— Я помешал тебе отдыхать?
— Я не надолго, — предупредил Сёма, — я тут мимо проезжал… Хочу сказать, что, может, уже и не удастся больше свидеться.
— Как так? — искренне огорчился старик. — Я вроде ещё помирать не собираюсь. Да и ты смотришься хорошо.
Я промолчал, но продолжал смотреть на него, мысленно составляя список его отрицательных качеств, заставивших меня возненавидеть этого парня еще в его первой жизни. Отчего, в самом деле, я так его невзлюбил? Давайте посчитаем. Во-первых, мне не нравились его наглость и отчетливо слышавшиеся в его голосе пренебрежительные, покровительственные нотки. Ну а во-вторых, я терпеть не мог ухмылочку, вечно кривившую его губы. Можно припомнить еще много всего, но времени думать об этом у меня сейчас не было.
— Я вот что… В Израиль уезжаю…
Он посмотрел на часы и сказал:
Старик, плеснувший себе в рюмку немного самодельного смородинового вина, даже пить не стал. Руки его задрожали, и голубые, нисколько не утратившие блеска глаза на секунду задержались на глазах Сёмы так, что он ощутил себя полным ничтожеством перед какою-то неосознаваемой, но могучей силой.
— Если мне не изменяет память, мы должны были встретиться в восемь вечера на берегу залива.
— Что же, не одобряешь? — нарушил тягостное молчание Сёма.
— Брось молоть чушь, — грубо сказал я.
— Не одобряю, — сказал старик. Выбрался из-за стола и отошёл к окну.
— Я кое с кем поспорил, что ты обязательно явишься. Ведь только идиот может прийти на встречу с незнакомым человеком в пустынное место без оружия и бронежилета.
— Теперь у нас свобода, — усмехнувшись, сказал Сёма. — Рыба выбирает, где глубже, а человек — где лучше.
— И только идиот пойдет на встречу со мной в одиночку. Надеюсь, ты обеспечил себе прикрытие?
Он проигнорировал мои слова и спросил:
— Не то, не то, — поморщился старик и показал пальцем в окно. — Вон, видишь, твой бывший дружок шкандыбает — Лёвка Пугин. И Московский университет окончил, и хорошую работу имел, а пожелал только для себя этого самого «навара» и разрушил и свои мечты, и свою семью, и семью родителей… Горе! От водочки перешёл к соломке, наркотикам всяким… Особого уюта, видишь, душа захотела… А наша душа с тем уютом жить должна, что выпадает для всего мира. Грязно и больно, а ты терпи, доколе терпится, старайся общую долю поправить…
— Тебе понравилось в Йемене?
Я промолчал.
— Это всё прописи, — перебил Сёма. Он начинал злиться: по какому праву ему ставили палки в колёса?
Он продолжил:
— Я слышал, Кейт неплохо проводит время в Танзании.
— Так ведь к врагам едешь! Они ведь, а не немцы, нас и тогда убивали, в сорок втором, и теперь убили — не пожалели…
Я упорно хранил молчание, думая, удастся ли с такого расстояния напасть на него, не дав шанса пустить в ход оружие. Должно быть, он что-то почувствовал, поскольку отступил на несколько шагов.
Помолчав, Нэш сказал:
— Так ведь не в Америку еду, а в Израиль!..
— Это всё одно, — с укором сказал старик. Лица его на фоне светлого окна видно не было. Но, может, и хорошо, что не было видно лица.
— Израиль и Запад — разные величины.
— Дети должны продолжать дело отцов.
— Красивая ночь, правда, Кори? Как это здорово — жить. — Тут он рассмеялся.
«Так я и продолжаю это дело», — подумал Сёма, но вслух раздражённо сказал другое:
— Не стоит слишком уж к этому привыкать, — заметил я.
— Что ты суёшь мне постоянно в нос этот 42-й год?
Он посмотрел на меня и спросил:
— А то, — жалобно сказал старик, растирая грудь у сердца. — Немец или русский, служивший у белых, оказался-то прав… Увы!.. Он ведь видел, как я тебя из толпы выхватил. Видел! И мог бы расстрелять — это было что чих чихнуть… А он только усмехнулся и покачал головой: «Ну-ну, мол, испытай и ты своё милосердие!»
— Неужели ты нисколько не удивился, обнаружив меня в добром здравии?
— Так что я, изменяю, что ли, своему народу?..
Кружилась от гнева голова: «Куда лезешь, старче? Тут ток высокого напряжения. Бабахнет, и — врозь копыта!..»
— Честно говоря, я больше зол, чем удивлен.
Но проклятый старик не ответил. Вышел, согнувшись, из гостиной, нырнул в свою комнатку да и растянулся там на железной, солдатской кровати, а родственница его, внучка или племянница, шумно закопошилась в коробке с лекарствами, побежала за водой.
Он ухмыльнулся и сказал:
Сёма сделал вид, что оскорбился, забрал свой портфельчик с купленным на вокзале гостинцем, банкой индийского мангового сока, и, не прощаясь, вышел на улицу, где ожидала его нанятая «Волга».
— Из-за таких вот неожиданных появлений нас иногда называют призраками.
Машинально сел, машинально указал, что надо ехать, и ещё долго, но без душевной муки, а с застрявшим, как заноза, чувством неприязни и досады, думал о том, что старик в чём-то прав и, в сущности, он, Сёма, так и не знает, где его подлинная Родина: то ли Россия, которую убивают враги, собираясь расстрелять и закопать, словно беженцев под Смоленском, то ли Израиль, эмиссары которого держат себя как подлинные властители всего мира…
— И сколько времени ты уже работаешь призраком?
Он служил и служит народу своего отца и своей матери, но русофобом всё-таки он никогда не был и совершенно убеждён в том, что русофобия — самая крупная ошибка евреев. Гогельман, Пушкинзон — этот примитив уже не проходит. Стремление нагадить в тарелку — объявить всех выдающихся деятелей русской культуры иноземцами или их отпрысками — потерпело провал: эта «развесистая клюква» вызывает у неевреев насмешки и презрение.
Гонору у него малость поубавилось. Должно быть, по той причине, что моя реакция на его появление была не совсем такой, как он ожидал. Тем не менее он продолжал говорить, придерживаясь заранее разработанного сценария.
— Я так и не поздравил тебя со вступлением в брак.
