Мишель Бюсси

САМОЛЕТ БЕЗ НЕЕ

Стрекозке Малу, родившейся одновременно с этой книгой

23 декабря 1980 г., 00.33.




Аэробус 5403 «Стамбул — Париж» провалился в воздушную яму. Меньше чем за десять секунд он едва ли не отвесно ухнул вниз почти на тысячу метров, но снова выровнялся. Большинство пассажиров спали. Они мгновенно пробудились — с отвратительным ощущением, какое должен испытывать человек, задремавший на ярмарочной карусели.

Хрупкий сон Изели прервали не толчки самолета, а крики пассажиров. К турбулентности и воздушным ямам она привыкла — не зря уже три года работала стюардессой на международных рейсах компании «Турецкие авиалинии». У нее был перерыв. Но поспать ей удалось всего-то минут двадцать. Открыв глаза, она увидела Мелиху — опытную бортпроводницу, с которой летала в одной смене. Та стояла над ней, низко склонившись к вырезу ее узкого форменного пиджака.

— Изель! Изель! Просыпайся! Тут такое творится… Мы в снежную бурю попали. Командир говорит, видимость нулевая. Займешься своими пассажирами?

Изель напустила на себя нарочито невозмутимый вид — ей ли, бывалому асу небес, впадать в панику из-за таких пустяков? Она поднялась с кресла, одернула пиджак, подтянула юбку, секунду полюбовалась на свое отражение в экране выключенного монитора — ни дать ни взять турецкая куколка! — и двинулась направо, в свой отсек.

Разбуженные пассажиры больше не кричали, просто сидели и смотрели на нее — не столько испуганно, сколько удивленно. Самолет продолжал раскачиваться. Изель шла по проходу, стараясь улыбнуться каждому:

— Все в полном порядке. Причин для беспокойства нет. Просто мы попали в небольшую снежную бурю над горами Юра. Меньше чем через час будем в Париже.

Изель вовсе не вымучивала из себя улыбку. Мечтами она уже была в Париже. Они задержатся в городе на три дня, до самого Рождества. Целых три дня во французской столице! Три дня полной свободы! При одной мысли об этом она радовалась, как девчонка.

Обходя пассажиров, она поочередно задержалась возле мальчика лет десяти, вцепившегося в бабушкину руку; молодого клерка в мятой сорочке (она была бы не прочь назавтра столкнуться с ним где-нибудь на Елисейских Полях); турчанки в съехавшей на глаза, по всей видимости, из-за резкого толчка, чадре; нахохлившегося старика, сидевшего с зажатыми между колен ладонями и бросавшего на нее молящие взгляды…

— Все в порядке. Волноваться не о чем.

Изель спокойно шла по проходу, когда аэробус снова резко накренился. Послышались крики. Молодой парень в правом ряду с аудиоплеером в руках дурашливо воскликнул:

— Выполняем мертвую петлю?

В ответ раздались робкие смешки, но их мгновенно перекрыл громкий плач младенца. Ребенок лежал в переносном кресле прямо перед Изель, в паре метров впереди. Девушка пригляделась: совсем кроха, месяца два-три, не больше. Девочка. В белом платьице в оранжевый цветочек и вязаной шерстяной кофточке.

— Нет, мадам! — решительно произнесла Изель. — Нельзя!

Мать малышки, сидевшая сбоку, уже расстегивала ремень безопасности, собираясь взять ребенка на руки.

— Прошу вас, мадам! — твердо повторила Изель. — Вы должны оставаться пристегнутой. Это требование безопасности. Это…

Мать не только не ответила ей — она даже не повернулась в ее сторону. Склонилась над люлькой, свесив вниз свои длинные волосы. Младенец заплакал громче.

Изель немного растерялась, но двинулась вперед.

Самолет снова ухнул в воздушную яму. Три секунды падения. Наверное, еще тысяча метров.

Кое-кто из пассажиров коротко вскрикнул, но большинство сидели молча. Словно онемели. Они уже поняли, что шараханья самолета нельзя объяснить простыми порывами зимнего ветра. От толчка Изель упала на бок, локтем въехав в плеер парня из правого ряда, от чего у того перехватило дыхание. Даже не извинившись, она поскорее поднялась на ноги. Прямо перед ней продолжала заходиться плачем трехмесячная девочка. Мать уже расстегивала ремень безопасности на переносном кресле…

— Нет, мадам! Говорю вам…

Изель выругалась про себя — колготки поехали. Машинально одернула юбку. Вот ведь невезуха! Да уж, если кто и заслужил три дня и две ночи развлечений в Париже, так это она.

Дальнейшее произошло очень быстро.

