— То не я, князь, ты днем молвил, когда свеев в яму метали.

— Разве? Ну да все едино, — я ли, ты ли, — а слова верные.

Князь почувствовал наконец-то желанное приближение сна, тихий гул в голове, легкое кружение. Веки наливались свинцом, а от берега, убаюкивая, доносилась жалоба:




Где сыскать мне в зеленях одолень-траву —
у-у-у-у-у —
Дабы с нею одолеть боль мою, беду —
у-у-у-у-у —




XIX

ОТ ВОЛИ — ШАГ ДО НЕДОЛИ

Новгород встретил возвращение своих победоносных полков всеобщим ликованием и радостью. Князь послал вперед Сбыслава Якуновича сообщить владыке Спиридону о победе над Биргером.

По велению архиепископа раскошелились бояре и купцы на украшение города по такому случаю. Вечевую площадь подмели чисто-начисто, на степени расстелили дорогой заморский ковер. Чтобы ночью кто из подлых не уволок его, приставили отроков с копьями. Приготовлены были златотканые хоругви, дорогие иконы.

Первыми увидели приближающееся войско звонари Покровской и Лазаревской церквей, первыми и ударили в колокола. А за ними загудела святая София. Заслышав звон Софийской стороны, зазвонили все церкви Торговой. Казалось, голубое небо дрожит от густого звона многоголосой меди.

И вот едва за Гзенью затрепетал княжеский прапор и появились конные воины, как со стен Детинца грянули трубы и тугие тимпаны, радостно закричали горожане, усыпавшие стены города:

— Слава князю нашему-у!

— Люба-а-а!

— Слава-а-а!

Князь ехал впереди, за ним — дружина его, осеняемая тяжелой хоругвью с изображением Христа-спасителя. Длинный прапор легко и весело трепетал над дружиной. Позади дружины ехала телега, в которую брошены были стяги врага, брошены столь небрежно, что золотые кисти их и бахрома волочились по земле.

Затем шла пехота под командой Миши Стояныча, усталая, пропыленная, но веселая. За пехотой следовали телеги с телами убитых новгородцев.

Из окольного города въехали в Детинец — лишь через него можно было попасть на Великий мост. Но миновать святую Софию было нельзя. В бой уходили от нее, и теперь надо было в первую очередь поклониться ей.

Дружина остановилась на площади перед собором. Князь соскочил с коня и, прежде чем войти в собор и предстать перед архиепископом Спиридоном, подозвал Светозара:

— Возьми двух отроков и скачи на Городище. Освободи из поруба послов свейских. Вороти им коней и все, что у них было отнято. Проводи за Гзень, а то, не ровен час, кто из наших их тронет.

Светозар поскакал на Городище. Послы находились в порубе под гридницей.

— Выходите, — сказал Светозар, открывая дверь. — По велению князя вы свободны.

Первым вышел Нильс, презрительным взглядом окинул Светозара.

— Ваш князь нарушил все обычаи. За это будет ему плохо.

— Да вам князя нашего благодарить надо, господа послы.

— Благодарить? За что?

— Он, может, вам жизни спас в порубе этом. Пока вы здесь кашу ели, там ваших у Невы более половины полегло.

— Как, как? — встревожился Нильс, с недоверием впился в Светозара глазами.

— Побили ваших, вот как.

— Не может быть, — отрубил упрямо Нильс. — Не может быть. Там были отборные рыцари.

— Были отборные, стали покойные, — съязвил Светозар. Его, человека тихого и рассудительного, стала раздражать самоуверенность шведа. Захотелось сказать ему что-то неприятное. — А ярл ваш едва ноги уволок, даже шлем свой потерял.

— Не может быть, — повторил упрямо Нильс.

— Вот воротишься домой — узнаешь, — сказал Светозар и спросил: — Что у вас было отнято?

— Не может быть, — продолжал твердить Нильс, не слыша вопроса. — Не может быть.

— Ну, заладила ворона, — озлился один из отроков и толкнул Нильса в плечо.

Послам вернули коней, оружие. Уже когда поехали верхом к воротам, Нильс обратился к Светозару почти дружелюбно:

— А разве князь ничего не хотел передать нашему ярлу?

Послу явно не хотелось возвращаться с пустыми руками.