«Давно изречено, — думал он: — «Чтобы стать свободным, надо сделаться справедливым». Мировая власть евреев — больший кошмар для евреев трудно себе представить. Да все они тут же пережрут друг друга, едва только остальные народы обратятся в их полных рабов… Слепой эгоизм больных и опустошённых самолюбованием вождей терзает нас уже два тысячелетия. Вместо того чтобы покориться предречённой судьбе (всё равно она восторжествует, всё равно), мы, фактические мертвецы, стремимся питаться только кровью живых!.. Не верю в погибель еврейского племени, но твёрдо знаю, может, единственный сегодня из всех евреев, изучавших историю, что выход совсем не в той стороне, куда указывают наши сумасбродные и жестокие князья.
— Но ведь ты умер.
Верхушка давно уже сбрендила. Но это не замечается, хотя жизнь каждодневно уличает нас. Мы, действительно, превратились в народ-анекдот, вобравший в себя все мыслимые и немыслимые пороки. «Сёма Цвик — шпион, трусливая собака, запуганная русской палкой!» Успокойтесь, господа! Глубже Сёмы никто из вас не видит пороков русского народа и всех тех, кто поддерживает его!.. Да, Сталин спас евреев от Гитлера. Да, он был повивальной бабкой Израиля, этого не перечеркнёшь. Но мы получили от него территорию под государство уже слишком поздно! Мы опоздали, может быть, всего только на 30 лет, но опоздали… навсегда! Парабола нашей судьбы прочертилась уже в ином историческом пространстве, последний проблеск идеализма, который мог бы спасти нас сразу же после Нюрнберга, погас, раздавленный гнусной жадностью, скотской похотью и жаждой кровавой мести…»
— А ты пригласил бы меня на свадьбу?
— Непременно. Если бы знал, где твоя могила.
Сёма вспомнил детский анекдот, запечатлевший его родовую судьбу. «О, Абрам, — шепнула Сара соседу, когда её муж ушёл на работу. — Зайди ко мне и возьми у меня самое дорогое!» Абрам вошёл в квартиру и ухватился за велосипед. «Дурак, что ты делаешь, я уже снимаю халат!» — «Ой, остальное у тебя то же самое, что и у Фиры!..»
Тед неожиданно помрачнел, отвернулся и зашагал вниз по склону, направляясь к океану.
«Вот он — гроб всякого народа: когда элементарная выгода выходит на первое место!.. Выгода слепит. Лёгкая выгода слепит вдвойне… Мы не просто лишены чести и достоинства из-за хабарных поползновений, мы полные рабы утиной утробы, к тому же опутанные ядовитой плесенью — незримыми нитями предрассудков и суеверий…»
— Пойдем прогуляемся, — сказал он. — Я люблю гулять по пляжу.
Сёма вспомнил встречу с Н., игравшим в местном кагале вторую скрипку. Сделали его человеком, дали доктора, профессора — работай. А он всё поркается в мелочах, новой поживы ищет… Лежало у него на столе размноженное на ксероксе письмо. Из тех, что предлагают переписать его 20 раз, пугая, что вот Хрущёв, мол, порвал такое письмо и был смещён через четыре дня, другого, что сжёг его, сбила машина, а Пугачёва, прилежно разославшая письмо в 20 адресов, получила 100 тысяч долларов, и все другие обогатились и обрели счастье, кто поступил, как Пугачёва.
— На хрена тебе эта чепушатина?
— А вот и не чепушатина! Это часть нашей стратегической программы, и осуществляется она с 1916 года, а фактически первый пробный шар был пущен во Франции лет за двадцать до событий 1789 года. Человек — существо невежественное, а потому трусливое и суеверное. Ты глубоко заблуждаешься, так низко оценивая текст письма, — над ним работали наши крупнейшие умы. Вчитайся, мимо всех идиотских строк в подкорку впивается главное: что причины переворотов, обогащений и судеб народов скрыты в действиях потусторонней, недоступной нам силы. Это и есть главное — повести умы по ложному пути. Эзотеризм идёт на смену марксизму.
— Зачем?
— Наивный вопрос: или мы — или они.
— Но не таким же примитивным образом!
— Ошибаешься! Убойная сила этого «примитива» — примерно сотня монографий. И даже больше, потому что обыватели этой страны монографий, целенаправленно организующих сознание, не читают.
— Но ты сделал, я посчитал, ровно 20 копий! Он исказился в лице.
— Сколько попросили, столько и сделал!..
Сёма догадался, кто правит бал. Н. мистически трепещет перед угрозами: евреи уже верят в химеры, которые сами же создали!
«Доказывают, что мы умнее всех на свете. Я мог бы привести миллион примеров, разоблачающих такое самомнение. Разрушитель не может быть мудрым, а мы сделали разрушение основным и единственным средством обеспечения наших интересов. Вот отчего вянет и блекнет всё, к чему мы ни прикасаемся… Вот отчего наше торжество нигде и никогда не бывает продолжительным… Необоримый еврейский ум и хитрость — блеф, как и обширные знания. Евреи берут сговором, и только тогда, когда всё загодя обговорено, а при неожиданных событиях они разевают рты, как все прочие, и обдурить их не составляет никакого труда…»
О нём за спиной говорят: «Ах, Сёма Цвик? Оригинал пустого голословья!»
Люди, у вас есть гляделки? Где ваш кумпол?
Два года назад тут объявился некий «бизнесмен из Канады». Он и по-английски-то ни бельмеса не понимал. Господин «Эври-боди Нос». Уже в этом имени крылась злая насмешка. Правда, в паспорте было иное — Ovribodi Noth. Но это доказывает, что прохиндей не знал даже азов английского языка.
Наши окружили его тотчас же показным вниманием, ликуя, что почти облапошили: он на все соглашался. Кто-то спросил «г-на Носа» (ему уже и кличку дали — «Шнабель»), отчего у него такая странная фамилия. Он вскинул на вопрошавшего окружённые морщинами, крокодильи глаза и подкупающе просто ответил на ломаном русском языке:
— Вапще-то мы — семья из Вильнюса. Когда мы в эпоху Адольф бежаль в Лондон, отец за ящик у виски приобретал хороший английский паспорт. Много смеялся английский человек, но ещё больше мой отец, простейшая часовщик…
Я пошел за ним, стараясь с каждым шагом приблизиться хоть на долю дюйма. Он разгадал мое намерение и бросил через плечо:
Вот этот проходимец из Пензы, как установили потом, когда он уже улизнул, обвёл вокруг пальца самых закоренелых деляг, отвыкших при совках от всякой конкуренции.