На краткий миг Изели почудилось, что плачу младенца вторит такой же плач, доносящийся откуда-то слева, дальше по проходу. Серого нейлона ее колготок коснулась трясущаяся рука парня с плеером. Пожилой турок одной рукой обнимал за плечи свою жену в чадре, вторую просительно протягивая к Изели. Мать, наконец распутавшая ремни на детском кресле, тянулась к плачущему ребенку.

Это были последние картины, запечатлевшиеся в мозгу стюардессы перед тем, как аэробус врезался в гору.



От удара Изель швырнуло метров на десять вперед, к дверце аварийного выхода. Ее прелестные, затянутые в черный нейлон ножки переломились, словно у пластмассовой куклы, надоевшей своей склонной к садизму малолетней хозяйке; хрупкую грудь расплющило о металл; угол дверцы врезался ей в левый висок.

Изель умерла мгновенно. В этом ей повезло.

Она не видела, как погасло освещение в салоне. Не видела, как самолет, сминаясь, словно жалкая банка из-под кока-колы, рушился на лес, ощетинившийся деревьями, по одному валившимися под его весом и тормозившими его безумное падение.

Когда лайнер, она не почувствовала, как в воздухе запахло керосином. Не испытала рвущей тело боли, доставшейся на долю двадцати трех пассажиров, сидевших в передней части аэробуса и принявших на себя сокрушительную силу удара.

Она не закричала от ужаса, когда загорелся салон, превращенный в ловушку для еще остававшихся в живых остальных ста сорока пяти человек.

ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

1


29 сентября 1998 г., 23.40.



Теперь вы знаете все.




Кредюль Гран-Дюк поднял перо и пустым взглядом уставился в прозрачную стенку огромного вивария. Пару секунд смотрел на отчаянные метанья «арлекина» — стрекозы, за которую всего три недели назад заплатил две с половиной тысячи франков. Редкий вид. Одна из самых крупных в мире стрекоз, точная копия своих доисторических предков. «Арлекин», длинным телом выделявшийся из десятков судорожно копошащихся сокамерниц, перелетал от стенки к стенке, снова и снова безнадежно тычась в стекло. Тюрьма. Ловушка.

Они чувствовали, что скоро умрут.

Перо вернулось к листу бумаги. Кредюль Гран-Дюк нервно дернул рукой.


«Я собрал в этой тетради все улики, все следы, все версии. Восемнадцать лет расследований. Все здесь, на этой сотне страниц. Если вы читали их внимательно, то сейчас знаете столько же, сколько известно мне. Возможно, вы окажетесь проницательней? Возможно, поймаете нить, которую я упустил? Найдете ключ к разгадке? Если он вообще существует… Возможно, возможно…
Почему бы и нет?
Но для меня все кончено».


Перо задрожало и замерло в нескольких миллиметрах от тетрадного листа. Взгляд голубых глаз Кредюля Гран-Дюка снова скользнул по гладкому стеклу вивария и метнулся к камину, в котором языки пламени пожирали сваленные грудой газеты, документы и картонные папки, и вернулся к столу. К строкам в тетради.


«Было бы преувеличением сказать, что я не испытываю ни сожалений, ни угрызений совести. Но я сделал все, что мог».


Кредюль Гран-Дюк долго всматривался в последнюю написанную им строчку, а затем медленно закрыл светло-зеленую тетрадь.

«Я сделал все, что мог», — повторил он про себя и остался доволен заключением.




23.43.


Он поставил ручку в стакан, достал из правого ящика стола пачку желтых стикеров, оторвал один и прикрепил к обложке тетради. Рука снова потянулась к стакану с ручками и карандашами. Выбрав маркер, он крупными буквами вывел на листке: «Для Лили». Оттолкнул от себя тетрадь и встал из-за стола.

Сверкнула медным блеском лежащая на столе табличка. «Кредюль Гран-Дюк. Частный детектив», — не сдержав кривой ухмылки, прочитал он. Все без исключения давным-давно привыкли называть его Гран-Дюком, забыв о нелепом имени. Все, кроме, может быть, Эмили и Марка Витралей. Да и то, такое было много лет назад. Когда они были маленькими. Вечность назад.

Гран-Дюк пошел на кухню. Окинул прощальным взглядом металлическую раковину, стены, выложенные белой восьмиугольной плиткой, закрытые шкафчики светлого дерева. В помещении царил идеальный порядок, все было вымыто и сияло чистотой; мельчайшие следы протекавшей здесь жизни были тщательно уничтожены, как в съемном доме, возвращаемом владельцу. Гран-Дюк всегда отличался аккуратностью и тщательностью во всем, до последнего пустяка. Он знал за собой эту черту. Она многое объясняла. Практически все.



Он развернулся и подошел к камину, ладонями ощутив исходящее от него тепло. Наклонился и бросил в огонь еще две картонные папки. И отстранился, спасаясь от снопом брызнувших искр.