— Я же сказал тебе, князь с ярлом встретились уже. Поговорили на поле ратном. — Светозар улыбнулся. — Но уж коли тебе что-то от князя передать хочется, так можешь на словах, — мол, князь Александр Ярославич о здравии ярла беспокойство являл.

Отроки, сопровождавшие послов, засмеялись. Нильсу смех показался обидным, он зло хлестнул коня плетью промеж ушей, и тот наддал ходу.

И все же шведским послам и их сопровождающим не удалось проскочить Великий мост.

Приняв от архиепископа поздравления и благословение, князь Александр вместе с дружиной отправился на Ярославово дворище. Ликующего народу на улицах и даже на мосту было столь много, что дружина словно плыла по людскому морю. Где уж тут было шведским послам протолкнуться. Пришлось у моста ждать, пока пройдет вся дружина и схлынет следом за нею народ. И только тут, увидев восторженные толпы новгородцев и бодро ехавшую Александрову дружину, послы наконец-то по-настоящему поняли смысл происходящего. Так радоваться могли лишь победители.

Теперь они уже ничего не спрашивали, а едва лишь на Великом мосту стало посвободнее, хлестнули коней и поскакали так, что провожатые едва поспевали за ними. Когда выехали за Гзень и Светозар стал прощаться, послы не оглянулись, ничего не ответили на его слова. Так и поскакали, не сбавляя ходу.

Отроки долго смотрели вслед удаляющимся шведам.

— Ой, не сладко им дома придется, — проговорил кто-то.

— Почему? — обернулся Светозар.

— Так ведь не вернулись вовремя, не предупредили ярла-то.

— Они, что ль, в том виноваты. Их ведь силой оставили.

— Ведомо, силой. Да ярлу чхать на это. На кого-то же надо будет свалить свой промах. На них в самый раз!

Светозар внимательно посмотрел на говорившего, ища в лице его злость или неприязнь к послам, но увидел лишь сострадание. «А ведь он, наверно, прав. Не будет добра этому Нильсу, ой не будет».

XX

КРАМОЛА БОЯРСКАЯ

Едва управились со шведскими рыцарями, едва отзвенели колокола во славу победителей, как зашевелились на западе ливонские рыцари. Сам ландмейстер Ордена Дитрих фон Грюнинген повел своих закованных с ног до головы в латы головорезов на князя Миндовга.

Узнав об этом, Александр невольно вспомнил слова тестя своего, Брячислава Васильковича: «Миндовг у тебя бельмом в очах, но ему пуще твоего враги — рыцари ливонские».

Ой прав был старик, сто крат прав.

Думали, что немцы, занявшись литвой, хоть на это время забудут о русских землях. Да где там! Ливонский меч, однажды окровенясь, новой крови жаждет.

На Русь повел немецких рыцарей вице-магистр Андреас фон Вельвен. В отряде его шел и русский князь предатель Ярослав Владимирович, тот самый, который «подарил» уже немцам все Псковское «королевство». Правда, брать подарок надо было силой, и немалой.

Первым встал на пути ливонцев Изборск. Несколько раз ходили рыцари на приступ этой маленькой крепости, но жители ее мужественно отражали атаки.

И наконец темной ночью князь Ярослав Владимирович обманул сторожей у ворот, убедив их, что он прискакал из Пскова с подмогой. Ворота отворились. Сторожа были тут же перебиты, и рыцари ворвались в Изборск. Началось избиение жителей — и оружных и безоружных. Небольшой горстке воинов удалось вырваться из крепости и ускакать в Псков.

В Пскове на всенародном вече они рассказали про страшную ночь в Изборске, и народ приговорил: «Братьев в беде не оставлять, а всем, кто оружие держать в силе, идти бить злокозненных рыцарей».

Кричали некоторые на вече, чтобы слать послов в Новгород и просить у князя Александра подмоги. Но посадник Твердила Иванкович сказал, что-де и без князя управимся и что-де, если позовем, то дружина его объест город, в котором и без того хлебные запасы невеликие. Решили своими силами обходиться.

Все же воевода Гаврила Гориславич, под рукой которого выступили псковичи к Изборску, тайно послал в Новгород к князю гонца с грамотой.