— Только не подходи слишком близко. Держись на расстоянии десяти шагов.
Г-н Нос нарвался на какого-то еврея в аэропорту и с ходу очаровал его предложением создать совместное канадско-российское предприятие. Он молол что-то несуразное насчёт «инвестиционного холдинга», предлагая делить прибыли в рублях 80 % на 20 %. С российской, мол, стороны понадобится только фиктивный вклад, основные деньги пойдут из специального частного фонда, заинтересованного в капитализации России по гватемальскому пути.
Вот задница, подумал я, следуя за ним к берегу залива. Он скинул мокасины и подошел к самой воде — так что волны лизали ему ступни.
Нашего ёлопня стратегия устраивала. Он поделился успехом с приятелем, и через три дня г-н Нос подписал на бланках своей компании, уже заверенных печатью, три контракта, в которых прибыль распределялась в более выгодном для наших варианте — 70 % на 30 %. Вот этот «успех», вырванный наглостью, и погубил все дело. Это было психологической приманкой. За разговорами и мелкими выпивками нашим фраерам мерещилась зелёная пенка на десятки тысяч, которые г-н Нос обещал зачислять на валютные счета в Торонто или Чикаго.
— Мокрое дело, — сказал он.
«Канадский джентльмен» имел при себе редкий тогда ещё сотовый телефон, иногда связывался со своим компаньоном Джоном в Гамбурге, повторяя одну и ту же фразу: «Ол рашен бойс хиа а верп гуд. Кол ми плиз лейте, Джон, фор де момент ай эм бизи». В вольном переводе это означало: «Все русские парни здесь прелестны. Позвони позднее, потому что в данный момент я страшно занят».
На жаргоне ЦРУ это словосочетание означает «убийство».
На халявной пьянке, где г-н Нос показывал волчий аппетит, но даже во хмелю не терял бдительности, этот самый Джон, якобы личный секретарь президента «Интернейшнл инвестмент энд факторинг компани», вдруг сообщил, что «шеф вряд ли утвердит соглашение, если ему в течение трёх дней не будут представлены бумаги, удостоверяющие солидность русских компаньонов».
— Только не надо умничать, — сказал я.
И — завертелось. Наши забегали, как тараканы после первых доз хлорофоса: извлекали из рукавов реквизиты своих фирм, называли суммы, которые якобы способны вложить в дело. И хотя всё это, по объяснениям г-на Носа, было только «для отвода глаз», нужны были реальные бумаги, реальные подписи банковских работников и всё прочее, что без смазки никогда не делается. И эти издержки тоже служили психологической гарантией, что оказавшаяся на крючке бильдюга не сорвётся.
— Ты никогда не ценил мой ум. А вот Кейт ценила.
Лопоухий щенок, на каждом шагу уличавший себя как начинающий аферист и шмага, обшпокал опытных жуликов с научными степенями и особыми пристрастиями к политическим дискуссиям о «будущем России».
— Да пошел ты…
— Я имел авиабилет до Шенон, Айрланд. — И совал всем какую-то ксиву. — Hay я должен прибывать послезавтра в Париж. Виза в порядке повсюду. Нужен небольшой сумма на билет. Я покупаль здесь слишком ужасно много подарки. Пять тысяч долларов — фьюить!..
— Послушай, разве нельзя вести беседу без этих твоих вечных «да пошел ты»?
Никто не усомнился в этом, тем более что щедрость г-на Носа, особенно по отношению к свободным московским барышням, постоянно подтверждал «личный секретарь г-на Носа в России» некий Саша Ахтамзян, якобы рекомендованный самим мэром Москвы Юрием Лужковым.
Когда евреи сообразили, что им необходимо приставить к г-ну Носу своего человека, вакансия была уже забита. На деле её никогда и не существовало. Этот Ахтамзян был напарником «командора из Канады» и всё время напирал на то, что у него мать и братья — калеки, жертвы землетрясения в Спитаке, их необходимо было срочно госпитализировать, и «если бы не г-н Нос, я бы никогда не решил эту проблему — он выложил мне с ходу двадцать тысяч долларов! Где вы видели ещё такую щедрую натуру?..»
— Извини. Убирайся к черту.
Короче, ловкий язык Ахтамзяна подвёл к тому, что каждая из трёх «фирм», подписавших соглашение, собрала наличку на билет до Парижа, не сомневаясь, что через неделю получит своё обратно. Кроме того, все дали Ахтамзяну втихаря по 200 долларов, получив от него «доверительную информацию» о том, что босс «Интернейшнл инвестмент энд факторинг компани» якобы намерен понизить проценты в договорах с двумя фирмами. «Это моя забота, — заверил Ахтамзян, — чтобы не наехали именно на Вас!»
— Знаешь, ты начинаешь меня раздражать…
В полдень рокового дня, когда телефон «командора» перестал отвечать на звонки, все наши «фирмачи» забили тревогу и явились в отель, где проживал г-н Эврибоди Нос. И что же выяснилось? Что он, действительно, проживал в отеле, но не две недели, как считалось, а всего одни сутки. Каких-либо оставшихся его вещей обнаружено не было. Пропал и улыбчивый Саша Ахтамзян, который в кульминационные моменты приятного общения повторял: «Пусть мэня в гробу обосцут внуки, если я измэню хоть одно слово нашего договора!..»
— Это я тебя раздражаю? Ты даже представить себе не можешь, до какой степени меня раздражает то, что ты все еще жив.
Увы, многие евреи не видят, куда тащат еврейство и вместе с тем весь мир, — кто способен побудить их одуматься? Я ни на секунду не сомневаюсь, что все мы давно одурачены собственной пропагандой. Мания избранности и жалкие анекдоты давно уже заменили нам трезвую философию жизни.
— Поверь, я то же самое могу сказать о тебе, — ответил он.
Еще в советские времена для гоев была сляпана установка, призванная поколебать все их надежды. Плывёт в открытом море баран. Летят мимо чайки. «Баран, а баран, куда плывёшь?» — «В Африку». — «Так ведь в той стороне Австралия». — «Мне это до лампочки, всё равно никуда не доплыву».
Мы шли по берегу на расстоянии десяти шагов друг от друга, причем я постепенно смещался в его сторону, чтобы подобраться поближе.
