— Как он, Хачита?.. Жив?.. — спросил дон Диего, поставив коня боком к калитке и так низко свесившись с седла, что его лицо оказалось почти вровень с окошком.

— Жив, сеньор Диего! Хвала Уицилопочтли! — воскликнула старая индеанка, и бесчисленные морщинки на ее лице заиграли светлыми счастливыми лучиками.

Окошко закрылось, за калиткой вновь прошуршали мелкие старушечьи шажки, лязгнул затвор, и тяжелые створки ворот со скрипом поползли в разные стороны.

— Однако по твоему лицу я вижу, что дон Росендо не только жив, но и пошел на поправку! — весело воскликнул всадник, выпрямляясь в седле и направляя морду коня в расширяющийся проем.

— О да, сеньор! Слава Уицилопочтли! — повторила Хачита, отступая в сторону и молитвенно складывая большие темные ладони на широкой плоской груди.

— Да что ты заладила: Уицилопочтли, Уицилопочтли! — засмеялся дон Диего, соскакивая с коня и бросая повод подбежавшему из глубины двора мальчишке. — Он что, собственной персоной стоял у изголовья больного? Подносил ему питье? Своими руками обтирал его тело от гнилого пота?..

— Ничто не свершается в этом мире без воли Уицилопочтли! — тихим твердым голосом заявила Хачита. — В руке лекаря лишь полотенце и чашка с лекарством, но жизнь человеческая в руке Всемогущего!

— Да-да, Хачита, именно так! — кивнул дон Диего, направляясь к крыльцу.

Внутренние покои особняка дышали умиротворенной прохладой. Пирамида, прикрывавшая световой колодец в центре дома, играла всеми цветами радуги, а на дверях и простенках галерей, двумя ярусами опоясывавших его стены, мерцали и сходились в смертельных схватках леденцовые конкистадоры и индейские касики, закрывавшие собой священную особу императора Монтесумы. Чувствовалось, что дух смерти покинул эти стены и что скорбящая душа хозяина не витает под четырехгранным куполом, не в силах пробиться сквозь его свинцовые переплеты.

«Выходит, кризис миновал, — размышлял дон Диего, поднимаясь по лестнице на галерею второго этажа. — Но при чем тут Уицилопочтли, этот каменный идол, требующий в обмен на свою благосклонность жестоких кровавых жертв от своих почитателей?..» Пока он приближался к двери в спальню больного, к этим мыслям невольно приплелись воспоминания о странных событиях, произошедших с ним по пути на ранчо. Дуэль с ослепленным всадником, исцеление четверых бедолаг, неизвестно каким образом очутившихся в зарослях ядовитого молочая, и еще одно, совсем, казалось бы, незначительное, даже не происшествие, а так, видение с шаткого дощатого мостика, переброшенного на лианах через поток, струящийся по дну неглубокого ущелья. Дон Диего вспомнил, как он остановился, чтобы раскурить потухшую сигару, как бросил между вертикальными стеблями лиан догорающую спичку, как следил за ее полетом до тех пор, пока струйка дыма не растворилась в тусклом малахитовом блеске водяного зеркала, из глубин которого вдруг всплыли четыре лошадиные ноги, без единого всплеска пробившие поверхность потока. Когда вслед за ногами над водой показалось конское брюхо, дон Диего отчетливо различил на нем ремень, прихватывавший седло, а также стремя, тут же канувшее в бездну, подобно серебристому гольцу. Дон Диего бросил быстрый взгляд вверх по течению, надеясь увидеть голову всадника, но поверхность потока была пустой и гладкой, как солончак, вылизанный знойными пустынными ветрами. Он продолжил свой путь и вскоре наткнулся на ослепленных всадников, явно опасавшихся появления того, кто был заинтересован в том, чтобы все четверо остались на дороге с простреленными головами. Значит, был кто-то пятый, поднявшийся в горы и, по-видимому, сорвавшийся в пропасть вместе с лошадью, снесенной потоком к подвесному мосту. «За каким чертом понесло в горы этого пятого?» — думал дон Диего, останавливаясь перед дверью в спальню и рассеянно глядя на мальчишку, охранявшего покой своего господина с громадным кремневым пистолетом в руках.

— А где старик Тилькуате? — вслух высказал дон Диего свою внезапную догадку.

— Ушел в полночь и еще не вернулся, — ответил мальчишка, узнав дона Диего и опустив дуло пистолета.

«Так-так, так-так, так-так», — застучало в голове предчувствие. Дон Диего постучал и, услышав негромкий, ослабевший от долгих бдений голос Касильды, легко толкнул дверь. Дон Росендо спал, раскинувшись на смятых подушках, а его сестра сидела перед постелью на низкой скамеечке и не сводила внимательных глаз с бледного лица больного.

— Я боялась, что брат не переживет этой ночи, — вздохнула она, оборачиваясь к вошедшему, — но с первым лучом солнца ему вдруг стало легче: он перестал задыхаться, хрипеть, открыл глаза и впервые за много дней посмотрел на меня совершенно осмысленным взглядом…

— Он что-нибудь сказал при этом? — спросил дон Диего.

— Нет, — ответила Касильда, — но в какой-то миг мне показалось, что впадины его глазниц озарены странным сиянием, придававшим им сходство с маленькими пещерами, стены которых вымощены самоцветами…

— Это похоже на галлюцинацию, сеньора Касильда, — задумчиво пробормотал дон Диего. — Вы, наверное, провели много бессонных ночей возле этой постели?

— Я сбилась со счета, — сказала Касильда, нервно одернув смятый край одеяла. — Но то, что я видела, не было галлюцинацией, уверяю вас!

— Что ж, не будем спорить, — мягко произнес дон Диего. — Все может быть, все может быть…

Он был спокоен; видение все поставило на свои места, и дон Диего мог теперь связать в единую картину не только то, с чем он столкнулся нынешним утром, но и ясно восстановить перед своим мысленным взором то, что происходило ночью без его участия. «Выходит, клад Монтесумы и идол Уицилопочтли действительно существуют, — подумал он. — Так возблагодарим его за то, что он взял одну жизнь взамен другой, не взвешивая их на весах Вечности!..» Он даже прикрыл глаза, представив себе, как суровый старик Тилькуате бросает окровавленное сердце к подножию истукана в глубине пещеры.

— Вы, наверное, устали с дороги, — услышал дон Диего голос Касильды. — Не хотите прилечь?

— Нет, нисколько, — возразил он. — Я думаю, вам это будет гораздо полезнее…

Касильда попыталась спорить, но дон Диего властным жестом дал ей понять, что это бесполезно. Девушка вышла, а он сел на ее место и, глядя на спокойное лицо спящего друга, отпустил свои мысли бродить там, где им вздумается. Диего купил ранчо в шестидесяти милях к северу от владений, доставшихся брату и сестре после смерти их дяди, погибшего от укуса гремучей змеи. Ничего необычного или подозрительного в этом прискорбном случае как будто не было, если не считать того, что змея каким-то образом очутилась под крыльцом и впилась в лодыжку хозяина дома как раз в тот момент, когда он ставил ногу на ступеньку. Случилось это утром, когда дядя в халате и тапочках на босу ногу спускался во двор, чтобы посадить на цепь дворового кобеля, серого с песчаными подпалинами волкодава, дважды спасавшего жизнь своего господина. Первый раз это было в горах, когда сорвавшийся камень ударил дона Лусеро — так звали дядю, — и едва не сбросил его в пропасть, а в другой — когда затаившийся в ветвях сейбы ягуар стальным комком мышц и когтей упал на его плечи. И дважды пес не подкачал: первый раз он схватил хозяина за рукав и держал до тех пор, пока дон Лусеро не пришел в себя настолько, чтобы по свисающим корням выкарабкаться из бездонной пасти ущелья; а ягуара он просто загрыз, вцепившись ему в загривок и в осколки раскрошив клыками шейные позвонки хищника.

Но против ползучей, затаившейся под ступенькой смерти волкодав оказался бессилен. Впрочем, когда хозяин вскрикнул и ногой сбросил с крыльца чешуйчатую гадину, пес в мгновение ока раздробил в челюстях ее плоскую, покрытую блестящими щитками голову, но на этот раз спасение запоздало: яд, подхваченный током крови, уже растекался по телу дона Лусеро, обволакивая его мозг и сердце черной вуалью смерти.

После смерти дона Лусеро его ранчо вместе с обширными окрестностями, где в лесах еще находили каменные статуи индейских богов, какое-то время считалось выморочным владением; наследники не объявлялись, а оставшиеся без хозяйского глаза пеоны кое-как ковыряли плугами истощенную землю, бросая в неглубокие борозды редкие, желтые, как зубы старой лошади, зерна маиса. По закону выморочные земли отходили во владение штата, и уже совет решал, в чьи руки их передать. Так должно было случиться и на этот раз, препятствий не было, если не считать тяжбы, возникшей между монастырем, настоятель которого, дон Иларио, горел священным желанием стереть в пыль увитых лианами истуканов, и сеньором Манеко Уриарте, владельцем обширных хлопковых, кофейных, бобовых и прочих плантаций, где от зари до зари гнули тощие спины пеоны всех возрастов и цветов кожи.

Подавая прошение на безнаследные земли, сеньор Манеко подколол к своим бумагам неширокую, аккуратно расчерченную бумажную полоску чека, где в одну из черных типографских клеточек была от руки вписана довольно круглая сумма. Все бумаги получили быстрый ход; исключение составила лишь подколотая полоска, как бы сама собой скользнувшая в рукав секретаря и вскоре обращенная в упругие, как осока, банкноты с портретом президента в увитом малахитовыми завитушками овале.