Александр узнал о прибытии гонца, стоя на заутрене. И прямо из церкви отправился в сени. Было еще темно. Светозар зажег несколько свечей близ стольца. Князь взял грамоту, развернул, склонился у самой свечи, стал читать молча.

— Так, — сказал наконец, положив пергамент на стол. — Мало нас били-колотили. Ничему не научили!

Повернулся к гонцу.

— Ты сам был на вече?

— Был, князь.

— Кто кричал просить Новгород о помощи?

— Народ, князь, кричал.

— А посадник, стало, не захотел? Так?

— Так, князь, хлеба, сказал, не хватит.

— Ага, о брюхе подумал, о головах забыл. — Князь обернулся к Светозару, сидевшему в углу, кивнул с усмешкой: — Тоже, как наши, наперво о калите, а посля о животе.

Князь отошел к окну, за которым едва-едва начинало брезжить. Заговорил, не оборачиваясь:

— Чует сердце, Твердила петляет, аки заяц на снегу. Неведомо пока, куда следы поведут, возможно и на заход… Впрочем, может, и впрямь с хлебом туго. Ну а как же мне просить кун на рать у бояр, коли нас не хотят звать псковичи?

Александр Ярославич повернулся к гонцу. Тот виновато переминался.

— Ну ладно, сказывай, что с Изборском, — попросил князь.

Гонец подробно рассказал, что слышал от изборян на вече. Князь расспросил, какую дружину удалось собрать воеводе Гавриле Гориславичу, как вооружили ее. Со слов гонца получалось, что сила собралась немалая. Но ведь немцы теперь сидели в крепости.

— Ну что ж, будем ждать вестей от Гаврилы Гориславича, — решил князь.

И весть скоро пришла. Тяжелая, горькая: псковская дружина под Изборском полностью разгромлена. Сам воевода погиб в бою. Дорога на Псков для рыцарей была открыта, и они не упустили возможности этим воспользоваться. Через два дня явились под стены Пскова.

Александр срочно собрал на Ярославовом дворище бояр и купцов.

— Господи новгородцы, землю нашу попирают ливонские рыцари, — сказал князь. — Приспел час снаряжать войско, пока немцы не пожаловали к воротам Новгорода.

Бояре, сидя вдоль стен на лавках, сопели, покачивали головами.

— Эх, Ярославич, — закряхтел Прокл Гостята, — давно ль мы тебе на свеев эвон какую прорву отвалили?

— Они же не пропали?

— Верно. А какая нам корысть с того? Тебе хоть слава, а нам?

Гостята поднял голову, смотрел в глаза князю смело, чувствуя за спиной поддержку других бояр.

— А пред тем, если помнишь, на крепость сколь угрохали. Это где ж нам кун-то понабраться?

— Верно, — нахмурился князь, — кун на это много пошло. Но не более, чем поганые, явясь во Владимир и в Москву, взяли с русских людей. Не более того. Что делать, бояре, оборона была и есть дорогое дело.

Александр из-под бровей зорко ощупывал взглядом бояр. Жались они друг к дружке, как куры на насесте. Проклинали в уме княжеские затеи — это уж Александр знал наверняка. Все им через калиты их виделось: полна — хорошо, тощает — плохо.

Так ни до чего и не договорились на боярском совете. Теперь одна надежда оставалась: может, устоит Псков, удержится. Стены у него высокие, крепкие. Запасов надолго достанет. А рыцарям-то, чай, не мед на снегу да на морозе. Покряхтят, покряхтят да и уберутся восвояси.

Князю Александру спалось плохо. Ночью вскакивал, зажигал от лампадки свечу, перечитывал псковские грамоты. Княгиня, проснувшись, шептала с ложа, позевывая:

— Ложился б, батюшка. Али дня мало голову кручинить?

Александр садился на ложе подле жены, говорил горячо:

— Мне б сейчас конных тысячи полторы да пешцев. Я б немцам по загривку дал, да псковичи б из ворот ударили. Ах как славно бы сотворилось!

Жена гладила холодную крепкую руку мужа, утешала как могла:

— Ну что с них взять, с бояр твоих?

— Вот то-то: есть что взять, да не выбьешь. Выпряглись бояре новгородские, забыли батюшкину руку. Ну да ничего, придет час — напомним. Не хотят с добра, с лиха запляшут.