Так вот, бараном сегодня выступают не гои, ищущие спасения от нашего назойливого общества, а мы сами: мы не знаем, куда плывём, но все из нас знают, что никуда не приплывут. Сегодня сорвут куш и завтра, а послезавтра — 9 г свинца под модную кепку…
Он заметил это и сказал:
Удивляюсь, как это — при всей нашей мнительности — мы не способны даже сообразить, что нужно что-то делать, как-то изменить инерцию нашего движения.
— Ты опять ко мне приближаешься?
Судя по анекдоту, мы, евреи, приходим к доктору не как русские Иваны, за три дня до смерти, а за три года до болезни. По это пустое бахвальство: сегодня мы и не думаем обращаться к доктору, хотя обречены…
— Просто я тебя не слышу из-за шума прибоя.
— Еще один шаг, Кори, и ты увидишь, какая у меня пушка.
Не доверяй мыслей — не вырвут сердце
— Все равно рано или поздно я ее увижу. По-моему, сейчас для этого самое подходящее время.
Сам Господь возгласил из неопалимой купины: «Ваше племя избираю я для осуществления всех своих замыслов, вам господствовать над всеми народами и вселенной, проводя мою волю!»
Он остановился — лицом ко мне и спиной к океану.
В эту чушь уже мало кто верит из нынешних людей. Оно и понятно: если ты, действительно, Бог, тебе достаточно только подумать, и всё должно осуществиться. А когда выходят на сцену, виляя голым задом, и просят скинуться по десятке деревянных на исполнителей замысла, это называется уже иначе…
— Давай поговорим серьезно. Я вооружен, а ты — нет. Ты пришел сюда, чтобы получить ответы на свои вопросы. Я тебе на них отвечу. Что произойдет потом, в значительной степени зависит от тебя. Но не забывай, что я тоже мужчина.
Мы избранный народ потому, что мы первыми сделали знания фундаментом борьбы. Потому что в течение столетий скрупулёзно собирали, похищали, покупали, отнимали, создавали и берегли знания, открывающие перспективу для нашего господства.
Выдержка начинала мне изменять. Посмотрев на него в упор, я сказал:
Даже мне не доверены все сокровища, объясняющие взлёты и падения, но я, по крайней мере, верю в то, что они реально существуют в хранилищах князей нашей церкви и фараонов нашего всемирного государства.
— Знаешь что, Тедди? Никакой ты не мужчина, и не станешь им, даже если на боку у тебя будет висеть «узи». Ты просто мелкий подонок со склонностью к нарциссизму…
Мы — избранный народ потому, что мы единственный народ на свете, который подвергается постоянной, целенаправленной шлифовке, обучению и воспитанию. Другие, если и сознают необходимость работы над народом, всё равно всех тайн тут не знают и действуют глупо и неэффективно. Тратить на образование, здравоохранение, воспитание детей и поддержание стариков — это одно. Совсем другое — вкладывать в народ как в самое важное, самое прибыльное предприятие. Тут нужна избирательность, тут предполагаются высшие знания, особая стратегия, которой нет и не будет у других племён, потому что мы бдительно контролируем этот процесс и не позволим, чтобы кто-либо тут наступал нам на галоши.
— Посмотри в воду, Кори, — сказал Нэш. — Что ты там видишь?
— Твой труп. Обещаю, что ты будешь плавать мордой вниз прежде, чем закончится эта ночь.
Единственный, кому удалось прорваться к великой тайне, — Ёська Сталин, преступный диктатор. Он более всех помешал основным замыслам наших правителей и уничтожил многих из тех, кто вёл наше племя от победы к победе. Придёт время, и мы скажем: мы облажались, потому что на нашем пути встал именно этот человек. Даже его могильная тень ныне сильнее сотни американских дивизий…
— Этого не случится. Со мной, во всяком случае…
В течение девяти последних лет мне была доверена высокая миссия: выполняя высший приказ, я собирал все известия о завещании Сталина.
Мы стояли на берегу в каких-нибудь пяти шагах друг от друга; рядом шумел океан. Нэш, перекрывая шум прибоя, крикнул:
— Ты думаешь, что я спал с Кейт, но не спрашиваешь меня об этом, потому что боишься услышать ответ.
Наши люди не обнаружили его в сверхсекретных папках Политбюро, хотя первыми перекопали все клубни. Следы указывают, что такой документ был ещё при Горбачёве. Где он находится, в чьих руках? Кто его похитил? С какой целью?
Я с шумом втянул в себя воздух, но промолчал. Больше всего на свете мне сейчас хотелось заехать ему в физиономию, но я умел держать свои чувства под контролем.
Между тем Нэш продолжал:
Я уверен, что документ, как и многие другие важнейшие документы, которые нельзя предавать огласке, чтобы не взбунтовался русский пьянтос, находится уже у наших друзей — за океаном. Утверждают, что им пришлось выложить за последнюю партию архивов (четыре чемодана) более 2 млрд. долларов, и они считают сделку очень выгодной.
— Но я все равно тебе этого не скажу. Джентльмены о таких вещах не говорят. Не то что ты и твои приятели — полицейские. Стоит вам немного выпить, как вы выкладываете друг другу, с кем, где и когда вы спали.
Я проигнорировал его слова и спросил:
Боссов, конечно, интересовало другое: кто — поимённо — знает о завещании? Нет ли ещё у кого-либо из аборигенов текста, способного взорвать весь современный мир и положить конец его искусственной летаргии?
— Скажи, зачем ты меня сюда вызвал? Неужели только для того, чтобы сообщить о своем чудесном воскрешении? Или для того, чтобы я выслушивал твои тупые инфантильные шутки? Но это же бесчеловечно. Нельзя быть таким жестоким, Тед. Дай мне скорей свой пистолет, я застрелюсь.
Тед Нэш прикурил очередную сигарету и выдохнул в ночь голубоватое облачко дыма. Помолчав некоторое время, он сказал:
Грузинско-осетинский ублюдок, долгие годы скрывавший свои действительные убеждения, первым разбурил теорию Карла Маркса, а также и Ленина, которого на словах боготворил. Говорят, под конец он поставил своей первой задачей — пойти дальше Адольфа, чтобы затормозить наше победоносное движение к всемирной власти. Выходит, все усилия наших людей — вызвать у Сталина патологическое отвращение к фигуре Гитлера, не увенчались успехом. Выходит, те, кто пас диктатора все эти годы, не решили своих задач.
— Я пригласил тебя сюда, потому что ты создаешь проблемы моему ведомству, как, равным образом, и своему собственному. Ты суешь свой нос куда тебя не просят, и Йемен, похоже, тебя ничему не научил.