Дело близилось к скорому и благополучному для дона Манеко окончанию и, наверное, завершилось бы передачей земель новому хозяину, если бы не вмешался настоятель монастыря, дон Иларио. Бледный, изможденный долгими постами и молитвами, он возник в присутствии, где вершилось правосудие штата, подобно призраку Савонаролы, покинувшему вероломную Флоренцию и перелетевшему океан с единственной целью: уничтожить, стереть в пыль дьявольских истуканов, порожденных на свет дремучими и кровавыми суевериями язычников-индейцев. И хотя секретарь, с которым дон Иларио тут же, с порога, вступил в перебранку, попытался было в изящных выражениях доказать, что густо оплетенные лианами и наполовину утонувшие в трясине каменные страшилища уже давно не требуют кровавых жертв и годятся лишь на то, чтобы пугать дроздов на бобовых полях, настоятель оставался непреклонен. Нетерпеливо выслушивая спокойные и даже как бы несколько ленивые — жара, сиеста — доводы секретаря, он не переставал перебирать четки, шептать молитвы, воздевать к закопченным балкам потолка худые бледные руки, а когда обессиленный его упорством секретарь умолк, ткнул в служителя закона пальцем и, угрожая отлучением от церкви, сослался на свою миссию, предписывавшую уничтожение всех свидетельств былого торжества дьявола в ныне принадлежащих христианскому миру землях.

Секретарь струхнул: к его дочери сватался один из самых богатых женихов штата, и отлучение от церкви могло разрушить этот соблазнительный и весьма выгодный во многих отношениях брак. И потому, когда вслед за настоятелем в присутствие явился дон Манеко, со дня на день ожидавший вступления во владение выморочными землями, секретарь с понурым видом подвинул к нему украшенную пышным монастырским гербом бумагу, исписанную угловатым, но твердым почерком.

— Не понял, — бросил дон Манеко, бегло глянув на бумагу и вновь подняв на секретаря зеленые немигающие глаза.

— Все дело в том, — заюлил тот, вскакивая со своего места и поднося горящую спичку к сигаре могущественного просителя, — что согласно закону…

— Я закатаю тебя в каторгу, — продолжил за него дон Манеко. — Не забудь только напомнить мне, что ты предпочитаешь: ртутные рудники, где у каторжан через месяц вылезают волосы и выпадают зубы, или серные копи, где ты через неделю вспомнишь, где у тебя печень, а еще через пару недель забудешь, как тебя зовут… Так что подумай и дай мне знать как можно скорее, это в твоих интересах.

Сказав это, дон Манеко стряхнул пепел сигары на жирную монастырскую печать, встал и, звеня шпорами, направился к двери, занавешенной ломкими бамбуковыми гирляндами.

— Постойте, дон Манеко, нельзя же так! — запричитал секретарь, вскочив из-за стола и стремительной перебежкой опередив своего безжалостного клиента. — В конце концов, дон Иларио требует только идолов, а сами земли, я полагаю, ему ни к чему!

— Почему же ты сразу не сказал мне об этом, любезный? — Дон Манеко остановился над коленопреклоненным стряпчим и, вытянув из-за сапожного голенища плетеный кожаный хлыстик, пощекотал его под узким подбородком.

— Я… Я хотел… — залепетал секретарь, предчувствуя, что гроза миновала, но все еще боясь верить своему счастью.

— Ах, ты хотел! То есть у тебя было такое желание? — усмехнулся дон Манеко, отводя хлыстик и вновь засовывая его за голенище.

Секретарь собирался что-то сказать, но от страха слова застряли у него в глотке.

— Теперь ты понял, что может случиться с человеком, который не торопится с исполнением своих желаний? — продолжал дон Манеко, глядя в глаза секретаря тяжелым, неподвижным, как у змеи, взглядом. — Он может лишиться всего!.. Всего, понимаешь?

— Да-да, я понял! — пролепетал секретарь. — Вы совершенно правы… Во всем!

— Даже так?.. Браво! Я рад, что мы поняли друг друга! — воскликнул дон Манеко, хлопая в ладоши. — Впрочем, погоди…

Он хотел было обойти секретаря, все еще стоящего на коленях, но вдруг остановился и стал рассеянно оглядывать стенные шкафы, полки которых были плотно уставлены книжными корешками с золотым тиснением. Секретарь замер, не отрывая взгляда от широкоскулого лица посетителя с приплюснутым носом и мощным, жестко очерченным подбородком.

— А как же в таком случае быть с законом? — медленно, едва шевеля губами, произнес дон Манеко. — Не знаешь?..

— Я… Я… — затрепетал секретарь.

— Знаешь или нет? — резко перебил дон Манеко.

— Я п-посм-мотрю… — чуть слышно прошелестел голосок секретаря, — я п-п-под-думаю…

Но обоим одновременно спать было нельзя. Когда уснул Бебешка, Арбузик раскалённым угольком прижёг себе палец. Палец болел, но спать всё равно хотелось ничуть не меньше, чем прежде.

Перед рассветом Арбузик растолкал Бебешку:

Грохот сапог дона Манеко и сухой костяной треск бамбуковых гирлянд, сопровождавшие его выход из приемной, произвели столь сильное действие на впечатлительного секретаря, что думал он недолго и уже на следующее утро с посыльным прислал на ранчо своего могущественного клиента тощий пакет, перевязанный красным шелковым шнурком и запечатанный бурой сургучной печатью с изображением государственного герба. Получив пакет, дон Манеко положил его на перила веранды, треснул по печати кулаком, шумно сдул в потное лицо курьера колкую сургучную крошку и, подняв ногу, разорвал шнурок о серебряную звездочку шпоры. В бумаге, плотно исписанной витиеватым, как овечья шерсть, почерком секретаря, говорилось примерно следующее: ввиду того, что столкновение интересов двух сторон носит не столько грубый материальный, сколько гораздо более тонкий, духовный характер — здесь текст прерывался пространным рассуждением о вечном споре между душой и телом, — то он, секретарь, предлагает пойти на мировую, воздав «кесарю кесарево, а богу богово». Сравнение с кесарем настолько смягчило тщеславную, падкую на грубую лесть натуру дона Манеко, что он тут же забыл о том, что чуть выше, перед словами «душой» и «телом», чернели две затушеванные полоски, внутри которых против света можно было довольно ясно разобрать слова «возвышенной» и «низменным».

– Твоя очередь посидеть у костра, покараулить. Будь настороже. А я немного посплю.

«Как, однако, спешил, каналья, даже переписать не успел, — подумал дон Манеко, продолжая продираться сквозь замысловатые словесные периоды не в меру усердного стряпчего. — Кесарю, то есть мне, кесарево, а богу, значит, богово… Выходит, этот заморыш Иларио — бог?..»

Проснулся Арбузик, когда солнце поднялось уже над лесом. Костёр догорел и подёрнулся пеплом. Бебешка спал на спине, прикрыв голову руками. Возле него ползали крупные рыжие муравьи. Арбузик никогда до этого не видел таких муравьёв. Просто удивительно, что они не напали на мальчиков. Почему-то их больше интересовал топор. Возможно, их привлекал запах железа или олифы, которой было покрыто топорище.

И дон Манеко шумно захохотал, задрав голову и блеснув в глаза курьера золотой пластинкой с изображением морды разъяренного ягуара, украшавшей его широкую мускулистую грудь. Пластинку эту вместе с толстой золотой цепью, дважды обвивавшей загорелую шею хозяина, доставили дону Манеко ловцы крокодилов, промышлявшие в болотистых низовьях реки, бравшей начало у подножия горных ледников и шумными серебристыми водопадами сбегавшей со скал в долину. Цепь с пластинкой обнаружилась в животе одного из кайманов, очевидно заглотившего ее вместе с полудохлой форелью, обманутой золотым блеском мнимой добычи и снесенной стремительным течением реки прямо в пасть прожорливого хищника.

Арбузик разбросал угли и загасил костёр. Он хорошо знал: пожар в лесу губит тысячи деревьев и тысячи животных. Иногда погибают редчайшие деревья и редчайшие животные, которые больше нигде не водятся. Вся Земля сразу становится намного беднее. А Земля – наш общий дом, в котором каждый честный человек хозяин…

Дон Манеко обменял счастливую находку на два гарпуна, дважды обмотал шею золотой цепью и, опустив клыкастую морду зверя на уровень солнечного сплетения, постепенно проникся мыслью, что этот талисман достался ему по воле всемогущего Провидения, имеющего какие-то особенные виды в отношении его, дона Манеко Уриарте. Сперва эта мысль жила в нем как некое смутное ощущение, но после того, как клинок беглого раба-негра застрял в оскаленной пасти хищника и лишь слегка кольнул кожу в ямке под грудиной, дон Манеко вполне уверился в том, что золотая находка ниспослана ему свыше. После того случая он иногда пристально вглядывался в ослепительно-белые горные пики на горизонте и не спускал с них глаз до тех пор, пока заходящее солнце не покрывало ледяную гряду черным зубчатым саваном, на много миль вылизывая влажными языками теней изнуренную дневным зноем долину. И тогда само солнце, зависшее на копьях ледников, представлялось дону Манеко оскаленной мордой огромного ягуара, загодя, еще до наступления полной тьмы, выискивающего себе очередную жертву.

– Вставай, вставай, Бебешка! Заснуть обоим – какая непростительная беспечность! А что, если бы подкрались зеленохвостые?

– Не знаю, как получилось, – оправдывался Бебешка. – Честное слово, мне казалось, что я не сплю, что будто совсем не хочу спать и бдительно сижу у костра.