Александр догадывался, кто мутит воду. Прокл Гостята все более и более сбивал на свою сторону бояр, все более и более наглел.

Одна надежда была на псковские стены.

Стены псковские не подвели, подвели бояре — сторонники посадника Твердилы Иванковича.

Подступив к Пскову, в первую неделю ливонские рыцари зажгли весь посад. Пожаром этим, объявшим крепость чуть не со всех сторон, они решили нагнать страху на псковитян. Посадник Твердила, якобы с целью сбережения города, стал вести с немцами переговоры и однажды, никого не спросясь, выдал им заложниками нескольких именитых жителей города. На вече, потребовавшем ответа, Твердила сказал:

— Весь град наш спасаючи, заложил пять человек. Не корысти ради, но лишь пользы для.

Лукавил посадник, ой как лукавил! Именно корысти ради он выдал немцам головой всех сторонников князя, своих врагов. И теперь уже никто не мог помешать ему сговариваться с немцами. Крепость стен и стойкость защитников города помогли Твердиле выговорить себе у рыцарей тут же должность — посадника псковского. А выговорив ее, Твердила открыл ворота Ордену.

Овладев почти без потерь Псковом, воспрянувшие от таких побед рыцари ринулись в загоны, грабя и убивая, насилуя и сжигая.

Боярский совет, собравшийся на Дворище, однако, не спешил с решением. Князь разгневался и наговорил боярам много неприятного.

— Чего же вы ждете? — кричал он. — Когда к святой Софии подступятся? Тогда поздно будет, господа новгородцы. Поздно.

Тут Александр Ярославич неожиданно умолк и, прищурившись, обвел бояр колючим взглядом, спросил вкрадчиво:

— Али, может, вы сами к тому ведете? А? Может, псковский посадник Твердила и вам путь указал?

— Бог с тобой, Александр Ярославич, — послышалось от окна. — Зачем же такая напраслина?

— Не напраслина. Вы, чай, не дети малые, понимаете, что еще неделю назад, собери мы полки, легче бы победу сотворили, потому как Псков еще наш был. А теперь? Нам вдвое больше сил понадобится, чтобы рыцарей прогнать.

— Вот-вот! — крикнул Гостята. — С такой силой, как у тебя на Неве была, и дурак бы победу сотворил. А ныне, может, еще и нас копьями вооружишь?

— Вас? — нахмурился князь, побледнев от оскорбления. — С такими-то пузами? Мне воины нужны, не чревоугодники.

— Так бери свою дружину, — продолжал язвить Гостята, — выходи во чисто поле да яви свое уменье.

Александр понял, что бояре сами лезут на ссору, дабы опять ничего не приговорить.

— Ну что ж, — вдруг заговорил князь спокойным ледяным голосом. — Вам, видно, князь нужен, который бы и с вами не ссорился, и с ливонцами бы ладил. Есть такой. Зовите. В обозе у магистра Ярослав Владимирович обретается. Псков уже немцам подарил, глядишь и вас на тареле им поднесет. Зовите. А я…

Князь сделал долгую паузу, чтобы весомее конец речи был, чтобы каждый услышал его. И в полной тишине закончил:

— А я на сем кланяюсь вам и отъезжаю восвояси.

Александр Ярославич лишь ладонь к челу приложил и опустил ее, что и означало поклон оскорбившему его боярскому совету. Затем он повернулся кругом и быстро вышел.

На крыльце его догнал Степан Твердиславич, схватил за рукав, пошел рядом.

— Александр Ярославич, как же так… сразу?

— Токмо так, Степан Твердиславич, и надо. Во всем, не только в бою.

— Ну, может быть, уломали б их. Не все ж такие, как Гостята.

— Они не девки — уламывать их. Князь ратоборствовать должен, Степан Твердиславич, ратоборствовать, а не выпрашивать куны. И куны сии на их же защиту. Хватит. Надоело.

Увидев вышедшего князя, Светозар поехал ему навстречу, ведя в поводу княжеского коня. Александр, сев в седло, кивнул посаднику:

— Прощай, Степан Твердиславич, и помни: много голов великомудрых вознеслось над Новгородом. Добра не жди.