Это тупик.

Он потратил тысячи часов, копаясь в деталях этого дела. И все улики, заметки, выводы сейчас превращались в пепел и золу. Еще пара часов — и от его расследования не останется ни следа.

Восемнадцать лет поисков псу под хвост.

Ну не смешно ли?

В пламени камина горела вся его жизнь. Жизнь, единственным свидетелем которой был он сам.




23.49.


Через 14 минут Лили исполнится восемнадцать лет. Во всяком случае, официально исполнится. Кто же она такая? Он так и не пришел к ясному мнению. Пятьдесят на пятьдесят. Как и в первый день работы. Орел или решка.

Эдуард Мартинович Скобелев

Николка и балаган

Рассказ



— Смотри же, не потеряй карточки, — наказывала мать. — Выйдешь на площадь, спросишь, где хлебный. Площадь знаешь? Где елку в прошлом году ставили, напротив госпиталя. Ты поскорей, мне сегодня на завод надо пораньше…

Николка важно кивнул, деловито зажал в кулачок желтые квадратики на крупу и синие пятирублевки. Выходя из дому, услыхал, как мать вновь принялась стирать белье: шур-шур-шур — короткие, упрямые звуки, будто шинкуют кочан капусты.

Он миновал двор и забор, вдоль которого торчали сухие стебли полыни. У кучи золы, так и не убранной с зимы, лениво пошагивали куры. Иные вяло купались: спасались от паразита. Поодаль, беспокойно вытянув шею, стоял бесхвостый петух. Прямо перед ним щурился на солнышке скуластый хозяйкин кот. И петух и куры были тоже хозяйкины: Николка с матерью жил в чужом доме. Они вообще жили в чужих домах с тех пор, как эвакуировались из Гомеля.

Тротуары подсохли уже. Неугомонный весенний ветер отовсюду тащил запахи дров, перекисшей капусты и керосина. Кричали, затеяв свалку, голодные воробьи. Небо было синее-синее и очень высокое.

Николка глазел по сторонам, и необъяснимое волнение подступало к нему. С деньгами и карточками он казался себе самостоятельным и взрослым, хотя был невелик ростом и учился в первом классе.

На углу Слободской и Тимирязевской сидел безногий в матросском бушлате. Лицо калеки было выщерблено ожогами. Русые волосы трепал ветер. В кепке, что лежала на земле, желтели две или три монеты.

Николка остановился. Заприметив на бушлате орденскую звезду, полез за рублем, давным-давно полученным от матери на кино. Положил рубль в кепку, старательно присыпал его медяками — чтобы не снесло ветром.

— Куда идешь? — спросил безногий.

Торопясь и сбиваясь, Николка объяснил.

— А ты в цирке был?.. Вот и сбегай в цирк. Это здесь, за углом, — и протянул рубль обратно.

Николка обиделся.

— У меня еще пять рублей.

— Дома ждут крупу, — сказал калека и отвернулся. — Бери, не серчай, после разживемся, все проще будет…

Вокруг торопливо сновали люди, гремел незримый оркестр, вертелся пес с обрубленным хвостом и виноватыми глазами: вероятно, потерял хозяина. Тут же две бабки продавали семечки и петушков на палочках. Общее возбуждение сразу же передалось и Николке. Он забегал в поисках кассы, горя нетерпением увидеть смешной, одноколесный велосипед и на нем принцессу, которая улыбалась с афиши.

Дешевые билеты были распроданы, и Николке пришлось выложить целых три рубля. «Последнее представление в сезоне», — припомнились слова рыжего клоуна, что зазывал публику на спектакль с помоста перед входом. «Ведь последнее, и больше не будет. Лучше в кино ни разу не пойду и на мороженое просить не стану».

Терзаясь от того, что истратил деньги без спросу, Николка уже не думал о прозрачном, сладком леденце, который так и просился под язык. Но когда незнакомая девочка, отодвинув со щек пестрый платок, засунула в рот петушка, всего целиком, Николка расстроился:

— Эх ты, нужно было пососать сначала гребешок!

Девочка посмотрела круглыми глазами и высокомерно шмыгнула носом. Николка хотел сказать ей что-нибудь обидное, но тут ударил барабан, и звуки труб заполнили пространство бродячего цирка: начался парад исполнителей.

Это было интересно, интересней, чем посидеть в кабине настоящей машины, подпрыгивая на сиденье, крутя понарошку руль и дотрагиваясь до черного набалдашника переключателя скоростей. Впереди шел обнаженный по пояс силач с алой лентой через плечо. В руках у него были пудовые гири, а он подбрасывал их легко, будто резиновые мячи. За силачом семенил худощавый дрессировщик с длиннющими, как у жука, усами. Дрессировщик тащил на веревке белых собачек в синих трусиках. Потом прошлепал в огромных башмаках уже известный Николке рыжий клоун с сизым носом. Клоун раскланивался и что-то кричал, вероятно, смешное, потому что вокруг смеялись, и Николка смеялся, хотя слов не разбирал.