«Скажем, беглого раба или каторжника», — усмехался дон Манеко, стоя шагах в тридцати от ворот конюшни и всаживая пулю за пулей в темный овал подковы, приколоченной к дубовой балке над входом. Этим ежевечерним упражнением он убивал сразу двух зайцев: тренировал руку и приучал своих лошадей к револьверной пальбе. Сумерки накрывали двор так быстро, что слуга-француз едва успевал зажечь смоляные факелы, укрепленные в кованых консолях-канделябрах по обеим сторонам ворот. Француза, бывшего кайеннского каторжника, отбывшего свой срок в малярийных болотах, люди дона Манеко подобрали в одном из портовых кабаков. Француз говорил на бесчисленном количестве языков, извлекал мелодии из всего, что попадалось под руку, от пустой бутылки до понуро пылящегося у стенки кабака пианино, и так лихо передергивал карту в покере, что даже Бачо ни разу не удалось схватить его за руку. Когда он свалился под стол, сделав вид, что его сбила с катушек последняя рюмка виски, беспечный с виду француз тут же глянул себе под ноги и, встретив немигающий и вполне трезвый взгляд своего карточного соперника, учуял подвох и веером швырнул на стол атласную колоду. Игра прекратилась, но люди дона Манеко, возбужденные проигрышем, стали так усердно угощать победителя на оставшиеся гроши, что тот в конце концов косо сполз со своего стула и рухнул, уткнувшись лицом в пол. Очнулся француз уже на крупе кобылы, крупной рысью въезжавшей во двор дона Манеко, а окончательно пришел в чувство, когда Висенте и Годой взяли его за руки и за ноги и бросили в гамак под навесом из пальмовых листьев. Когда же сам дон Манеко склонился над своим беспомощно распластавшимся на сетке — пленником или гостем, вот в чем вопрос? — тот вдруг вперился в нависшую над ним золотую морду ягуара и, нервно облизнув губы, отчетливо прошептал: «Клад Монтесумы».

– Вот и доверяй такому нерадивому часовому, – упрекнул Бебешку Арбузик. – В следующий раз я уже не стану полагаться на тебя…

После этой фразы гостеприимное ранчо дона Манеко надолго приняло мсье Жерома де Клошара — именно так представился присутствующим кабальеро француз, выбираясь из гамака, — под свой дружественный кров. Обязанности его поначалу были несложны: полить и прополоть розовые клумбы под окнами ранчо, ежедневно обучать громадного, как гриф, попугая новому ругательству на каком-нибудь из неведомых присутствующим языков, стричь холку и полировать копыта любимой кобыле хозяина и все в таком же духе. Но так как любая попытка мсье Жерома хоть ненадолго покинуть пределы огороженного высоким частоколом двора неизбежно пресекалась невидимыми, но крайне бдительными стражниками, француз сперва впал в депрессию, запил, а протрезвев и пробравшись на кухню, неожиданно обнаружил такой поварской талант, дар, гений, что отныне дон Манеко, отправляясь в гости, всегда приказывал грузить в карету или седельную сумку с дюжину, а то и больше всевозможных судков, скляночек и горшочков, испускающих такие ароматы, что даже лошади на всем скаку норовили обернуть назад храпящие морды, рискуя воткнуться копытом в дорожную выбоину.

На деревьях возле костра мальчики обнаружили плоды, по вкусу напоминавшие дикие яблоки. Арбузик съел для пробы один такой плод. Бебешка не утерпел и слопал их больше десятка да ещё и с собой прихватил полные карманы.

К счастью, сорванные плоды оказались съедобными и подкрепили силы мальчиков, не имевших другой пищи.

Прибыв в гости, дон Манеко первым делом отправлял на хозяйскую кухню свой благоухающий багаж, а когда оттуда пулей прилетал потрясенный поваренок — что с этим делать, дон Манеко? — являлся сам и, тайком поглядывая в бумажку, исписанную дикими каракулями мсье Жерома, сообщал приготовляемым блюдам такой смак, что гости не могли оторваться от своих тарелок, пока не наедались до полного отупения. Кое-кто, естественно, пытался выведать у дона Манеко его кулинарные секреты, но он только отшучивался, а его люди держали себя так, что мало у кого возникала охота вступать с ними в какие бы то ни было переговоры.

Снова тревожная ночь

Однако внимание дона Манеко к французу проистекало, разумеется, не из любви к соусам, а из единственной фразы, случайно слетевшей с губ пленника при виде золотого медальона на груди своего нового хозяина: клад Монтесумы. Когда же дон Манеко пытался навести разговор с мсье Жеромом на эту заманчивую тему, тот либо недоуменно хлопал глазами, изображая на своем лице полное непонимание, либо начинал нести какую-то бессвязную ахинею про пиратские клады, местонахождение которых указывают человеческие скелеты, уложенные определенным образом. Но так как со времен Моргана и Дрейка в округе и на близлежащих островах сменилось не одно поколение койотов и стервятников, то надежда обнаружить в траве хотя бы один человеческий костяк, сохранивший первоначальное положение, наверняка улетучилась еще до рождения дона Манеко Уриарте. Но медальон на груди дона Манеко ясно свидетельствовал о том, что клад Монтесумы отнюдь не сказка и не выдумка пьяных индейцев, и потому, если взяться за дело с умом, все старания окупятся такой обильной сторицей, каковая не снилась даже первопроходцам этих таинственных земель. И чем больше этих таинственных земель собиралось под широко распростертой рукой дона Манеко, тем ближе казался ему вожделенный клад, ибо только на своих землях он мог с полным правом и в то же время тайком от чужих глаз вести поиски бесследно исчезнувших сокровищ. Потому, когда дон Манеко узнал, что в лесах покойного дона Лусеро обрастает мхом и лианами целое полчище каменных истуканов, он сделал все, чтобы земли отошли к нему, и в то же время не подал виду, что его больше всего занимают эти невообразимые уроды. И теперь, когда дело уже вот-вот должно было разрешиться в пользу дона Манеко, про идолов как назло пронюхал этот фанатик дон Иларио, сумасшедший взгляд которого даже в погожий день различал невидимых бесов, порхающих вокруг церковного шпиля.

– Жаль, что мы не взяли с собой компаса, – сказал Арбузик. – Он бы пригодился теперь.

«Требует болванов… Требует болванов… Подобия тяготеют друг к другу… Да и черт с тобой, получай!..» На этом круг размышлений дона Манеко замкнулся, он ладонью смахнул с прошения пепел собственной ситары и, взяв перо, протянутое подскочившим мсье Жеромом, занес его над исписанным листом.

– Я плохо помню, как пользоваться компасом, – сказал Бебешка. – Но мне кажется, компас нужен только тому, у кого есть карта.

— Погодите, хозяин, — вдруг услышал он голос француза, — добавьте, что вы согласны даже на то, чтобы самому доставить столь дорогие почтенному патеру скульптуры на монастырский двор, ибо полностью разделяете его священное негодование по поводу этих подобий дьявола, все еще наполняющих вверенные вашему попечению леса.

– Не совсем так. Но ты угадал мою мысль, – сказал Арбузик. – У нас нет карты этой страны. Она должна у нас быть. Если даже нам не удастся освободить похищенных детей, другим будет уже намного легче сделать это. Ведь у них будет карта с нашими пометками.

Он сел на землю, достал из кармана лист плотной бумаги, разорвал его пополам и по памяти нарисовал карту местности, по какой прошли мальчики со времени приземления на ракетоплане. Память у Арбузика была превосходной, и карта получилась неплохая. Конечно, она была весьма приблизительной, неточной, но с её помощью уже можно было довольно уверенно вернуться к прибрежным скалам, где были спрятаны ракетоплан и ружья.

Дон Манеко вздрогнул и двумя пальцами поймал атласную чернильную каплю, упавшую с кончика гусиного пера и едва не распластавшуюся жирной многорукой кляксой на упругом, желтоватом, как сыромятная кожа, листе. Потом он не глядя протянул перо в подставленную ладонь мсье Жерома, скатал лист в тугую трубку и, ткнув ею в грудь курьера, небрежно бросил:

Весь день мальчики пробирались сквозь лесные заросли. То тут, то там путь преграждали поваленные бурями деревья. Часто встречались грибы и ягоды. Но неизвестные грибы и ягоды нельзя есть. Многие из них ядовитые. Поэтому Арбузик строго-настрого запретил Бебешке даже прикасаться к ним.

— Верни эту мартышкину грамоту тому, от кого ты ее получил! И передай ему на словах, что я сам напишу условия мировой с доном Иларио!

Курьер дрожащей рукой взял свернутую бумагу и, держа ее так осторожно, словно это был ствол взведенного кольта, попятился к воротам, где понуро шлепал губами его мул, привязанный к кованой скобе, крепко вколоченной в стойку.

Несколько раз мальчики видели клыкастых диких кабанов ростом с корову. Попадались им и гигантские змеи. Змеи отдыхали на деревьях, но, к счастью, их было легко заметить издалека. Обвившись хвостами вокруг ветвей, змеи свисали почти до самой земли. Треугольные головы их тихонько раскачивались. Наверно, змеи были сыты, поскольку не обращали на перепуганных мальчиков внимания.

— А если к вам опять заявится этот святоша, можете добавить от меня, что до бога не так уж далеко, как ему кажется, — негромко крикнул дон Манеко, глядя, как курьер прыгает на одной ноге, пытаясь попасть сапогом в стремя.

К вечеру Арбузик и Бебешка почувствовали приближение грозы. Стало душно, воздух уплотнился, небо заволокли тучи. Вдалеке пророкотал гром.

