о правах для меньшинств, представителями других народов? Мира требует душа живого, и этот мир дает лишь Природа, а человек, забывший, что она всему начало, не дает мира! Повторяйте же мои слова трижды в день, и в урочный час разверзнется перед вами вся Правда и великая Тайна станет доступна!..»
Эта речь прозвучала за несколько секунд. Голос умолк, столб пыли упал на дорогу, а пан Дыля все стоял в недоумении и не ведал, как истолковать случившееся.
— Слышали ли вы Голос?
— Да, — кивнул Чосек, — слышал, и могу повторить услышанное. Как огненные гвозди, слова пробили душу, и сейчас я просветлен, будто ступаю вслед за незримым пророком. Он впереди, а я — за ним, и мне ничто уже не страшно.
— И у меня такое же состояние, — прибавил Гонзасек. — Большего блаженства я не испытывал ни разу в жизни!
— Кто же говорил с нами? — задумался пан Дыля. — В мире есть зримое и незримое, и незримое больше, чем зримое, невидимое сильнее, нежели видимое. Я не верю в сверхъестестественную силу, но верю, что наши знания ничтожно малы в сравнении с нашим невежеством.
— Возможно, кто-то, знающий больше, чем мы, сделал так, что звуки его речи без ущерба в громкости и ясности перенеслись на огромное расстояние, — предположил Гонзасек. — Но каково же в таком случае моральное могущество этого человека, если он сумел вызвать дождь и грозу!..
И тут, в самом деле, началась гроза и хлынул дождь, но ни единая дождинка не упала на друзей, пока они стояли на прежнем месте…
Критика за глаза
Гонзасек принес откуда-то заграничный журнал с фотографиями политических деятелей.
Чосек принялся разглядывать фотографии и вдруг расхохотался.
— И это люди, которые управляют другими людьми? Да здесь нет ни единого, который был бы способен управлять!
— А играть роль? — спросил пан Дыля, не поднимая головы. Он чинил обувь своих друзей. — Управляющие, которых мы видим на сцене, и управляющие, которых мы не видим, но которые дергают за веревочку и подсказывают суфлеру, — это две большие разницы. И все равно, Чосек, твой смех кажется мне непочтительным.
— Может быть, я заслуживаю осуждения, — согласился Чосек, — но я сделался легкомысленным не по своей вине. Когда я был неопытен и зелен, мне внушали: уважай этих людей, это наши вожди! Но шло время, и одни вожди изобличали других в глупости и авантюризме. И, разумеется, пришел день, когда не только я, но и множество других увидели в каждом из новых вождей глупцов и авантюристов… Ты как-то спросил, отчего у нас стали мало уважать стариков. Отвечу: по той же самой причине, ведь большинство наших вождей были стариками, не достойными уважения. Так безответственная голова чинит больше беды, чем безответственные руки… Вот какие связи существуют в государствах и обществах: прицелишься в дурачка, попадешь в умника. И кто владеет тайнами всех связей, тот управляет и управляющими… Извините, в журнале я вижу лишь несколько человеческих типов: тщеславцы, алкоголики, сластолюбцы, еще экзекуторы, которые за робость сказать «нет» князю какой-нибудь Комаринии нещадно секут своих домашних и подданных. Есть еще так называемые гурманы, готовые за подарки языком вылизывать бегемотов. И кто только подбирает наших вождей, оставляя каждый раз безголовой нацию? Кто расчислил и приготовил шаблоны?
— Вот ты за спиной хихикаешь, — урезонил пан Дыля. — Если бы ты был вполне честным, ты сказал бы о своем мнении с трибуны!
— С какой трибуны? С этого ящика, который заменяет нам стол? Трибуны не дают тем, кто хочет сказать правду! Это только выживший из ума Дундук Дундукович терял время на выслушивание правого и виноватого!.. Все честные — в каталажках или без работы!
— Оттого и в каталажках, что шушукались по углам, а не выходили на улицы огромною, непреклонною массой с единой волей! Народ, который настолько не организован собственными интересами, что не может внятно выразить их, — всего лишь население, уплачивающее подати!..