— А чему, собственно, я должен был научиться, хозяин?
По высшим законам, установленным ещё Моисеем, всем этим типам полагается смертная казнь. Но они вывернулись, уберегли свою шкуру. Это таким пахарям, как мы, можно совать в рыло маузер, а они откупаются от любого суда…
— Прежде всего подчиняться приказам.
— Но ты-то почему так об этом хлопочешь?
Но, может, так и должно быть. Еврей — существо, которое не терпит безвыходного положения. Если еврей осознает безвыходность, он самоликвидируется. Он добровольно идёт в газовую печь и ведёт туда своих детей.
Тед ничего не ответил и спросил:
— Что ты делаешь в «Бейвью»?
— Я в отпуске, приятель.
Именно в этой особенности нашей психики следует искать истоки несомненной богоизбранности и оправданных претензий на богостроительство для всех народов земли… Мы организованы тоньше всех. Чего нам всё-таки не хватает, так это беспощадности к попутчикам. В конце концов, это такие же враги: их смерть продлевает нашу жизнь. Неполноценный еврей — не еврей…
— Ответ неправильный. Может, попробуешь еще раз?
— Повторяю тебе, задница, я в отпуске.
И мёртвый Сталин опасен для мира всех живых… Интересно, каким образом он собирался внести организацию и культуру в русскую расхристанность и примитивность всех остальных населенцев этой страны?.. Ничего уже не выйдет, им придётся унавозить своими телами китайские рисовые поля, прежде чем и туда придёт настоящая демократия.
Похоже, ему не понравилось, как я его назвал, потому что он перестал спрашивать о причинах моего пребывания в отеле. Вместо этого он ткнул пальцем в ночное небо и сказал:
— Это было мое дело. Не твое, не Кейт, не Дика Кернса и не Мари Габитоси. Повторяю, это было мое дело. Теперь оно закрыто. И тебе, Кори, не следует его копать, потому что это до добра не доведет.
Признаться, я был несколько обескуражен тем, что он знал о Дике Кернсе и Мари Габитоси.
Утверждают, что Ёська мелет в своём «Завещании» о планах создания Соединённых Штатов Хазарского Каганата. Раскусил, проклятый фашист, что гибель ожидает прежде всего те народы, которые не имеют сколько-нибудь серьёзных механизмов обособления правящей головки? А ты что думал? Да, купить верхушку псевдоэлиты всегда дешевле, нежели вести войну с тем или иным государством.
— Ты мне угрожаешь? Впрочем, ты и раньше мне угрожал, а я такого никому не прощаю.
Нэш выбросил окурок в воду, надел мокасины, после чего снял ветровку, продемонстрировав мне подмышечную кобуру с огромным «глоком». Завязав рукава ветровки на поясе, он сказал:
Одни будут печатать деньги, остальные — работать ради этих денег. Вот он, маховик будущего прогресса. Всё просто, как швабра… Можно купить всех, и не за горами уже это золотое время. Каждый умный человек станет миллионером, и капитал будет приводить в движение как нищую трудовую массу, муравьев, которые никогда не должны покинуть муравьиной кучи, так и класс полицейских, готовых пытать и мучить своих детей и родителей, чтобы ни один из них не соблазнился долей камикадзе. Толковая власть предполагает даже больше, чем традиционная власть Бога: Бог присутствует в мечте или в церкви во время богослужения, — надо сделать так, чтобы Бог давил на мозги челяди постоянно… Это участковый, телевидение и новый наркотик, его мы будем раздавать бесплатно…
— Пойдем прогуляемся.
Даже из посвящённых не все знают, что самое главное средство разрушения или созидания — избранная парадигма развития. Это наш конёк, тут нам равных нет и не может быть.
— Тебе нравится гулять? Вот и гуляй себе. Иди, иди и иди…
Мы погубили бы себя тотчас, если бы позволили гоям самостоятельно мыслить в этой важнейшей сфере. Вот отчего первейшая забота истинного патриота — навязать противнику и конкуренту ложную парадигму, которая сама произведёт эффект разрушения…
— По-моему, ты начинаешь забывать, кто хозяин положения.
В ответ на это я повернулся и зашагал к тому месту, где оставил свою машину.
До чего мог додуматься Сталин, если его мозги были в клещах марксистских формул?.. Выскользнул? Но на какие открытия вышел? Эпштейн-Мирзоев клянётся, что все письма Сталину контролировались и из них изымались наиболее серьёзные разработки под предлогом их полной абсурдности и противоречия «бессмертному учению Маркса-Ленина-Сталина». Авторов потом без шума и пыли депортировали в безлюдные зоны. За полярный круг, где при минус сорок и соевой похлёбке сморщиваются любые мозги.
Нэш крикнул мне вслед:
Сам?.. Неужели сам?.. Недоучка, мелкий ублюдок, которого проморгали и прохлопали в свой час. Лев Давидович кусал себе локти, — поздно спохватился!.. Никогда нельзя забывать о заповедях, оставленных нам более мудрыми: «Потенциальный враг должен быть устранён. Большой или маленький, различий нет: дороги во всякое время должны быть без камней…»
— Неужели ты не хочешь узнать, что произошло здесь с той парочкой?
Если бы я руководил операцией, я бы начал с ареста Прохорова. Молчит — мучить. Ещё молчит — ещё мучить. Мучить, пока не заговорит.
Я показал ему из-за плеча средний палец правой руки. Это был неприличный, оскорбительный жест, но мне было наплевать. Если бы он хотел меня пристрелить, то давно бы уже это сделал. Не то чтобы я был уверен, что он не станет стрелять мне в спину, просто я думал, что на это не было разрешения. А если и было, прежде он намеревался выяснить, что мне удалось узнать.
Они проморгали. Даже убивая, не убили, — портачи.
Из-за шума волн я не слышал его шагов и увидел его лишь в тот момент, когда он выскочил из темноты прямо передо мной. Нас отделяли друг от друга примерно десять футов.
И потом, чтобы получить «Завещание», нашим засранцам не следовало мелочиться, нужно было пообещать хорошие бабки. Думаю, что всё так долго тянулось именно потому, что взятки давались не тем лицам.
— Нам необходимо поговорить, — сказал он.