Нужно было поскорее отыскать какое-либо укрытие. Мальчишкам повезло: на небольшой поляне лежало вывороченное с корнем дерево. Поднявшиеся вверх корни вместе с остатками земли и травы образовали подобие шатра. Мальчики облюбовали себе местечко под корнями, натаскали туда сучьев и развели огонь.

— Да-да, конечно, сеньор Манеко, — пробормотал курьер, шепотом послал ко всем чертям свою проклятую должность, вскочил в седло, пригнулся и, едва не сбив шляпу об верхнюю балку калитки, вылетел со двора.

Бебешка притащил откуда-то странную, пупырчатую тыкву. Он уверял, что это плод хлебного дерева. «Пахнет хлебом, – радостно повторял он. – Понюхай хорошенько».

Арбузик нашёл, что пупырчатая тыква пахнет не хлебом, а мылом. Тем не менее голодные мальчики разрезали её и с помощью заострённых палочек поджарили несколько ломтиков на огне. Отведав тыквы, Арбузик разрешил и Бебешке заморить червячка.

И опять все шло гладко до тех пор, пока судебный исполнитель не наткнулся в бумагах покойного дона Лусеро на толстую пачку серых конвертов с профилями королевы Виктории в рамочках почтовых марок. В столах и сундуках было довольно много разнообразной переписки, но эта пачка обратила особое внимание исполнителя именно марками, еще только начинавшими входить в обращение. К тому же конверты были надписаны таким изящным женским почерком и испускали такой тонкий, неподвластный ни пыли, ни времени, аромат, что исполнитель не удержался и, предвкушая раскрытие романтической тайны, легкомысленно доверенной хрупкой бумажной оболочке, незаметно смахнул всю пачку в подставленный карман сюртука.

Между тем совсем потемнело. Обрушился сильный ливень. Сверкали молнии, раскаты грома сотрясали землю. Порыв ветра вышвырнул на дождь горящие сучья. Костёр погас.

Содержимое писем сперва несколько разочаровало любознательного стряпчего. Писала младшая сестра дона Лусеро, вышедшая замуж за английского капитана и принявшая на себя все тревоги и испытания жены моряка, блуждающего по всему свету и изредка, с попутным кораблем, посылающего семье короткие и довольно однообразные весточки. Внезапные возвращения капитана из дальних странствий так же не отличались особой протяженностью, но сэр Бенджамин Вудсворт — так звали капитана — столь старательно и пылко возмещал молодой жене издержки ее безупречной верности, что, поднимаясь на борт, оставлял на берегу не только свое тоскующее сердце, но и нечто более существенное. Впрочем, из всех детей в живых остались только двое — мальчик Росендо и девочка Касильда, — которым, по расчетам любознательного исполнителя, к моменту смерти дона Лусеро должно было исполниться соответственно двадцать четыре и семнадцать лет. А если так, то дело о землях, оставшихся после смерти дона Лусеро, принимало совсем другой оборот, ибо у владений появлялись законные наследники, мать которых умерла, ненадолго пережив известие о гибели мужа. Оставалось лишь известить молодых людей о неожиданно свалившемся на них наследстве и ожидать либо ответных вестей, либо личного прибытия новых хозяев, которым для вступления во владение необходимо было лишь представить письменные доказательства родства с доном Лусеро и оплатить судебные издержки, прибавив к ним семь с половиной песо: стоимость конверта с маркой, опущенного заботливым стряпчим в почтовый сундук быстроходного чайного клипера, отплывающего в Англию с грузом кофе и табака.

Мальчики забились в дальний угол своего укрытия. Туда не проникал ни дождь, ни ветер. Зато была опасность, что вывороченное дерево, подмытое ручьями, повернётся и придавит мальчиков своей тяжестью.





Глава 4

Ночью дождь ослабел, а затем и вовсе прекратился. Гроза утихла. Тучи быстро рассеялись, и на чистом небе заблестели звёзды.

Письмо быстро нашло адресата, и по прошествии примерно двух месяцев к воротам уже несколько запущенного ранчо подъехал шаткий рыдван на высоких скрипучих колесах с деревянными спицами. По дороге жаркое солнце так сморило сидящего на козлах возницу, что он очнулся лишь тогда, когда зашоренные морды двух мулов ткнулись в коросту старой краски, покрывавшую доски ограды ломкой коркой. Возница запоздало дернул вожжи, рыдван качнуло, и из распахнувшихся дверец показалась сморщенная физиономия, по канцелярской желтизне и подозрительному, словно вечно что-то вынюхивающему выражению которой можно было без особого труда определить одного из служителей местной Фемиды. В данном случае это был тот самый судебный исполнитель, который не только встретил молодых наследников у подножия корабельного трапа, но и взял на себя труд препроводить их до ворот унаследованного поместья.

И тогда завыл волк. Сначала один, потом другой. После грозы хищники вновь вышли на охоту.

Чтобы предотвратить их нападение, нужно было поскорее разжечь костёр. Едва Арбузик достал коробок спичек, спрятанный от дождя на груди, вблизи выросли тени. Мелькнули две пары сдвоенных огоньков. Арбузику пришлось призвать на помощь всё своё мужество, чтобы не закричать от страха. И всё же он не закричал, чтобы не разбудить уснувшего Бебешку. «С волками как-нибудь справлюсь сам, – подумал он. – Вот зеленохвостых будет одолеть гораздо труднее…»

Впрочем, о том, что поместье унаследовано, пока знали только эти трое, ибо усердный стряпчий не стал особенно афишировать среди коллег свое любопытное открытие, справедливо полагая, что его результаты могут очень быстро дойти до дона Манеко и, мягко говоря, не понравиться могущественному претенденту на выморочное наследство. Тем более что за время, прошедшее со дня смерти дона Лусеро, его ближайший преемник начал понемногу вступать во владение, не дожидаясь окончания тяжбы с настоятелем монастыря. Глава небогатой местной обители с готовностью принял условия дона Манеко, освобождавшие его от хлопот по уничтожению истуканов, и теперь дожидался лишь приглашения на эту святую и торжественную акцию. Дон Манеко словом кабальеро заверял дона Иларио в том, что устроит все самым подобающим образом, что каменные идолы будут раздроблены в щебенку и в таком виде составят основу фундамента будущей конюшни, а пока его люди от зари до зари копошились в душных влажных зарослях, обрубая лианы вокруг истуканов и прощупывая болотистую почву под ними длинными железными прутьями. Работы шли уже почти месяц, но граненые кованые штыри по-прежнему уходили в жирную вонючую гниль на три-четыре человеческих роста и возвращались на поверхность, не встретив на своем пути ни малейшего препятствия. Самих истуканов пока не трогали, дабы мсье Жером, доставленный на место в сопровождении Висенте и Годоя, мог самым тщательным образом измерить не только расстояние между скульптурами, но и отметить направление теней, падающих от каменных изваяний как на восходе, так и на закате солнца. Как-то француз проторчал среди них целые сутки и успел отметить, что если на закате сизые, обрубленные на концах языки теней беспорядочно пятнают почти догола выстриженную почву окрест идолов, то на рассвете, в тот миг, когда макушка солнца опрокинутым алым серпом прожигает шевелюру джунглей, тени странным образом выстраиваются в три длинные стрелы, точка слияния которых находится где-то у подножия горного водопада, чей серебристый грохот едва достигает болотистого дна низины.

Волки не спешили нападать, уверенные, что добыча от них не ускользнёт.

Малейшее промедление могло стоить жизни, и Арбузик поднёс к зажженной спичке последний лист бумаги, на который хотел позднее перерисовать карту.

«Быстрее! Быстрее! – мысленно торопил он слабое пламя. Бумага вспыхнула, и зверь с оскаленной пастью, сунувшийся было в убежище к мальчикам, испуганно отпрянул в темноту. Судя по его злобному рычанию, он готовился к новой атаке.

Пораженный внезапной догадкой француз решил проверить свое наблюдение и, под предлогом изучения надписей на плоских боках идолов, остался на участке еще на одну ночь. Когда же на рассвете тени истуканов вновь слились в три плотные лиловые стрелы и плавно, как кайманы, заскользили к подножию горной гряды, с уст мсье Жерома едва не сорвалось замысловатое восторженное ругательство, бывшее в ходу еще в славные времена Фрэнсиса Дрейка и капитана Моргана. Но в последний миг неведомый инстинкт, заменяющий закоренелым безбожникам ангела-хранителя, захлестнул горло француза тугой невидимой петлей и на полпути остановил опрометчивый возглас. Когда же замешательство миновало и сверкающий драгоценностями туман перед глазами мсье Жерома бесследно рассеялся, француз почувствовал на себе подозрительный взгляд Бачо, приставленного наблюдать за всеми движениями и жестами необычного пленника. Минуты две они не мигая смотрели друг на друга, а затем разразились хохотом и, приказав безмолвным пеонам вырыть к завтрашнему утру яму у подножия одного из идолов, вскочили на коней и покинули дьяволово капище. Непроспавшиеся, искусанные ночными насекомыми пеоны посмотрели им вслед, затем выбрали из груды кокосов по тяжелому бурому ореху, срубили взмахами мачете их острые макушки и уселись завтракать вокруг замшелого идола, уставившего на восходящее солнце слепые каменные глаза. Прихлебывая бледное молочко и откалывая от осколков скорлупы белую, как хлопок, копру, пеоны лениво болтали между собой, обсуждая дела дона Манеко, который не стал дожидаться окончательного решения тяжбы, а сразу повел себя на этих землях как полноправный хозяин.

Бумага горела быстро, а припасённые сучья были сырыми. Но разве можно было дать погаснуть огню? Спасаясь от волков, нетерпеливо щёлкавших зубами, Арбузик поджег сучья и листья, на которых сидел. Затрепетав и чуть не задохнувшись, огонь занялся и треща побежал по охапке сухих листьев.