Номера следовали один за другим. Лаяли собачки, бегая на задних лапках, медведь катил по кругу пустую бочку, скакал на лошади рыжий клоун, то и дело падая на поворотах под хохот зрителей. Оркестр играл туш, пахло потом, семечками и опилками. Оглушенный, растерянный, восхищенный, Николка сидел, боясь упустить, когда появится принцесса.

И вот она появилась — в прозрачном, как у Дюймовочки, наряде. Сделала несколько кругов на колесе, и Николка почувствовал, что она необычайно красива. Золотые волосы трепетали, как ленты, лицо было розовое и губы такие красные, будто на них наклеили лепестки мака. Да, это была настоящая принцесса!..

А потом принцесса показывала фокусы: трясла носовым платком, складывала его вчетверо и доставала из складок желтых пушистых цыплят; из пустой шляпы вытягивала разноцветные шали; предлагала зрителям порвать фотографию, а затем показывала совершенно целую — без малейших следов разрыва; брала в руки волшебную палочку и без ошибок угадывала, у кого в кармане медные деньги…

Она могла все, и это нисколько не удивляло Николку.

По манежу бегали на ходулях, но Николка уже утратил интерес к цирковым трюкам, он думал о принцессе-волшебнице. В его голове созрел целый план. Во-первых, палочка. Он одолжит волшебную палочку и с ее помощью соберет всю медь, что потерялась на улицах. Себе он возьмет только три рубля, а остальное отдаст безногому матросу. Нет, он возьмет еще денег на петушка. Нет, на двух петушков: одного для себя, другого для Варежки, младшей сестрички Вари.

А еще? А еще нужно попросить починить ботинки. Он принесет и свои, и Варежкины, и мамины, принцесса произнесет заклинание, и они станут как новенькие. Даже сапожник не может сделать из старого новое, а принцесса может.

И еще — и это главнее главного — пусть скажет, где его отец…

Вот уже два года, как матери сообщили, что Николай Иванович Берендеев пропал без вести. Соседка твердит, что погиб на фронте, а мать не верит, и Николка тоже не верит, потому что Николай Иванович Берендеев — его отец. Может, фашисты поранили отца, и хотя война кончилась, он лежит в госпитале и не знает, куда написать. Пропасть он не может, никак не может, потому что человек не иголка.

Пусть скажет, где отец…

Представление давно окончилось, зрители давно разошлись, и какие-то люди принялись разбирать трибуны. Они отдирали и отколачивали доски, орудуя молотками, а Николка терпеливо стоял у служебного входа.

Наконец спросили, кого он ждет. Николка объяснил, что ему нужна тетенька, которая ездила на одноколесном велосипеде и показывала фокусы. Он побоялся назвать ее принцессой, потому что спросивший был обыкновенным рабочим и к чудесам, конечно, не имел никакого отношения. Рабочий усмехнулся, провел Николку в темный коридор и сказал: «Жди тут, она выйдет».

Николка ждал, и время тянулось очень медленно. Он представил, как вернется домой без крупы, как мать рассердится и станет кричать, что ей нечем кормить его и Варежку, а он, не говоря ни слова, поставит перед ней новые ботинки и еще спросит: «А хочешь знать, где папа?» Она удивится и заплачет, а он…

Но тут из комнаты вышла женщина в шинели:

— Кого-нибудь ждешь, малыш?

— Тетю, которая показывала фокусы. Волшебницу.

— Вот как? — женщина улыбнулась и, подталкивая, вывела Николку во двор.

Огненный закат рассыпал по двору косые, резкие тени. Повсюду лежали большие ящики. Тощая лошадь, пофыркивая, собирала с земли остатки сена.

— Это я показывала фокусы.

Николка недоверчиво посмотрел на женщину: ни розового лица, ни красных губ, а башмаки истоптанные и облезлые.

— Это была я, — повторила женщина и подмигнула Николке. — Не узнаешь?

— Не-е, — Николка нахмурился и спрятал руки в карманы.

Женщина пожала плечами и пошла прочь. Быстрой, решительной походкой. Цлик-цлок, цлик-цлок — застучали подметки.

Николка постоял-постоял и вдруг, сам того не ожидая, побежал за женщиной. «Надо слово, — догадался он. — Заветное слово. Без него волшебства не бывает…»

Но он не знал, какое слово надо сказать принцессе, и оттого по щекам неудержимо катились слезы. «Все равно вспомню, — спотыкаясь, шептал он, — все равно!..»