Меня так и не отблагодарили, хотя именно я дал верное направление поиска… Сёма Цвик сдрейфил, а наш «суперагент» так и не раскопал, куда делись две папки, которые Прохоров держал у себя дома…
Я продолжал идти, не изменив направления. Впереди показались домики, находившиеся за пределами парка. Нэш сделал новую попытку вовлечь меня в разговор:
Застолбив финансирование, они нарочно топтались вокруг сталинских недобитков, лауреатов и прочих, которые лгали напропалую…
— Будет лучше, если мы поговорим здесь — с глазу на глаз. Неужели ты хочешь, чтобы тебя допрашивали на официальном слушании? — Помолчав, он добавил: — Тебе могут предъявить серьезные обвинения — да и Кейт тоже.
Кто именно встречался со Сталиным? Даже это достоверно не известно. Но мне лично, кстати, и не нужны были эти сведения. Тиран ни с кем так часто не встречался, как с высшим генералитетом и оборонщиками. Он думал, что мир побеждают армиями и оружием, — наивный. Чебурашка усатая: мир побеждают обманом, системой разложения и лишения соков. Велика и могуча сосна. Но пусти на её ствол крошечных короедов, и уже никто не спасёт дерево от усыхания и смерти…
Я повернулся и пошел в его сторону.
Борьба умов — вот сфера главной борьбы народов. Только побеждая в каждом конкретном случае, можно победить в целом… «Сколько у вас гениев, господа чукчи?..»
Он напомнил мне:
Я ленив — это так. Даже деньги всё реже оживляют мою угасающую энергию. Но что её способно оживить всегда, так это ненависть. Или я ё или они! И когда ты уже видишь, что они проснулись, что-то почуяли и заблеяли, как жертвенные бараны, энергия возвращается вновь: запах свежей крови, запах новой победы щекочет ноздри. Как это сказано у Багрицкого? «Лишь попирая этот сброд, мы обновляем идеалы. Долой недуги и усталость, нас комиссар ведёт вперёд!..» Или это не Багрицкий?..
— Держи дистанцию, парень.
Мы комиссары — такова воля Господа. Нация комиссаров…
— Не понимаю, чего ты боишься? Пушка-то у тебя.
— Это верно, но мне бы не хотелось пускать ее в ход.
Сундучок скрывает много добра. И много тайны, которая произведёт огромные беды, если вырвется наружу. Но она не должна вырваться, если думать об этом постоянно, быть постоянно готовым к любой интифаде. Мы убережёмся, мы выйдем из любых камер, об этом есть кому позаботиться, но разве не возмущает, если нарвёшься на фанатика и фашиста, который тебя обшмонает до последней нитки и непременно выудит свою добычу?..
— Вряд ли ты попадешь в меня с десяти шагов. Считай, я облегчаю тебе работу.
Жизнь всё-таки невыносима. Мы заложники безрассудства наших князей. Приходится угождать самонадеянным фонфаронам, хотя меня бесит их зазнайство при вопиющем невежестве. И кому не пожалуешься? Нельзя выносить сор из избы: за это бьют в промежность, бьют больно.
Когда я находился от него на расстоянии пяти футов, он попятился и выхватил из кобуры «глок».
С другой стороны, тупые обыватели. Да, они питательная среда. Колодец, откуда надо черпать воду и песок, чтобы обнажить золотые слитки. И все эти двуногие, даже самые покладистые, смиренные, поведение которых мы хорошо оплачиваем, полны презрения и скрываемой ненависти.
— Не заставляй меня прибегать к этому средству.
Постоянно валять Ваньку или Ахмета — надоедает. Надоедает тупость, медлительность, жадность и затаённая надежда на то, что наша власть обвалится.
Я остановился и сказал:
Не обвалится — медный пест вам в зубы! Мы владеем выверенной технологией достижения и удержания гегемонии!
— Вынь магазин, Тед, и засунь пистолет в кобуру.
Он не выполнил моего требования, но и стрелять тоже не стал.
Бог велел нам по необходимости стеречь мозги всего мира. И мы выполняли его волю. Вот почему Эсэсэр дрожал от миллионов ежедневных собраний с их протоколами, бесконечными товарищескими судами и периодическими кампаниями, в сумме дававшими эффект перманентной «перестройки»: все зверели от досады, ходили офонаревшими, никто ничего не различал впереди и покорно выполнял волю тех, кто зычно подавал команды. Чтобы рыба стояла на месте, надо уметь взмутить воду.
Я заметил:
Сегодня мы не можем действовать, как в советские времена, когда все технологически обеспечивалось нашей доктриной. Придётся уткнуть каждое рыло ненавистника в телеэкран, — он будет лепить из мусора и глины холопов нового и окончательного уже порядка…
— Настоящим мужчинам, чтобы поговорить, не требуется иметь при себе пушку. Разряди пистолет, и мы поболтаем.
Мы, действительно, призваны править миром от имени Бога. Мы усвоили человеческую Истину, а другие — ещё на положении низших тварей. Как муравьи, они суетятся, будто бы спасая род, изводят себя тревогами о какой-то общности: кто как подумает, кто что скажет? Нет, господа, человек совершенно одинок, с ним рядом скользит только небесная тень, но и она — химера, хотя вслух говорить об этом не принято. О многом мы не говорим, но это не значит, что этого нет. Иной обдристался, а с улыбкой танцует гопак.
Некоторое время Нэш колебался, но потом все-таки поднял пистолет, извлек из рукоятки магазин и сунул в карман. Вслед за тем он оттянул затвор — патрон выскочил и упал на песок, а оружие отправилось в кобуру.
Да, я откровенно ставлю на свою выгоду. Интересы выгоды обеспечивают мне спайку с другими, расширяют связи и дают взаимодействие. И так называемая «родина» должна приносить выгоду. Если её нет, я не стану держаться ни за какую землю, даже за «святую»…
— А теперь брось мне магазин, — сказал я.
— Подойди и возьми сам.
И мой дед, и мой отец, и я сам — все мы жили в своё удовольствие, не считаясь по возможности ни с кем и ни с чем. Понятие общественной сцены и театра, который происходит на ней, — это всё вторично, а сначала — быт, т. е. еда, сон, безделье, игра, половая связь, использование всех шансов, чтобы наполнить свой кошелёк.
Я в одно мгновение преодолел разделявшее нас расстояние. Теперь он был безоружен, но по-прежнему представлял собой серьезную опасность. Я нисколько не сомневался, что, если нам придется схлестнуться, сладить с ним будет непросто.