В сопровождении Светозара и отроков князь поскакал на Городище. А назавтра во главе младшей дружины он выехал из Новгорода и направился в сторону Владимира. Затяжелевшая княгиня Александра Брячиславна ехала в санях, укутанная в медвежью шубу. За ней тянулось еще несколько саней, в которых ехали ее девки и няньки.

Было морозно и ветрено. И солнце поднималось впереди холодное, неласковое.

XXI

ЗДРАВСТВУЙ, СТОРОНА РОДНАЯ

Великий князь Ярослав Всеволодич встретил сына ласково, хотя понимал, что место его не здесь, не во Владимире. Крепко обнялись они при встрече, расцеловались. Осторожно обнял великий князь невестку. Бросилась на грудь к старшему сыну Феодосья Игоревна. Княжич Андрей влетел с мороза раскрасневшийся, не скрывая восторга, суетился около, дожидаясь своей очереди обнять брата.

Александр знал, как осчастливить мальчика, кивнул Светозару. Тот тут же принес сверток, подал господину.

— А ну-ка, Андрей, примерь, — сказал Александр, разворачивая подарок.

Занялся дух у княжича, от счастья голова закружилась. В руках старший брат держал великолепный бахтерец с ослепительно сиявшими пластинами и короткий, но настоящий меч.

— Ой! — только и смог сказать мальчик. Схватил все в охапку, но уронил меч. Поднял его — выпустил бахтерец. Наконец ухватил все и побежал к лавке.

Кормилец Андрея, седой Зосима, помог княжичу снять кожушок и надеть прямо поверх кафтана бахтерец. Пристегнул меч, воскликнул искренне:

— Вот и воин, Андрей Ярославич. Настоящий воин. Хоть тут же на рать.

Пунцовый от охватившего его волнения, княжич взглянул на отца. Что кормилец говорил, то в счет не шло, мог и льстить старик, а вот что батюшка скажет?

— Ну что ж, ты прав, Зосима, — молвил великий князь. — Пора в поход отроку. Я в его годы уж в седле баюкался.

Услышав это, княжич вдруг выхватил меч, взмахнул им над головой и, крикнув торжествующе: «Р-руби поганых!», выскочил из сеней. Кормилец кинулся за ним.

— Гляди, Зосима, — крикнул ему вслед Ярослав Всеволодич, — как бы он на радостях кому крещеному голову не снес. С тебя спрошу.

Феодосья Игоревна, ласково полуобняв невестку, увела ее из сеней в свой терем.

Оставшись с сыном наедине, великий князь велел рассказывать все без утайки. Сам сел на столец и внимательно слушал, теребя седеющую бороду. Услышав об оскорблении, брошенном в лицо Александру Гостятой, заерзал на стольце, сверкнул очами.

— Ишь ты, стервец! Сам в петлю просится. А ты что ему на это?

— А что на брех собачий отвечать?

— Может, оно и так, — пожевал сухими губами Ярослав. — А токмо доведись мне, не стерпел бы. Плетью стервеца по харе-те.

— Плеть-то на седле, батюшка, — улыбнулся Александр.

— И что это за порода боярская, — продолжал возмущаться великий князь. — Чем победа на рати убедительней, тем она им пустяковей кажется. Вот положил бы ты всю дружину на Неве, вот тогда б ублажил их. А так для них, что это за рать: всего двадцать душ потерял. Одно слово — утробы ненасытные.

Выслушав сына до конца, Ярослав одобрил его действия:

— Верно сотворил, князь. Верно. Сейчас они там перегрызутся, перелаются. Попомни мое слово, прибегут за тобой.

— Одного боюсь я, отец, — вздохнул Александр, — кабы немцам город не отдали. Подлости им не занимать.

— Этого не будет, князь. Мизинные людишки этого сотворить не дадут. Взбунтуются, кровь им пустят.

— Пожалуй, так. Новгородцы — народ ершистый, их так просто не сглотишь.

До самого обеда беседовали князья, и уже в конце разговора Ярослав Всеволодич сказал:

— Ну а теперь, сын, езжай в Переяславль. Садись на древней отчине нашей. Стол невелик, зато сердцу дорог. Посиди там, отдохни от крамолы боярской.