О законах зрения
Когда Лямзель и Слямзель с помощью подкупа и измены прогнали короля, некоторое время они царствовали попеременно в качестве президентов, но поскольку народ не привык к президентам и считал их уполномоченными иноземных дворов, президентов объявили королями-президентами.
Короли-президенты различались лишь именами, все они были охочи до путешествий, привычны к микрофонам и умели собирать налоги: казалось, будто уже все шкуры сняты, но приходил новый король-президент, и ему удавалось, весело объезжая райские кущи через сто дней после своей отставки по здоровью, снять новую шкуру, — фокус-покус!
Первый король-президент отличался тем, что регулярно позволял «похищать» свою корону. После «похищения» начинался трам-тарарам: правительство било во все колокола и объявляло розыск с выплатой миллионного вознаграждения. И вскоре корону «находил» кто-либо из родственников короля-президента, и народ, понятное дело, очень ликовал.
После очередной «пропажи» случилось Гонзасеку ожидать хлеба в очереди перед магазином. Огромная толпа гудела и волновалась. Но не о хлебе насущном.
— Не везет нашему славному королевству, — громко выступал некто в шляпе и темных очках, — бывшие прихвостни старого режима систематически воруют корону, так что правительству просто некогда заниматься конкретными заботами о гражданах! Но, слава богу, корона теперь отыскалась и перспективы снова открылись! Теперь процесс пойдет!
— Корона — символ нашей свободы и залог демократии, — поддакивал другой в кепке с вороватыми глазами. Он чесал как по писаному, слово в слово повторяя некоторые фразы предыдущего выступальщика. — Пропадет корона, пропадет все население! И процесс остановится!..
Гонзасек не выдержал глумления.
— Как не стыдно вешать лапшу на уши? Корона «пропадает» лишь для того, чтобы у нас была тема для общих разговоров, помимо отсутствия хлеба в магазинах! Разве не понятно, отчего корону каждый раз «находят» родственники и прихлебатели королей-президентов? Это их бизнес!
Гонзасека поколотили и прогнали из очереди мордатые дяди, которые, как он приметил, стояли молча во всех очередях, но ничего никогда не покупали. Именно они и обозвали его «красно-коричневым врагом народной свободы». И никто не вступился.
— Поделом, — с усмешкой прокомментировал пан Дыля, когда расстроенный Гонзасек вернулся домой и рассказал о случившемся. — Еще раз убеждаюсь в том, что разум дан человеку не для того, чтобы видеть вещи такими, какие они есть, а для того, чтобы видеть их такими, какими хочется видеть. А хочется видеть, как правило, такими, какими их делает ежедневная пропаганда. Люди не замечают, что и штаны, и мысли носят по моде, которую фабрикуют продавцы товара и ловцы душ. Ты все это не учел, Гонзасек, и потому пеняй только на самого себя!..
Булочка с маком
Когда вполне выявилось, что все обещания королей-президентов оказались пустым звуком и кому-то, возможно, придется держать ответ за обманы, очередной король-президент объявил, что до глубины души возмущен безответственностью правительства и отныне встает по отношению к нему в оппозицию.
— Да разве же не он сам и направлял действия правительства? — недоумевал Чосек.
Но люди ходили по улицам и кричали:
— Да здравствует наш демократический король-президент!.. Как показывают опросы общественного мнения, все жители страны одобряют его позицию!..
— Ничего не понимаю, — пожимал плечами Чосек.
— А что здесь понимать? — пробурчал пан Дыля. — Каждому из этих горлопанов дали на булочку с маком, вот они и стараются. Что они думают на самом деле, никого не интересует.
— Я так давно не ел булочку с маком, — мечтательно заметил Гонзасек. — Может, и мы прогуляемся по улицам? Все равно события будут развиваться так, как они задуманы лямзелями и слямзелями.
Пан Дыля осуждающе крякнул.
— Мошенники всегда делают счет без хозяина! Все, действительно, будет развиваться так, как задумано негодяями, если мы с этим согласимся!..
Охота за Чосеком
В другой раз неугомонный Чосек, роясь возле городской свалки, нашел в земле толстенный кабель. Он обкопал его, надеясь поживиться, и тут ему показалось, что кабель действующий. А поскольку перед этим он нашел наушники с весьма любопытным приспособлением, то и подключился к кабелю.