Бог ведь тоже одинок. Жутко, непередаваемо одинок. Но ведь только это одиночество и создаёт бога. Поэтому и мы, сколько бы ни крутились на людях, завязывались и развязывались, так же одиноки. Мы не то чтобы ненавидим всех прочих, мы просто обременяемся ими, если они не несут прибыль, — мёд, молоко или, ещё лучше, деньги.
— Магазин, — повторил я.
Богу проще: ему ничего не надо. Нам тяжелее всех: мы знаем, что нам принадлежат и вся власть, и все богатства, но недочеловеки этого не понимают. И не поймут, пока не дашь им бревном по затылку…
— Я могу выбить из тебя дерьмо здесь и сейчас, — ответил он.
Я не остался в долгу:
Другие чем берут? Во всякий час жизни стремятся прояснить взаимоотношения со всем миром. Как корабль в океане, постоянно уточняют свой курс. В бушующем хаосе мирового быта мы тоже обязаны постоянно уточнять координаты, иначе существование превратится в мучение, в средоточие беспокойств и страхов, вызывающих роковые болезни рассудка. Деньги повышают свою цену, когда смотришь на массивное здание банка…
— Последние сорок дней я вообще не трахался, поэтому злости мне не занимать.
— Я рад, что Йемен пошел тебе на пользу. Один из моих коллег говорил, что ты превратился в жирного пьяницу.
Некоторые спихивают проблемы на бога, полагая, что для этого он и придуман. Ради этого несутся дары его наместникам, возводятся храмы и поются молитвы — вершится театр, где все участники, за исключением кучки шизиков, про себя хорошо знают цену пьесе и актёрам, но — участвуют, потому что иначе не выдержать напора грязи и бессмысленности каждого жизненного действия.
Поскольку пушку он уже разрядил, приходилось отдать этому парню должное: смелости ему было не занимать. С другой стороны, вполне вероятно, что у него имелось прикрытие и в этот момент я мог находиться в перекрестье прицела снайперской винтовки. Я огляделся, но слабого зеленоватого свечения нигде не заметил. На расстоянии нескольких сот ярдов от берега шло рыбачье судно, но, возможно, оно было вовсе не рыбачьим.
На всякий случай я сказал:
— Мне как-то не верится, что такой трус, как ты, отправился на важную встречу, не прихватив с собой парочку громил. В противном случае ты бы не разрядил так легко свой пистолет.
Бубоны у нобиля — бубоны у клиентов. Всё это не свойственно нашему сознанию, почерпнуто у аборигенов с их незавершённой и потому чрезвычайно неустойчивой культурой. И если только клопа задавили, мы начинаем с восклицательного знака, а они норовят поставить точку, если и бешеного пса связали.
Где сегодня настоящее еврейское сознание? Это фикция, даже если человек торчит в синагоге. Сама синагога давно питается идеями, притекающими из нееврейского, гойского мира… Правда, его богатства принадлежат избранным в их совокупности, как стада домашних животных принадлежат человеку, — с их молоком, рогами, шкурами и потомством…
Нэш ответил мне неожиданным левым хуком, но я все-таки успел уклониться и его кулак лишь скользнул по подбородку. Я упал на песок, и он тут же бросился на меня, что с его стороны было большой ошибкой. Я ударил его обеими ступнями в солнечное сплетение и ногами перебросил через себя. Потом, перекатившись по песку, я устремился к Нэшу, в то время как он, вынув из кармана магазин, лихорадочно пытался вставить его в свой «глок», который мгновенно выхватил из кобуры. Прежде чем он успел это сделать, я, пригнувшись, прыгнул вперед. К сожалению, песок не лучшая опора для такого рода упражнений. Прыжок у меня получился так себе — я не смог дотянуться до Нэша, и он успел зарядить оружие. Когда он начал оттягивать затвор, я схватил его обеими руками за лодыжку и изо всех сил дернул в сторону.
Он рухнул на песок, и я сразу же сел на него верхом, левой рукой схватился за ствол его пушки, а правой нанес удар по голове.
Говорят, я резок в суждениях. Но это потому, что у меня больше извилин по сравнению с собеседником. Он ещё рта не раскрыл, а я знаю, чего он попросит, задницу подтереть или горло смочить. Отсюда — естественная философия: лучший должен быть выше. Наши отцы вовремя это разглядели и создали механизм рассеяния. Если бы они его не создали, мы пожрали бы друг друга без огня и сковородки. И то произойдёт, непременно произойдёт, если мы окончательно победим — вот опасность. Гений не терпит гения, между ними должна быть резиновая прокладка из дураков. Этакий презерватив. Вожди это знают, и сегодня они уверены, что найдут способ умиротворения: каждому генералу отпишут по сотне черномазых капралов, чтобы он их приводил к покорности и послушанию. Рекомендации будут стандартными: хотя мы и кичимся «независимым умом», мы способны действовать только по предписаниям. Главное из них — террор. Но для успеха тут необходимо громче всех выступать против террора. Мы держали на своих плечах всемирную диктатуру пролетариата. С таким опытом будет проще руководить глобальным порядком. Под молотом антитеррора и экологических стандартов не устоит уже ни одна сволочь, даже шибко цивилизованная. Но соблюдём ли мы здесь меру?
Этот удар его оглушил, но недостаточно сильно, и в следующее мгновение он ударил меня в пах коленом. У меня перехватило дыхание.
Мы катались по песку, постепенно приближаясь к воде. К этому времени Тед Нэш понял, как велика моя ненависть к нему: я превратился в настоящего психа, готового скорее умереть, чем ослабить хватку. Всякий раз, когда наши головы сближались, я изо всех сил бил лбом по его лбу, и очень быстро мы оба погрузились в легкий транс. Так, намертво сцепившись и нанося друг другу удары, мы все дальше скатывались к линии прибоя и скоро оказались в воде.
А вообще, признаюсь: не понимаю воплей так называемых «патриотов». Это всё клинически больные люди. Убей меня, не представляю, чего они хотят. «Дайте нам Родину!» Так берите её, берите, если вы не импотенты!..
Однажды я спросил об этом знакомого уимблдона:
Каждый из нас пытался найти камень или какой-нибудь другой твердый и увесистый предмет, чтобы с его помощью окончательно добить противника.
— Русские хотят управляться русскими, — сказал он.