Все на самом деле так и было. Люди дона Манеко не только рыли землю под истуканами, но и как бы между делом, попутно, объезжали хлопковые, табачные и банановые плантации, арендованные пеонами еще при прежнем хозяине. При этом всадники даже не скрывали цель своих прогулок; поднимались на возвышенности, приставляли к глазам зрительные трубки и, обозревая будущие урожаи, делали пометки на пыльных манжетах своих пропотевших рубах.

– Пожар! – завопил проснувшийся Бебешка.

В осиротевшем особняке, осененном прозрачными зубчатыми тенями пальм и окруженном высокими малахитовыми обелисками кипарисов, тоже шла какая-то тихая, почти незаметная со стороны возня: то мелькал в пыльном окне силуэт в темном подьяческом сюртуке, то скрипела дверь в глубине коридора, а когда на безлюдное с виду ранчо густой саранчовой тучей наползали сумерки, на галерее, опоясывавшей второй этаж, вспыхивал трепетный свечной язычок и звенела чья-то неосторожная шпора.

Арбузик не ответил ему. Сидя на корточках, он раздувал пламя, подкладывая в него тонкие веточки. Дым слепил глаза, но Арбузик был озабочен только одним: как бы не погас огонь…

Всю ночь мальчики жгли костер, а волки кружили рядом, завывая от злости…

И потому, когда мулы, запряженные в кривые оглобли экипажа, уперлись мордами в тяжелые ворота, подьячий, доставивший молодых наследников к месту их будущего обитания, не враз кинулся распахивать перед ними дворовую калитку. Он тихо соскочил со стертого медного порожка дилижанса, осторожно разложил до земли деревянные ступеньки лесенки и, не переставая прислушиваться к настороженной тишине за оградой, протянул руку молодой хозяйке. Но вместо нежных женских пальчиков его ладонь как клещами сдавила железная рука дона Росендо. Подьячий приглушенно охнул, а когда молодой господин, минуя ступеньки, спрыгнул на землю и решительно шагнул к воротам, попытался остановить его дрожащей от страха рукой.

Странная река

— Что еще? — резко обернулся к нему дон Росендо. — Ах да, деньги!

На рассвете волки убежали. Мальчики умылись в прозрачном ручье, уже без опаски поджарили по ломтику «хлебной тыквы», найденной Бебешкой, пожевали пахучих листьев мяты и, загасив костёр, отправились снова в путь.

Он достал из кармана сюртука золотую гинею и, бросив ее на ладонь судебного исполнителя, с усмешкой сложил его сухие пергаментные пальцы вокруг золотого кружочка.

Арбузик старательно заносил на карту главные ориентиры: лесное озеро, гряду гранитных скал, ущелье, усеянное белыми костями неизвестных животных, может быть, даже доисторических ящеров.

— Это для начала, — сказал дон Росендо. — Остальное получишь, когда закончится вся эта кутерьма! Все, свободен!..

Пройдя лес, мальчики увидели широкую реку, а за рекой – унылую степь с развалинами каких-то построек. Видимо, на той стороне реки уже жили зеленохвостые.

Он взял исполнителя за узкие сутулые плечи, развернул лицом к дороге, по которой приехал дилижанс, и, словно подкрепляя жестом свое краткое напутствие, слегка похлопал его между торчащих лопаток.

– Как странно, – недоуменно сказал Арбузик, когда мальчики подошли к реке. – Смотри, вода зелёная и тягучая, будто варенье. В такой воде вряд ли могут жить какие-либо существа.

— Не горячитесь, дон Росендо! — мягко, но решительно запротестовал стряпчий. — Прежде чем вы войдете в эту калитку, я бы посоветовал вам убедиться в том, что за ней вашей жизни ничто не угрожает…

– Мне тоже не нравится река, – опасливо сказал Бебешка. – Нам не следует переправляться на тот берег. Я не боюсь, но было бы лучше не рисковать.

— Ну и дела! — оторопел дон Росендо, сдвигая на затылок блестящий, но уже слегка потемневший от пота цилиндр. — Почему это я не могу войти в дом своего родного, к сожалению, безвременно почившего дядюшки?.. Или ты не веришь в то, что мы с сестрой его единственные законные наследники?!

– А кто выручит из беды ребят? Кто узнает правду о зеленохвостых? – рассердился Арбузик. – Как можно останавливаться почти у самой цели?.. Настоящий человек никогда не отступает. Уж если настоящий человек ставит перед собою благородную цель, то непременно достигает этой цели. Он отдаёт ей все силы. Ничего не жалеет. И потому одерживает победу.

— Что вы, боже упаси, конечно, верю! — замахал руками стряпчий. — Стал бы я затевать все это дело, если бы не был уверен в том, что в конечном счете закон восторжествует и правда несомненно окажется на нашей стороне!..

– У всякого дела своя подходящая цена. И я не хочу переплачивать, – прищурился Бебешка. – Сколько сто́ит, столько и заплачу́. Если конфеты стоят рубль, я не стану платить за них ни копейки больше. Если дело требует слишком много сил, я, пожалуй, откажусь от него.

— Что значит: в конечном счете? — поморщился дон Росендо, переглянувшись с сестрой, показавшейся в дверях дилижанса и поставившей на шаткую ступеньку свою изящную ножку в плотно зашнурованном дорожном башмачке.

– И зачем только я взял тебя с собой? – пожалел Арбузик. – Люди, которые всему ищут подходящую цену, никогда не оценят самых важных вещей – вещей бесценных. Они не оценят ни добра, ни правды… Ну, сколько, например, сто́ит справедливость?

– Не придирайся к словам, – примирительно пробурчал Бебешка. – Я, знаешь, пошутил. У меня вылетают порой совсем не те слова, какие я хотел сказать. Когда мы решили лететь на ракетоплане, я ведь не о себе думал. Я думал о ребятах…

— Дело в том, сеньор, что после смерти вашего достопочтенного дядюшки все его имущество, как движимое, так и недвижимое, перешло в собственность штата и, таким образом, сделалось как бы ничьим, — обстоятельно начал судебный исполнитель, не переставая прислушиваться к легким шорохам и прочим подозрительным звукам, доносящимся из-за ограды.

И желая показать, что он не трус, Бебешка зачерпнул ладонью воды из зелёной реки. Ладонь тотчас же окрасилась в зелёный цвет. Сколько ни оттирал её Бебешка платком и песком, кожа на руке оставалась зелёной. Бебешка совсем приуныл.

— Но теперь-то все встало на свои места! — нетерпеливо перебил дон Росендо.

— Да-да, конечно, все так, — с готовностью подхватил стряпчий, — встало-то оно встало, но как бы еще не совсем…

– Не горюй, Бебешка, – подбодрил друга Арбузик. – Что бы ни случилось, мы всё равно победим… Помнишь, Нина Константиновна говорила: «Всегда побеждает правда. При условии, если люди мужественно сражаются за правду и знают, что она бесценна, как земля, как солнце, как воздух…»

На этих словах стряпчий совсем смешался и бросил тоскующий взгляд поверх ворот на густо оплетенную виноградом галерею. И как раз в этот момент сквозь плотное кружево листвы просунулась рука, обильно украшенные перстнями пальцы надломили черенок и вновь исчезли вместе с тяжелой лиловой гроздью.

Мальчики решили построить плот. Это была нелёгкая задача. Поскольку у реки деревья не росли, пришлось отойти довольно далеко от берега. К тому же у дерева, которое начал рубить Арбузик, оказалась твёрдая древесина. Но недаром говорится: терпение и труд всё перетрут.

— Не совсем, говоришь? — усмехнулся дон Росендо. — Ну, мы это дело поправим!

К полудню мальчики свалили дерево, очистили ствол от сучьев и разрубили его на три части. Брёвна перенесли к реке. Гибкими прутьями связали брёвна вместе. Арбузик вытесал из сучьев два весла.

Он решительно шагнул к калитке и так ткнул в нее кулаком, что она с треском распахнулась и, соскочив с нижней петли, косо повисла в дверном проеме. Дон Росендо перешагнул широкий низкий порог, обернулся, аккуратно взял обеими руками тяжелую, обитую железными полосами калитку и, слегка приподняв ее, накинул соскочившую петлю на блестящий кованый штырь.

Итак, всё было готово к переправе. Разумеется, пришлось немало повозиться и в воде, прежде чем мальчики забрались на плот. И ноги, и руки сделались у них зелёными, а у Бебешки позеленел и нос.

— Мне говорили, что в этом климате железо быстро ржавеет, — сказал он, слегка качнув вставшую на место калитку.

Это было забавно – видеть зелёный нос. Но мальчики не смеялись и не шутили, предчувствуя беду. Странный вид ленивой реки и её липкая зелёная вода скрывали тайну. К этой тайне было даже не подступиться.

Вёсла опустились в воду – плот отчалил от берега…

— В сезон дождей, сеньор, в сезон дождей, а нынче третий месяц ни капли!.. — пробормотал стряпчий, по-видимому, не спешивший воспользоваться свободой, которую так недвусмысленно предоставил ему дон Росендо.

Но молодой человек пропустил это бормотание мимо ушей; его внимание привлек огромный лохматый пес, укрывшийся в тени столба, к которому он был прикован. Пес лежал на брюхе, уткнувшись мордой в пустую деревянную чашку, и как будто дремал, подобрав под себя лапы.

Вертолёт

Мальчики добрались уже до середины реки, когда послышалось тарахтение. Вдали показался вертолёт.