— Алло, алло, — кричал голос. — Отчего треск? Не кажется ли вам, что нас могут подслушивать? Идет утечка энергии! Это недопустимо, шеф! Должны быть гарантии! Ваш народ не вынесет больше фиглей-миглей за своей спиной!..
— Кто говорит? — не удержался наивный Чосек.
— Говорит президент Демократического Налогового Звездного Союза. С кем имею честь?
— Меня зовут Чосек. Для вас, господин президент, — пан Чосек. Не могу ли я за небольшое вознаграждение предложить вам какие-либо услуги? Могу сдать в аренду перочинный ножик или леску для рыбной ловли!
— Гм, гм… Как вы попали на связь, пан Чосек?
— Я рылся на свалке, господин президент. Точнее говоря, искал деталь для велосипеда, который мы собираем и хотим продать. Не хватает только руля. Но педали еще послужат пару сезонов. Не желали бы вы приобрести? Вам устрою со скидкой!..
В трубке послышалась возня, сердито разговаривали, зажав трубку рукою. Несколько раз произнесли: «Какой-то идиот!»
Чосек, конечно, понял, что это по его адресу, но не подал и виду, зная, как опасно в новой эпохе заикаться о личном достоинстве при пустых карманах.
— А вы не слыхали предыдущего разговора, пан Чосек?
— Разумеется, слыхал, — нарочно сказал Чосек, смекнув, что наклевывается кое-какая компенсация. — Могу повторить слово в слово на митинге трудящихся!
— О!..
— Но я готов сделать вид, что ничего не слыхал, если… Мало ли о чем могут говорить старые приятели?..
— Вы, пан Чосек, сказали: если… Если что?
— Если вы купите велосипед без руля! Вам ведь достать новенький руль, что мне плюнуть… Согласны?
— Беру велосипед за сто тысяч рублей!.. Где вы сейчас находитесь? Сообщите координаты!
— За координаты прошу хотя бы килограмм бананов. Для моих друзей.
— Ящик панамских бананов!..
Чосек объяснил, где находится. Его попросили подождать минут тридцать — сорок, и он дал согласие.
Присыпав землей и разным строительным мусором секретный кабель и спрятав наушники в карман, Чосек сел на камень, весело насвистывая.
Вскоре показались пан Дыля и Гонзасек.
— Друзья, у нас сегодня счастливый день, — объявил Чосек. — Нас ждут бананы и куча денег, на которые мы организуем общину благородных и свободных людей. Мы будем держаться вместе и никому не дадим себя в обиду.
И он рассказал обо всем, что произошло.
— Все так и будет: и бананы, и община, если мы останемся в живых, — вздохнул пан Дыля. — Что ты наделал? Ты сунул нос в осиное гнездо… Глупый, глупый, разве можно встревать в одиночку в большую политику? Да это сплошь тайна, сплошь надувательство и кровь!..
Не успел он договорить, как в воздухе появился вертолет.
— Прячьтесь! — крикнул Чосек. — Я заварил кашу, я и расхлебывать ее буду!
Пан Дыля и Гонзасек тотчас присели за разбитой чугунной ванной.
Между тем вертолет приземлился, из него горохом высыпались солдаты в незнакомых пестрых комбинезонах и желтых беретах.
— Руки вверх! Ты Чосек?
На Чосека глядело несколько автоматных стволов.
— Да, меня зовут Чосек. В чем дело, джентльмены?
— Тебя вызывают для беседы. Пойдем, айда!
— А где деньги и бананы, которые мне обещали?
— Не рассуждать! — заорал офицер и пнул Чосека кованым ботинком.
Чосек взлетел вверх и приземлился за сломанным железобетонным перекрытием. Ему не было больно, но стало обидно: опять обманули! Не долго думая, он выхватил рогатку, заложил кусок щебня и саданул в глаз офицеру, в удивлении и страхе пытавшемуся определить, куда делся пан Чосек.
— Огонь! — заорал офицер, сгибаясь от боли. Солдаты открыли бешеный огонь из автоматов, стреляя куда попало.
Тем временем Гонзасек добрался до вертолета, прошмыгнул в него, не замеченный пилотами, которые вели с кем-то переговоры по рации, нашел в помещении для десантников подрывное устройство, привел его в действие и выбрался наружу.