Через несколько минут, когда мы уже достаточно наглотались соленой воды и песка, а Теда Нэша стала обременять промокшая одежда, я начал одерживать верх. А все благодаря Йемену, где мне удалось обрести отличную физическую форму. Теперь я мог его утопить, если бы захотел. Он тоже это понял и неожиданно прекратил сопротивление. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга; при этом наши лица разделял всего какой-то фут. Потом Тед пробормотал:
— Но в сегодняшнем мире это нонсенс! Ни американцы не управляются американцами, ни немцы не управляются немцами!..
— Ладно, оставим это на время…
Сколько он ни повторял лозунги, я в них не нашёл ничего, что выходило бы за рамки обыкновенной черносотенщины, — какой-то непостижимый фанатизм, сплошной шовинизм, попахивающий фашизмом. Серость и бескультурье…
Он выпустил из рук свой «глок», проплыл несколько ярдов до берега и выбрался на сушу, отряхиваясь и отплевывая морскую воду. В этот момент он напоминал мокрую собаку. Мокасины он потерял и с головы до ног был покрыт мокрым песком.
— Да ты, кочерыжка, хоть понимаешь, что нет уже тех русских, о которых ты болбочешь?.. Последних из них возмущённый пролетариат Москвы и Питера давно в капусту порубил, чтобы жилплощадь себе освободить!.. Теперь, что ни русский, то черемис или северная эта балбашка, как звать, не упомню… Чукча или зюгана!..
Я выбрался на берег и остановился в пяти футах от Нэша, глядя на него и тяжело дыша. Подбородок в том месте, где его коснулся кулак Нэша, щипало от морской воды, промежность от удара коленом сильно болела, а голова, которой я пытался его таранить, просто раскалывалась. Но в остальном я чувствовал себя великолепно.
Нэшу, чтобы прийти в себя, понадобилось несколько минут — согнувшись в три погибели, он извергал из себя морскую воду. Когда он наконец поднялся на ноги, я заметил, что из носа у него идет кровь.
— Задница, — сказал он, поздравив меня таким образом с победой.
Закон общей могилы
— Не ругайся, Тед. Проигрывать тоже надо уметь. Разве этому не учат в колледжах Лиги плюща?
Я уже знал, что нахожусь в клинике «Скорой помощи», подобран случайно за кольцевой дорогой в кустарнике и колотых ран на моём теле тридцать шесть, — только по случайности ни единая не оказалась смертельной.
— Чтоб тебя черти взяли, — сказал Нэш, вытер рукавом окровавленный нос и повторил свое излюбленное ругательство: — Задница.
Знал я и то, чего не знали врачи и до чего никогда не докопалось бы следствие: меня везли уже в крематорий, где «свои люди» должны были обеспечить «полное исчезновение улик».
— Похоже, все-таки не учили, — сказал я, вынул из «глока» магазин, сунул его в карман и оттянул затвор. Оказалось, что патрон уже находился в стволе, но Нэш, когда мы сражались за обладание пушкой, этим не воспользовался и на курок не нажал. Я извлек патрон, а пистолет сунул за пояс шорт.
Леденил душу гнусный самосуд, который учинили надо мной мои вчерашние «приятели», — это было пострашнее, чем тот незабываемый расстрел под Смоленском отца и бабушки Фриды.
Тед заявил:
Я уже не был жильцом на этом свете — тоже было ясно. В стране происходили события, которые привели необузданных эгоистов в состояние эйфории и фанатичной ярости, — кто мог удержать их? Уже не было такой силы. Вихрь обогащения и власти, позволявшей обогащаться, захватил всех вчерашних теневиков и диссидентов…
— Я мог бы разнести тебе череп по меньшей мере раз шесть.
Судилище готовили больше месяца. Расписали роли. Дважды мне предлагали присоединиться к компании и поехать «на дачу» — банька, пивко, для любителей — патентованные, стерильные «девочки». Я подозревал, что это западня, что любой мой неосторожный шаг обернётся трагедией. А после снов про рыжего кота держался особенно осторожно.
— Полагаю, хватило бы и одного, — ответил я.
И они устроили похищение: подогнали к издательству, где я работал, задрипанный «РАФ», и когда я вышел, Шлёнский и Додик Верхотуров затолкали меня в машину, где объявили, что меня вызывают на «суд чести».
Удивительное дело: при этих словах Нэш рассмеялся; потом, правда, снова закашлялся, а откашлявшись и вытерев глаза, сказал:
— Верни мне пушку.
— Будешь дрыгаться, падла, проломлю череп, — предупредил Шлёнский, выдававший себя за поэта, поклонника Блока и Хлебникова, и подкинул на ладони тяжёлое колесо зубчатой передачи. — Не херем, но вполне интеллигентный тет-а-тет.
— Подойди и возьми сам.
Я не сопротивлялся — это было бесполезно. Но потом взяло зло: куда вы суётесь? Кто из вас может гарантировать, чем всё окончится? Черви, пожирающие живую плоть…
Он подошел ко мне и протянул руку, которую я пожал, заметив:
Они боялись, что машину остановит какой-нибудь гаишник.
— Неплохая была потасовка.
По пятам шла новенькая черная «Волга» с номерами Совета Министров. Видимо, там сидел тип из прокуратуры, который должен был уладить любой конфликт.
Он вырвал руку и толкнул меня в грудь.
Остановились в каком-то старом дачном посёлке в пригороде Москвы. Высокий забор, частный дом.
Сила у него еще оставалась, как и боевой дух, и это вызывало уважение. Но меня его замашки, честно говоря, начали раздражать.
Когда высаживали из машины, хозяин дома спустил трёх собак. Поднялся перебрёх, при котором даже соседи не расслышали бы криков о помощи.
С силой толкнув его в ответ, я сказал:
Это был, конечно, дом миллионера. Все они очень активно участвовали в горбачёвском заговоре и поддержали затем Ельцина: пустили шапки по кругу и выложили «на дело» не менее трёх миллиардов долларов. Не добровольно, конечно, — такие типы добровольно угощают только фруктовым эскимо. Новая власть и новый порядок были практически куплены, хотя со стороны виднелся только густой дым идеологических споров как бы с неопределённым результатом, позволявшим бить прозревавших поодиночке.
— Никогда так больше не делай, задница.
Меня посадили в бетонный подвал без окон, где и продержали целые сутки. Поесть принесли только один раз, сказав, что иначе я засру весь подвал. В качестве параши оставили белое пластмассовое ведро с чёрной крышкой.
Он отвернулся и побрел прочь. Я стоял у самой воды и смотрел, как он шел к дюнам.
Через сутки три амбала в масках вывели меня наверх.