— Эй, приятель, ты живой? — негромко позвал дон Росендо, направляясь к бесчувственному на вид животному. По пути ему под ноги попалось нечто вроде искореженного зноем брючного ремня. Дон Росендо наклонился, поднял с земли этот странный предмет и, приглядевшись, отчетливо различил на конце «пряжки» два кривых бурых зуба и две высохших остекленевших лунки.

– Зеленохвостые! – испугался Бебешка. – Что делать?

– Скорее в камыши! – решил Арбузик. – Спрячемся в камышах!

Мальчики гребли изо всех сил. Но плот двигался медленно. Тягучая вода сдерживала движение. Вертолёт приближался.

— Либо здесь принято подпоясываться гремучими змеями, либо наш дядя был большой оригинал! — воскликнул он, бросая странную находку к ногам сестры, уже успевшей покинуть дилижанс и вошедшей в калитку следом за братом.

– Прыгай в воду! – приказал Арбузик. И первым прыгнул с плота.

— К сожалению, ни то, ни другое, — скорбно вздохнул судебный исполнитель, скользнув во двор следом за доньей Касильдой. — Эта подлая тварь и погубила вашего дорогого дядюшку, успевшего, впрочем, отбросить ее прямо в пасть Бальтазара…

Бебешка растерялся. Он слишком хорошо помнил о хищных острозубых рыбах. Но что было делать?

При звуках своего имени пес, доселе молча наблюдавший за вошедшими, глухо зарычал, привстал и, угрожающе оскалив крепкие желтые клыки, вновь рухнул в дворовую пыль.

Закрыв глаза, он бултыхнулся в воду.

— Да ты, приятель, я вижу, совсем плох! — нахмурился дон Росендо. — Касильда, принеси ему что-нибудь поесть!

Плот покачивался среди густых зарослей камыша.

Но девушка уже и так успела сообразить, что собака просто валится с ног от голода; не успел ее брат докончить фразу, как она уже выпорхнула из калитки и через минуту-другую вернулась, держа перед собой плетеную корзинку и пузатую кожаную флягу, заткнутую влажной тряпицей. Дон Росендо взял из рук сестры корзинку, разгреб увядшие листья, прикрывавшие ее содержимое, и двумя пальцами извлек из ее глубин толстый ломоть ветчины, окруженный широким кольцом янтарно-желтого сала.

– Нас всё равно увидят с вертолёта, – сказал Арбузик. – Когда скажу, набери в грудь побольше воздуха, ныряй и сиди под водой как можно дольше.

— Долго ты постился, Бальтазар, как я погляжу, — сказал дон Росендо, смело направляясь к свирепому зверю. — Но ничего, если у тебя есть бессмертная душа, то на страшном суде это ей зачтется…

Арбузик внимательно следил за вертолётом.

— Осторожнее, дон Росендо, — прозвучал за его спиной робкий голос стряпчего, — если бы дон Лусеро за несколько мгновений до того, как его оставили последние силы, не накинул на Бальтазара ошейник, собаку бы давно пристрелили…

– Пора!

— Как это пристрелили?! Какой мерзавец осмелился бы?!. — воскликнул дон Росендо, наклоняясь к широкой морде пса и протягивая кусок мяса к его носу.

Оба мальчика ушли под воду.

И тут, словно в ответ на его слова, с галереи раскатисто громыхнул выстрел. Пуля прострелила ломоть ветчины, но как только он выскользнул из пальцев дона Росендо, Бальтазар вскинул лобастую голову и, щелкнув челюстями, перехватил угощение у самой земли.

С вертолёта, конечно же, заметили плот среди камышей. Но возле него никого не было, и вертолёт полетел дальше…

— Что за дурацкие шутки! — крикнул дон Росендо, обернувшись на выстрел и заметив между виноградными гроздьями сизое облачко порохового дыма.

Тайна зелёной реки

В ответ из пыльной листвы грохнул второй выстрел, кожаная фляга в руках Касильды вздрогнула, и рубиновая струйка вина окропила желтую от зноя землю у ног девушки.

Когда мальчики вынырнули, вертолёт был уже далеко. Немного переждав, Арбузик и Бебешка взобрались на свой плот и благополучно доплыли до берега.

— Так вот каков ваш ответ! — воскликнул молодой человек. — Что ж, придется и мне перейти на этот язык!

Едва они высадились на берег, отвратительная зелень с рук и ног, лица и одежды исчезла сама собою. Это было настоящее чудо. Как будто странная река только того и хотела, чтобы через неё перебрались…

Дон Росендо быстро подскочил к сестре, выхватил у нее из рук пробитую флягу и, швырнув ее псу, вытолкнул девушку в приоткрытую калитку. Судебный исполнитель уже стоял за воротами, держа наготове два заряженных пистолета.

Но это было не единственное чудо.

— Я предполагал что-то в этом роде, — пробормотал он, протягивая дону Росендо кривые рубчатые рукоятки, — но не думал, что они начнут палить без всякого предупреждения…

Арбузик беспомощно покрутился на месте и, к удивлению Бебешки, пробормотал:

— А что же это было, как не предупреждения? — с усмешкой перебил молодой человек, приоткрывая калитку и глядя в щель на Бальтазара, уже успевшего расправиться с ветчиной и подставившего раскрытую пасть под винную струйку, вытекающую из круглой дырочки в кожаном боку фляги.

– Зачем мы перебрались через реку? Что теперь делать? Я будто в тумане, всё забыл, ничего не помню.

— Так-то оно так, — пробормотал стряпчий, — но есть все же какие-то законы…

– Странно, – сказал Бебешка, пожимая плечами. – Я всё время послушно следовал за тобою, не зная, куда мы идём и где отыщем пропавших детей. А теперь наступила восхитительная ясность. Теперь я знаю, куда идти и что делать.

— Законы? — негромко рассмеялся дон Росендо. — Перышком по бумажке, так?..



— Конечно, как же иначе? — удивился стряпчий. — Ведь должен же быть какой-то порядок.



— Порядок?! — перебил молодой человек, направляя ствол револьвера в щель между калиткой и тесаным четырехгранным столбом. — Все эти законы, порядок и прочую чепуху изобрели трусы и идиоты исключительно для того, чтобы скрыть за всей этой канцелярской абракадаброй всю степень собственного ничтожества!

– А я не знаю, – печально сказал Арбузик. – У меня совершенно исчезли мысли. В голове темно и пусто… Как грустно жить, когда в голове темно и пусто!

— Коротка память людская, — с чувством оскорбленного достоинства вздохнул стряпчий, — не говоря уже о благодарности…

– Да-да, – сказал Бебешка, – когда ничего не знаешь о других, и о себе ведь ничего не знаешь. И как радостно, оказывается, жить на свете, когда всё понятно, когда столько добрых желаний, столько прекрасных мыслей! Хочется сделать и то и это, и ясно, как сделать то и как сделать это!

— Касильда, выдай Остину еще два соверена, — перебил дон Росендо, — а я пока попробую достойно ответить на ту любезность, с которой нас здесь встретили!

– Я, наверно, болен, – сказал Арбузик. – Я, наверно, очень болен. Всё во мне переменилось… Вот трава. Вот цветок. Вот небо… Прежде между всем этим была какая-то связь. Где она теперь?

— Ни-ни, дон Росендо! — замахал руками стряпчий. — Я надеюсь получить свою награду лишь после того, как справедливость окончательно восторжествует над дикими, поистине первобытными нравами некоторых наших сограждан!

– Была и есть, – ответил Бебешка. – Я, например, хорошо чувствую эту связь… Все вещи существуют друг для друга. Поле – для травы, трава – для цветка, цветок – для неба. На небе солнце. Потом идёт дождь. И снова зеленеет трава, и снова поднимается цветок. Так было и так должно быть, потому что это красиво.

— Пока травка вырастет, лошадка сдохнет, — пробормотал дон Росендо. — Я предпочитаю более действенные средства!

– Я не понимаю тебя, – сказал Арбузик, – я плохо понимаю тебя…

С этими словами он спустил курок, грохнул выстрел, и метко пущенная пуля перебила цепь в нескольких звеньях от собачьего ошейника. Освобожденный Бальтазар вздрогнул, вскочил, вздыбил густую огненно-рыжую шерсть на загривке, в несколько прыжков достиг крыльца и, мягко толкнув передними лапами дверь, скрылся в сумрачных покоях.

Бебешка с жалостью посмотрел на своего друга. Кажется, какая-то догадка осенила его.

— Сейчас мы посмотрим, кто тут хозяин, — усмехнулся дон Росендо, не сводя глаз с заросшей виноградом галереи.

– Сейчас всё проверим, – сказал Бебешка. – Сейчас, сейчас… Вот твоя же задачка. Любопытно, что ты ответишь… Допустим, на весы поставили ведро с водой. А затем в ведро бросили железную гайку. Увеличится ли вес ведра с водой?

— Люди Манеко хотели сразу пристрелить этого рыжего дьявола, — сказал судебный исполнитель, — но ддон Манеко сказал, что второго такого пса нет не то что во всем штате, но, может быть, и во всей стране, и приказал беречь его как зеницу ока… Но Бальтазар, по-видимому, сам решил заморить себя голодом и ел только из моих рук в те редкие ночи, когда люди Манеко были мертвецки пьяны и не слышали, как я перелезал через забор и кормил пса. У меня, разумеется, порой возникал соблазн расстегнуть ошейник, но стоило мне только протянуть руку к собачьему загривку, как Бальтазар с тихим рыком приподнимал верхнюю губу, как бы давая понять, что он не намерен терпеть какую-либо фамильярность с моей стороны…

– Не знаю, – ответил Арбузик. – Наверно, увеличится.

– Так, – сказал Бебешка. – А если вместо железной гайки опустить в ведро живую рыбу? Изменится ли вес ведра с водой?