Взрыв потряс окрестности. Вертолет был полностью выведен из строя. Все пилоты контужены.
— Бежим!..
— Международный скандал, — качая головой, подытожил пан Дыля, когда друзья укрылись в безопасном месте. — И ради чего?
— Вот именно, — шмыгнув носом, сказал Чосек, — бананов пожалели!..
Инопланетяне
Пришел день, когда пан Дыля и его товарищи уже почти не передвигались — так они изголодали.
— Ну, вот, брат, — произнес Чосек, обращаясь к пану Дыле, — хоть ты и произведен указом короля в графы, умрешь, как обыкновенный холоп Демократического Налогового Звездного Союза!
— Послушайте, — вдруг промолвил Гонзасек, не подававший голоса уже несколько дней. — А не устроить ли нам напоследок маленький театр? Люди говорят: «Помирать, так с музыкой!» Отчего же нам и не заказать музыку? Или мы мало делали добра? Один пан Дыля раздал людям миллионы рублей!
Гонзасек попросил своих друзей встать, довел их до первой попавшейся деревни и постучал в первую попавшуюся хату.
Отворила старуха.
— Входите, коли есть дело!
— Дело как дело: кишка есть захотела, — сказал Гонзасек.
— Извините, но я вас не выручу, — ответила старуха, — у самой с голоду живот подвело. Какие-то лихие люди обещали помочь, да вот потаскали со двора последних кур и козу мою увели, а полицейский урядник только посмеивается: «Блажишь, баба, не было у тебя ни утя, ни порося!»
— Ты выслушай нас, мамушка, будешь и сама сыта, и нас на ноги поставишь!
— Послушаю, — кивнула старуха. — Только чтоб все по совести. Мы такие уж люди, что все хотим по совести, если даже и бессовестные кругом.
— А мы по совести, только по совести! Взгляни на нас и скажи, точно ли мы такие люди, как остальные?
— Кто ж вас знает? Может, и такие. Может, иные… Кажется, не нахалы, в чужой горшок не лезете, чтоб о часах справиться.
— Так вот, слушай: мы прилетели с Марса! Планета такая. Инопланетяне мы!
— Ну и что? — даже не удивилась старуха. — Только бы не паразиты-бездельники. Инопланетяне — тоже существа живые, им тоже хлебушка пожевать хочется.
— Мы могли бы кой-чему научить земных людишек-то, — сказал Гонзасек. — Но у нас авария, хотели бы прежде получить кой-какое вспомоществование.
— У всех ныне авария, милые мои инопланетяне. Помощи, конечно, не дождетесь, нынче новые времена, надо кругом на лапу давать, а вы, как видно, барахлишком-то не шибко отягощены. Ну, а поучить наших лопоухих, конечно, стоило бы, да ничего у вас не выйдет: им газета все думалки поотрывала. У них грыжа в башке: к телевизору липнут, а в зеркало на себя глядеть уже не умеют.
— Неси, мамушка, самовар, какой есть в хате, и учись, как надо дела делать!
Принесла старуха самовар, старинный самовар из белого листа и причудливыми закраинами и ножками, с фасонистым краником и высокой трубою.
Поставил Гонзасек самовар на дворе и говорит Чосеку и пану Дыле:
— Полезайте в самовар и действуйте по обстановке, когда приедет местное начальство… А ты, мамушка, накинь платок и иди к своим начальникам. Скажи, упало что-то с неба во двор, а там существа и умеют по-нашему балакать.
Она и пошла. Старуха себе на уме, ей интересно, забавно, что выйдет. Приходит к комиссару волостного совета. Важный-преважный мужик, из города присланный, из часовщиков или фотографов. Но в кожаной куртке по примеру всех комиссаров. И псевдоним у него, хитрее не сочинить — Начальников.
— Чего приволоклась, чего докучаешь? Пенсии тебе не прибавлю и досок на гроб не выпишу: пошли все доски ныне на газетную бумагу да за границу поехали: людям валюта нужна!
— Не туда оглобли выворачиваешь, начальник! Научился по-нашему трепаться, а все равно жизни нашей не знаешь: репу сеют или сажают, ась?.. Ко мне во двор влетела серебряная труба, а в ней эти — инопланетянцы. По-нашему лопочут, в контакт вступить желают.