Но дон Росендо почти не слышал того, что нашептывал ему на ухо судебный исполнитель; все его внимание было устремлено на дом, точнее, на ставни дома, которыми были плотно закрыты окна первого этажа. Сперва там все было тихо, но вскоре эта тишина сменилась глухой возней, сопровождаемой страшной бранью, грохотом падающей мебели и яростным рычанием Бальтазара. Звуки невидимой схватки постепенно перемещались на второй этаж, затем оттуда раздался сухой хлопок выстрела, еще один, на галерее зазвенели стекла, а вслед за звоном чье-то тело прорвало виноградные заросли, сплошной сетью оплетавшие проемы между столбиками, и со страшными проклятиями рухнуло на землю прямо перед крыльцом. Упавший тут же попытался вскочить, но вместо этого только перевалился на бок, встал на четвереньки и, выбросив вверх руку с револьвером, частыми выстрелами выпустил в небо остаток барабана.

– Наверно, нет, – неуверенно ответил Арбузик. – Рыба ведь плавает…

— Спасите! На помощь! — кричал он, размахивая свободной рукой. — Этот дьявол перегрызет Висенте глотку! На помощь!

– Так, так, – Бебешка даже лоб наморщил, наблюдая за Арбузиком. – Я вижу, что и ты плаваешь… Последний вопрос. А если в ведро опустить железную гайку на нитке со штатива, изменится ли вес ведра с водой?

Отстрелявшись и наоравшись, человек отбросил в пыль умолкший револьвер, прислушался к глухим стонам, доносящимся из дома, и, выхватив из-за пояса нож, стал осторожно взбираться по ступенькам крыльца.

– Не знаю, – на глазах Арбузика появились слёзы. – Я не в своей кастрюле…

— Держись, Висенте! — бормотал он сквозь стиснутые зубы. — Я давно хотел добраться до глотки этого чертова пса, и теперь меня ничто не остановит…

– Да, ты не в своей тарелке, – кивнул, волнуясь, Бебешка. – Я убеждён, эта зелёная река – волшебная. Самая настоящая волшебная река: каждый, кто переберётся через неё, на этом берегу делается совсем другим. Мне кажется, я вдруг здорово поумнел. А ты, может, наоборот… Может, и ещё что-то в нас переменилось… Но ведь наша цель осталась тою же – это самое главное. И теперь я смогу помогать тебе, как ты помогал мне. Когда же мы освободим детей и выберемся из этой страны, всё вернётся к прежнему: Арбузик снова преобразится в вундеркинда, а Бебешка – в забываку и растяпу. Но всё-таки мы оба будем уже лучше, чем прежде. Ведь тогда ты постараешься стать настоящим мудрецом. Ну, а я не захочу остаться прежним ленивцем. Я понял, как это чудесно – многое знать и многое уметь и всякое дело делать с удовольствием!

Но дон Росенде опередил ползущего; в тот момент, когда тот взобрался по ступенькам и стал подниматься, цепляясь руками за дверной косяк, молодой человек решительно толкнул калитку, перебежал двор, схватил человека за плечо и, сильным рывком отбросив его на землю, скрылся в доме. Сперва глаза окунулись в полную тьму, но к тому времени, когда из сумерек стали выступать угловатые очертания предметов, дон Росендо уже достиг второго этажа, где его взгляду предстала большая зала с низким потолком, опирающимся на несколько столбов, беспорядочно увешанных ружьями и ножнами с торчащими рукоятками.

Арбузик, разинув рот и моргая глазами, смотрел на Бебешку.

– Да-да, – сказал он, – надо поскорее спасти детей и выбраться из этой ужасной страны!..

Мальчики отправились в путь.

Вскоре они убедились, что догадка Бебешки была верной. Оба они действительно изменились: забывчивый, неуклюжий, плаксивый Бебешка стал трудолюбивым и настойчивым, ловким и серьёзным. На его лбу пролегла даже глубокая морщинка. Напротив, рассудительный и собранный Арбузик сделался довольно рассеянным и очень жалостливым. Чуть что, он уже расстраивался и проливал горючие слёзы. Он был готов спорить по любому пустяку и всякий раз очень горячился. Но Бебешка нисколько не обижался на своего изменившегося друга. Он любил его даже ещё больше, понимая, что никакой вины Арбузика в том нет.

Встреча с зеленохвостыми

Мальчики шагали по равнине, поросшей густой и жёсткой травой. Изредка попадались высоченные кактусы. Колючек на них было мало, но они были большие и крепкие. Чтобы осмотреть местность, Бебешка дважды взбирался по колючкам на вершину кактуса, где, кстати, нашёл несколько ароматных и сладких плодов величиной с дыню.

Жарко палило солнце. Чтобы избежать солнечного удара, мальчики прикрыли головы пучками травы.

Утомившись идти по жаре, Арбузик и Бебешка расположились на отдых в тени кактуса. Подкрепились кактусовыми плодами. Пока Арбузик дремал, Бебешка не терял времени даром. В кармане у него нашлась катушка ниток. Бебешка отломил от кактуса острую колючку и с помощью другой колючки просверлил в ней ушко. Получилась неплохая игла. Этой иглой Бебешка ловко заштопал свою рубашку, а затем починил порванную курточку Арбузика.





Ребята собирались продолжить свой путь, когда услыхали ужасный рев. Осторожно выглянув из-за кактуса, Арбузик и Бебешка увидели антилопу. Бедное животное стрелой мчалось по степи, высоко перепрыгивая через кусты. За антилопой, окружая её, гнались два льва.

Если бы разъярённые львы заметили Арбузика и Бебешку, пожалуй, они могли бы отказаться от антилопы. Момент был очень опасным. Затаив дыхание, мальчики наблюдали из-за кактуса за охотой львов.

Но самое страшное, оказывается, было впереди. Откуда ни возьмись появилось несколько всадников. Нахлестывая чёрных коней, они скакали наперерез львам. Приглядевшись, мальчики узнали… зеленохвостых! Если бы не безобразные хвосты, издали всадников можно было бы принять за людей.

Как только львы заметили зеленохвостых, они тотчас бросились наутёк, оставив в покое антилопу. Арбузик и Бебешка ожидали, что зеленохвостые станут стрелять из ружей или из пистолетов. Но оказалось, что они обходятся дубинками.

Догнав льва, зеленохвостый ударил его дубинкой и прыгнул прямо с коня на спину зверя. Оба покатились по земле, подняв тучи пыли. Когда пыль рассеялась, мальчики увидели, что зеленохвостые уже снимают шкуру с убитого льва.

– Да, – прошептал хмурый Бебешка. – Справиться с этими чудовищами будет нелегко.

Между тем зеленохвостые поймали антилопу. Они связали её, взвалили на запасного коня и поскакали прочь, громко распевая песню. Песня походила на лай собаки и кваканье лягушек. Это была отвратительная песня, от которой кровь стыла в жилах…

Серые овцы

Едва ускакали зеленохвостые, мальчики пустились в путь. Опасаясь засады, они ещё внимательнее смотрели по сторонам.

Здесь рык пса был слышен совершенно явственно, и, приглядевшись, дон Росендо увидел между столбами темную глыбу Бальтазара, нависавшую над распластанным на полу человеческим телом. Человек глухо стонал, но лежал совершенно неподвижно, так как стоило ему чуть вздрогнуть, как пес тут же припадал к его груди и с треском рвал зубами бледное кружево манишки.

К вечеру Бебешка и Арбузик наткнулись на ветхие постройки из прутьев, обмазанных глиной. Это были загоны для скота. Поодаль, кучками и порознь, стояли медлительные, будто бы очень больные серые овцы. Не двигаясь с места, овцы наблюдали за мальчиками умными глазами.

— Назад, Бальтазар!.. Фу!.. Фу!.. — заговорил дон Росендо, медленно приближаясь к псу и не сводя глаз с распростертой на полу фигуры.

Бебешка и Арбузик заглянули в первый попавшийся загон. На земле рядами лежали охапки прелой соломы. На одной из них умирала овца. Она жалобно стонала. Бока у неё раздулись, шерсть висела клочьями.

Пес перестал рычать, шерсть на его загривке опала, как угасающее пламя, он отступил, но человек так и остался лежать на полу.

– Мне кажется, серые овцы – заколдованные жители этой страны. Они нам не причинят никакого вреда. Наверняка зеленохвостые – их враги, – прошептал Бебешка.

— Сэр, вы в порядке? — произнес дон Росендо, опускаясь перед лежащим на одно колено.

Арбузик подошёл к овце, ближе всех стоявшей к мальчикам.

– Ты заколдованный человек?

Но человек оставался неподвижен и безмолвен. Тогда дон Росендо взял его за руку и, ощутив на запястье бьющуюся ниточку пульса, склонился над запрокинутым лицом. Бальтазар за его спиной предупреждающе зарычал, и в тот же миг дон Росендо почувствовал, как его шею сдавили крепкие, как клешни краба, пальцы. От дикой боли он едва не выронил из руки револьвер, перед глазами поплыли красные круги, но в тот миг, когда сознание уже было готово оставить молодого человека, он все же страшным усилием воли удержался от падения в небытие и рукояткой ударил своего противника под ребра. Стальная петля на шее дона Росендо вмиг ослабла, нападавший откинулся навзничь, гулко стукнувшись затылком о половицы.

Овца молчала.

— Так вот ты каков, приятель! — пробормотал дон Росендо, поднимаясь с колен и потирая свободной ладонью ноющую шею. — С тобой по-хорошему, как с человеком, а ты… Вот сейчас сдам тебя Бальтазару, и отойдешь ты в лучший из миров без исповеди и святого причастия.