Комиссар, из города присланный, засмеялся и стал далее чай пить, как и пил.
— Не отбивай склянки, сивая, никаких инопланетянцев не существует! Это все брехня — ради успокоения народа! Раньше на умного хозяина надеялись, а теперь только инопланетянцев подавай!
— Тут один из них незримо приковылял за мною, — объясняет старуха.
И — вошел Гонзасек. А он же глазастый: гипнозом водит, как паяльной лампой.
— Вылитый прокурор, — пробормотал комиссар и сразу обмяк. Даже нездорового духа напустил.
— У меня инструкция, — закончил, встав по стойке смирно, руки по швам. — Сдаваться на милость только этим… с валютой!.. А пришельцев из космоса или еще откуда перебить: если они жизнь на земле сделают раем, куда же тогда денутся черти?
— Не пытайтесь химичить, — сказал Гонзасек. — Перебить нас невозможно, потому что мы сильнее! И прилетели просить менее развитых собратьев по разуму наметить площадку для приземления наших космопланов через 17 лет! Размер площадки 10x10 километров!.. Ответ ожидаем в течение пяти часов, после чего примем решение остаться здесь до прилета наших или улететь с помощью модуля!
— А раньше ваши могут прилететь?
— Не могут. Все рассчитано, полетом управляют машины…
Едва Гонзасек отправился со старушкой к ее дому, обалдевший комиссар, потеряв важность и сонный вид, принялся звонить в столицу.
— Алле, — орал, — алле! Соедините меня с советником-пажем Музодвоновым! Немедленно!..
Что он там наплел и что ему ответили, не известно, но через час красный, как рак, волостной комиссар явился к старухе с полицейским и десятком доброхотов из мужиков, набравшихся для храбрости и с дробовиками.
Старуха молча показала на самовар.
— Модуль-то, модуль эти конспираторы придумали по типу земного самовара, — шепотом сказал волостной комиссар. И внезапно рявкнул: — А ну, вылазь по-одному! — И наставил табельный бельгийский пистолет, известный в народе под названием «слуга демократии».
Первым из самовара выбрался пан Дыля. Ретивый комиссар всадил в него три пули, но пан Дыля только чихнул от пыли, подкрутил усы и сказал с иностранным акцентом:
— Еще раз такое себе позволишь, неучтивый житель Земли, взяточник и казнокрад, выверну наизнанку вместе с потрохами!
Комиссар затрясся, выронил оружие и пустился наутек, а за ним полицейский и доброхоты из числа высокосознательных при любой власти мужиков. Чосек лихо свистнул им вдогонку, и они прибавили скорости.
— Ничего, видимо, не выйдет, — вздохнул пан Дыля, продырявленный, как оказалось, всего единственный раз и то у самого ворота свитки. — Нашим новым комиссарам проще предложить страждущим пулю, нежели кусок хлеба и глоток воды!
— Пойдем, ребята, отсюда, — согласился Чосек. Но старуха внезапно уперлась:
— Куда же вы, куманечки, собрались? Не пущу! Да они припрутся сейчас с дарами, наши-от начальники, и станут мести лисьими хвостами! Видали, как улепетывали? Это же жабьи души: когда сильнее, сердце иголкой колоть будет, а если слабее, на брюхе поползет!..
Послушали они старуху. И точно: не прошло и часа, как на дороге показалась депутация во главе с волостным комиссаром, впереди которого шли девушки в национальных одеждах — несли хлеб-соль.
Войдя во двор к старухе, все почтительно сняли шапки, и комиссар начал (по бумажке) нетвердым голосом, путаясь и повторяясь:
— Дорогие инопланетяне! Мы рады приветствовать вас на гостеприимной земле нашей волости! Надеюсь, все вопросы будут решены мирно в свете указаний господина Музодвонова! Мы нуждаемся в присмотре со стороны цивилизованных существ и крупных капиталовложениях в наш кирпичный завод! Желательно в валюте и наличными! Сейчас мы предлагаем вам перейти в развернутый на базе моего личного дома профилакторий, позволив взять на некоторое время для исследований по линии наших заморских союзников модуль вашего спустившегося аппарата!
Гонзасек выступил вперед и сказал (с акцентом, разумеется, зная, как чувствительно ухо забитого народа к иноземному акценту):
— То, что мы здесь слышим, вынуждает нас стыдиться за тех, кто не чувствует позора своего положения! Вам нужны не капиталовложения в валюте, но память о том, что вы люди, потерянная ныне память. Вы должны вспомнить о собственном разуме и своей природной морали. Вот истинные двигатели всякого развития! Вы нуждаетесь в смазке заржавевших душ при помощи гордости и достоинства. Где честь, там и энергичный ум, а где энергичный ум, там и достаток!.. Основная часть прибывших на планету Земля пока находится на орбите и защищена от непосредственного наблюдения холодной плазменной оболочкой… Наш модуль, модифицированный под знакомый землянам са-мо-вар, потерпел небольшую аварию, но мы уже запросили необходимые блоки. Вы проявили такой интерес к модулю, что мы готовы его продать. Для расчетов с землянами, которые оказывают нам помощь. Нам нужно некоторое количество бумажек, называемых руб-ля-ми, хотя этот мусор не имеет непосредственного отношения к высотам развития.
— Десять тысяч? — волнуясь, предложил волостной комиссар.
— Это много или мало? — спросил Чосек.
— Через несколько дней мы добавим!
— Согласны, — сказал Гонзасек, переглянувшись с паном Дылей. — Но есть одно обстоятельство: модуль радиоактивен, грузить его необходимо при помощи робота. Впрочем, если у вас нет робота, мы погрузим его сами. Завтра. А пока пусть все живые существа удалятся на расстояние в двести метров. За исключением этой старушки: мы сделали ее нечувствительной к радиоактивным излучениям.
Толпу тотчас выдуло со двора, — она остановилась полукругом метров за триста.
Комиссар отвел «инопланетян» в свой дом, где они привели себя в порядок, плотно поужинали и легли спать.
Ночью разразилась гроза. Случился ужасный ливень. Пан Дыля растолкал друзей и сказал:
— Чует мое сердце, ребята, что завтра нас возьмут тепленькими. Сюда едет высокое начальство с большой свитой. Пора сматывать удочки!
Так они и поступили, прихватив с собой хороший запасец снеди.
Вокруг дома шныряли доверенные лица местного комиссара, но провести их не стоило большого труда.
— Зайдем к старушке, оставим ей кое-какую сумму, — предложил Дыля.
Они зашли к старухе и дали ей половину из полученных денег.
— Мне жаль расставаться с вами, товарищи, — сказала, посмеиваясь, старуха. — Чует сердце, не видать мне больше моего самовара. Но черт с ним, с самоваром, прибавил бы только случай ума нашему новому начальству!
— Не уверен, — сказал Гонзасек. — Прощай, мамушка, может, и свидимся еще!..
И приятели скрылись во мраке ночи…
В гостях у Минервы
Однажды друзья посмотрели фильм про мушкетеров. Старинный фильм, снятый еще при отце старого короля.
— Да мы способны на более достойные подвиги! — вскричал пылкий Чосек. — Они искали личную выгоду, а нам ничего не нужно, кроме блага Отечества!
— И корочки хлеба, — мрачно добавил пан Дыля.
— И чашечки молока, — присовокупил Гонзасек.
— Так за дело, братья!
Чосек и Гонзасек обзавелись палками и принялись фехтовать друг с другом.
— Для подвигов нам нужен хороший король, — заявил вдруг Чосек. — Короли-президенты, комиссары, мэры и резиденты — это все скука, сплошное надувательство! Я согласился бы на наследного короля, в жилах которого текла бы настоящая народная кровь! Если бы он был лучшим представителем нации, народ был бы для него не курятником и не лестницей в чужое окно, а смыслом судьбы и содержанием жизни!
— Наивный Чосек, — сказал пан Дыля. — Где же взять такого короля? Это пустая пока надежда. Да и вырождается непременно всякая наследная власть. Только в общине смогут выдвигать каждый раз лучшего представителя нации, а больше нигде. В той общине, где будет преодолено материальное соперничество за счет традиционной классической культуры и очень высокого уровня жизни, где люди захотят и смогут хорошо трудиться!..