– Ты заколдованный человек?

При звуках своего имени пес, до этого момента сидевший за спиной дона Росендо, тихо зарычал и глухо ударил хвостом по половице.

Овца молчала, неотрывно глядя на Арбузика. Чувствительный Арбузик заплакал. Немного успокоившись, он закричал:

— Не волнуйся, Бальтазар! — успокоил пса дон Росендо. — Не будем омрачать день нашего приезда таким ужасным деянием, как убийство. Тем более что этот господин, по-видимому, принял меня за грабителя, так что его желание меня прикончить заслуживает скорее похвалы, нежели наказания…

– Эй вы, несчастные заколдованные серые овцы! Если вы понимаете, что вам говорят, то скажите, где прячут зеленохвостые украденных детей?..

Но в ответ на эти слова Бальтазар вновь предупреждающе зарычал, а когда дон Росендо обернулся, то увидел в дверях темный человеческий силуэт.

Арбузику никто не ответил. Овцы молча глядели на мальчиков глазами, полными слёз.

Это было невыносимое зрелище.

— Остин, это ты? — негромко позвал дон Росендо, но вместо ответа человек взмахнул рукой, и в пыльном луче, пробившемся сквозь ставни, блеснуло лезвие ножа. Дон Росендо откинулся в сторону, уклоняясь от нападения, но тут в воздухе мелькнула тень пса, раздался щелчок челюстей, человек вскрикнул, разжал руку, и нож со стуком упал на пол. Дон Росендо бросился вперед, схватил Бальтазара за ошейник и, оттащив его, с размаху ударил нападавшего кулаком по голове. Тот сразу обмяк, осел и неуклюже, как пустой мешок, рухнул к ногам дона Росендо.

Повздыхав, мальчики снова пошли своей дорогой. Они не оборачивались – знали, что их провожают печальные взгляды. Но чем они могли помочь странным существам, живущим непонятною жизнью?..

— Ну что, все? — крикнул дон Росендо, когда в доме установилась тишина. — Или есть еще кто-нибудь?

Разговор о справедливом и несправедливом

В ответ с другой стороны дома послышалась яростная брань, сменившаяся конским ржанием и удаляющимся стуком копыт.

На ночлег Арбузик и Бебешка забрались в низкую пещеру у подножия каменистого холма. Точнее сказать, в широкую щель, образованную под скалой водой и ветром. Мальчики заложили щель камнями, оставив узкий лаз. Внутрь натаскали сухой душистой травы. Теперь можно было наконец спокойно выспаться, не опасаясь диких зверей и зеленохвостых.

— Надо полагать, это был четвертый и последний парень из вашей теплой гостеприимной компании, — задумчиво пробормотал дон Росендо, подходя к окну и откидывая в стороны тяжелые половинки ставней. Его взгляду предстала желтая пустынная долина и косматый шлейф пыли, повисший над дорогой, теряющейся между песчаными холмами.

На ужин мальчики съели оставшиеся плоды кактуса. Конечно, это не утолило голода. Но, по крайней мере, немного ослабило его.

— Это Бачо, — послышался со двора голос судебного исполнителя. — Когда он вернется с подмогой, нам придется туго, сэр!

В сумерках перед входом в пещеру Бебешка разложил небольшой костёр. Арбузик рассердился.

— Что ж, постараемся достойно встретить гостей! — оживился дон Росендо. — Но для начала приведем в чувство этих голубчиков!

– Зачем этот глупый костёр? Огонь виден издалека. Теперь надо бояться не диких зверей, а зеленохвостых!

– Рано или поздно нам придётся встретиться с зеленохвостыми, – сказал Бебешка. – Так что не стоит любой ценой уклоняться от встречи. Конечно, мы не будем торопиться и постараемся сначала побольше разузнать о наших противниках. Я не думаю, что они всесильны. У каждого есть своё слабое место. Есть оно и у зеленохвостых…

Он подошел к одному из лежащих, взял его за обшлага куртки и, рывком оторвав от пола, подтащил к открытому окну. Тот приоткрыл глаза, попытался ткнуть дона Росендо кулаком в кадык, но, получив хороший удар в челюсть, бессильно откинул голову.

Мальчикам не спалось, хотя впервые за все дни странствий они расположились на ночлег в довольно удобном и безопасном месте.

Сам собою разговор зашёл о серых овцах.

— Какой, однако, неуемный попался! — пробормотал дон Росендо, усаживая обмякшее тело на стул с высокой деревянной спинкой и развязывая узел кушака на его животе. Когда это удалось, дон Росендо завел руки пленника за спинку стула и, крепко стянув кушаком его запястья, направился к следующему противнику, который уже очнулся и стал шарить вокруг себя в поисках выпавшего ножа. Проделав с ним такую же операцию, как и с предыдущим, дон Росендо спустился на первый этаж и вышел на крыльцо, где под бдительным взглядом готового к прыжку Бальтазара томился третий из самозваных хозяев пустующего ранчо. Вскоре и он был привязан к стулу и вместе с первыми двумя выставлен на галерею второго этажа в густую тень виноградных листьев. Обезопасив себя таким образом от дальнейших неожиданностей, дон Росендо приказал двум нанятым в порту слугам разгрузить дилижанс, а сам с судебным исполнителем и Касильдой решил осмотреть доставшиеся ему апартаменты.

– Если это заколдованные люди, – сказал Арбузик, – наш долг – помочь им. Они страдают от несправедливости… Почему вообще одни обижают других?

– Как правило, обидчики не хотят трудиться, – сказал Бебешка. – Они хотят жить за счёт чужого труда. Чтобы заставить других работать на себя, они обижают их.

– Значит, справедливость – когда берут только то, что честно заработано, и помогают тем, кто трудится?

Дом был обширен, и его внутренняя планировка еще больше подчеркивала этот объем за счет двух залов на первом и втором этажах и светового колодца, закрытого стеклянным коническим конусом, издали похожим на пирамиду, сложенную из граненых самоцветов. Стекла всей этой конструкции держались в медных, позеленевших от времени рамках, часть их была окрашена в изумрудные, рубиновые и бирюзовые тона, а прочие представляли собой тонко исполненные витражи, на которых были изображены сцены из времен первых конкистадоров. На уровне второго этажа этот колодец окаймляла широкая внутренняя галерея с множеством дверей и канделябров, укрепленных на темных дубовых панелях между дверными косяками; вниз, в холл первого этажа вела широкая лестница с лакированными перилами на частых столбиках, выточенных из красного дерева самим доном Лусеро. Когда солнце поднималось над восточными холмами и его лучи начинали просачиваться сквозь цветные грани стеклянной пирамиды, двери и панели на западной стенке галереи окрашивались во все цвета радуги, в сетчатом калейдоскопе которой медленно проплывали фигурки всадников в угловатых доспехах, ступенчатые подножия индейских храмов, украшенных причудливой каменной резьбой, величественный Монтесума, распахивающий перед Кортесом и его спутниками двери своей легендарной сокровищницы. Солнце поднималось все выше, шло по кругу, его лучи освещали другие грани, и угловатая медная сеть, медленно, как хамелеон, переползающая по внутренним стенам колодца, наполнялась красочными изображениями битв и флотилий, вереницами проплывающих сквозь беспорядочную россыпь островов и рифов, кропотливо переведенных на стеклянные плоскости с мореходных карт. К вечеру эти дивные картины медленно угасали, сменяясь красноватыми бликами свечей и масляных плошек, которые зажигал старый индеец Тилькуате, или Черная Змея, как звучало его имя в переводе на испанский. Он же и задернул цветные грани купола плотными черными шторами в тот день, когда душа дона Лусеро навсегда покинула свое земное пристанище. Задернул и исчез, подобно пустынным хищникам, зарывающимся в песок и терпеливо поджидающим свои жертвы на дне песчаных воронок.

– Так-то оно так, – сказал Бебешка. – Но обидчики всегда говорят, что они всё честно заработали. Даже если отняли силой.

Служители похоронного бюро и судебные исполнители, обшарившие опустевший дом в поисках завещания, к шторам не притронулись, а люди дона Манеко, бесцеремонно сорвавшие печати с дверей жилища, покинутого местными служителями Фемиды, не стали трогать шторы, дабы не слишком привлекать к дому внимание проезжих. Однако Остин знал, где находится кнопка, приводящая в действие спусковое устройство, и потому, когда слуги нагромоздили перед крыльцом угловатую пирамиду дорожных сундуков, плетеных саквояжей и прочего скарба, сопровождавшего прибывших путешественников, судебный исполнитель привел в действие потайной механизм, шторы со страшным визгом поползли вниз, и внутренность дома окрасилась радужными бликами.

– Значит, справедливость – бороться с несправедливыми, – твёрдо сказал Арбузик. – И не верить лживым словам…

Это маленькое рукотворное чудо привело Касильду в такой восторг, что она тут же забыла не только о дорожной усталости, но и о том, как их встретили привязанные к спинкам стульев проходимцы. Мало того, когда вся кладь была перенесена под высокие стеклянные своды и загромоздила почти все пространство обширного холла, она тут же распаковала одну из корзин, сама сварила кофе на дорожной спиртовке, поставила на поднос три чашечки, сахарницу, вазочку с печеньем и, пробравшись по узкому проходу между сундуками, стала подниматься по лестнице, стараясь не касаться запыленных перил. Когда рассохшиеся от жары ступени заскрипели под ее легкими шагами, Остин, приступивший было к беглому знакомству с родословной своих новых клиентов, поднял голову над развернутым пергаментным свитком и, разглядев в сетчатых разводах витражей стройную фигуру Касильды, попытался остановить ее.