Чосек не принял серьезного тона пана Дыли. Он принялся искать подходящего короля и, в конце концов, предложил побыть королем дворнику Кузьмичу, бывшему старшему научному сотруднику какого-то института.
— Можно и королем. Теперь уже все одно. Несите бидон кваса, и я ваш король.
У друзей не было денег на квас, но они купили пачку турецкого чая, напоминающего сухой чернозем или торф, и пришли в гости к дворнику.
— Народ почти никогда не имел и не будет иметь в правителях лучшего из народа, — сказал Кузьмич, заварив чай. — Во всяком случае до тех пор, пока не потребует национальной власти.
— Но и национальная власть может оказаться антинациональной, — возразил пан Дыля. — Сколько вырожденцев кругом, себешников и предателей! Мне кажется, только община призовет к власти действительно лучших, которые делом докажут, что они лучшие!..
Все сели пить чай, как вдруг приходит с работы толстоногая Тереза, жена дворника:
— Что это вы тут расселись с палками возле моего Кузьмича?
— Мы мушкетеры и пришли чествовать своего короля, о достойнейшая Минерва! — ответил с поклоном Чосек. — Это не палки, а, извольте видеть, если у вас не козьи глаза, настоящие шпаги!
Высокопарная речь Чосека озадачила Терезу. Она не знала, что такое «Минерва», внезапно залилась краской и с криком «обормоты» накинулась на трех мушкетеров. В своей квартире разъяренная Тереза вела себя, как слон в ювелирной лавке. Она крушила все вокруг и задала такого лупца искателям приключений, что даже пан Дыля четыре дня жил на примочках, укутывая голову лопухами, а Гонзасек вообще впал в летаргию, из которой его вывел только запах жареной курятины, — ее принес Кузьмич, страдая из-за грубого и несправедливого поступка своей буйной супруги.
Пан Дыля в роли прорицателя
У мэра города родился мальчик. По этому случаю было устроено пышное пиршество, на которое случайно попал и пан Дыля.
Когда гости подгуляли, им показали новорожденного, и все подхалимы принялись прорицать — один хлеще другого.
— Это будет гениальный дирижер! Видите, как он машет ручками?
— Это будет выдающийся певец! Слышите, у него шаляпинский бас?
— Это будет эпохальный футболист! Обратили внимание, как он бьет ножками?..
Все высказались, молчал только пан Дыля, сердито крутя усы.
— Ну, а вы что скажете? — в упор спросил мэр. — Пришли, так извольте отвечать, как все цивилизованные люди!
— Я думаю, мальчик будет нашим новым мэром, — мрачно ответил пан Дыля. — Кругом обделался, а все улыбается…
Разумеется, подхалимы тут же вытолкали пана Дылю из зала.
Наездник
— Я прирожденный наездник! — уверял Чосек, но все никак не мог забраться на лошадь, хотя с седла спускались стремена.
Он вскарабкался на дерево, сел на ветку и попросил подвести под нее лошадь.
— Скорее подайте коня!
Чосек спрыгнул с ветки прямо в седло, но получилось — лицом к хвосту лошади.
Все вокруг засмеялись.
— Чудак ты, Чосек, — сказали. — Кто же садится задом наперед?
— Никакой не чудак! Откуда вы знаете, куда я хочу ехать?
Он лихо свистнул и стеганул лошадь хворостиной. Она побежала в конюшню, Чосек стукнулся затылком о притолоку, упал на кучу навоза и потерял сознание.
— Славно было проскакать по полям на горячем коне! — впоследствии не раз говаривал он, потирая руки. — Не понимаю только, отчего в трамвае можно ехать спиной к водителю, а на лошади нельзя ехать лицом к хвосту? Какая, в сущности, разница?..
На поминках
Как-то друзья проходили мимо фермерской селибы. Выбежала заплаканная женщина в черном платке, схватила пана Дылю за рукав и потащила за собой.
— Зайдите хоть вы в хату, почтите моего покойного после похорон, я вас кутьей угощу!
Троица, понятное дело, сняла картузы, обтерла у порога ноги и последовала приглашению. А в хате только портрет пожилого, плотного мужчины в траурной рамке.