Князь Александр уехал не сразу, целую неделю прогостил у родителей. Душой и мыслями отдыхал. Ездил на ловы. Брал с собой и княжича Андрея. С удовольствием учил брата стрельбе из лука, владению копьем-сулицей. Андрей привязался к старшему брату и, когда тот собрался отъезжать в Переяславль, выпросился у отца провожать Александра.

Верст десять скакал рядом и хотел еще, но Александр, придержав коня, сказал:

— Давай прощаться, брат.

Обнял княжича за плечи, и тот шепнул ему сокровенно:

— Возьмешь меня на рать, а?

— Ну что ж, коли еще доведется — возьму. А пока натаривайся, Андрей, с мечом ли, с сулицей. Не давай душе и телу покоя, ибо покойными лишь покойники быть должны.

Долго стоял княжич Андрей на дороге, глядя вслед дружине Александра. И уж исчезла она за лесом, а он все еще слушал в тиши морозного дня удаляющийся скрип снега под копытами и санями.

На второй день прибыл князь Александр Ярославич в родной Переяславль. Город не узнать было. Он почти весь сгорел при взятии татарами, уцелели только валы земляные да храм Спаса, где когда-то постригали маленького Александра. На месте дворца княжеского — куча обгорелых бревен да головешек. Ходил князь по родному пепелищу, следом за ним вызванный Федором Даниловичем из монастыря мастер Иванка.

— Наперво, Ярославич, расчистить место надо, — советовал Иванка.

— А стоит ли? — обернулся князь. — Давай-ка, Иванко, поставим хоромы вон там, у Клещина на берегу.

— Это на бугре том?

— Вот-вот. И далеко видно будет с него озеро.

— Как велишь, — пожал плечами мастер. — Но здесь-то хоть валы, крепость.

— Что проку в ней, если поганые ее одолели. И не такие, как наша, ими попраны были.

Сразу же началось строительство княжеских хором на бугре у озера. Помимо мастеров, собранных тиуном Якимом в помощь Иванке, много трудилась тут и младшая дружина князя. Возили из лесу готовые бревна на дворовые постройки. Для терема мастера просили лесу самого выдержанного. И Яким нашел такой в монастыре. Монахи завезли в прошлом году себе трапезную рубить, да что-то замешкались. Как ни упирался настоятель, а пришлось лес отдать-таки князю на строительство.

Работа шла споро. Сам Александр Ярославич почти каждый день появлялся на стройке. Ходил, посматривал озабоченно, но молчал. Мастера и без слов понимали — торопит князь, торопит их. Вот-вот княгиня рожать должна, а у князя своего дома нет.

Едва хоромы срубили, Иванка поставил туда дюжину конопатчиков, а сам взялся баню рубить. Здесь придется рожать княгине, и баня должна быть крепкой и теплой.

— Не вздыхай, Ярославич, — утешал Иванка. — Все в срок поспеет, и мы, и… — мастер вовремя язык прикусывает: можно сглазить княгиню, тяжело рожать будет или еще, упаси бог, какая напасть стрясется.

В свой новый терем князь вселился на рождество, а вскоре, в канун крещенья, в самые морозы, вздумала рожать Александра Брячиславна. С обеда баню топить начали. К вечеру, когда стемнело уж, увели женщины туда молодую княгиню. Привезли откуда-то бабку-повитуху.

Князь ходил по терему, от волненья хрустел пальцами. Везде горели свечи. Вначале слуги шмыгали по углам, за дверями, стараясь не попадаться князю на глаза. Потом все тише, тише, и умолкли все.

Князь прошел в другую светлицу, в третью. Никого. Спустился вниз по лестнице. Пусто. «Куда ж их всех унесло? — подумал встревоженно. — Уж не таят ли чего от меня?!»

Без шапки вышел во двор. Было тихо, лунно и морозно. Над баней поднимался дымок. Князь направился туда. Нерешительно потянул за ручку дверь предбанника, в лицо ударило теплым духом. И там за облаками пара, всклубившегося в дверях, увидел лицо повитухи. Она узнала князя, закричала весело:

— Князь! Сын у тебя!

Распахнул было шире дверь — спросить, как, что, но оттуда закричали в несколько голосов:

— Нельзя! Нельзя!

Захлопнул дверь. Стоял ошеломленный радостной вестью. «Сын! Мой сын! У меня сын!»

А двор давно уже был погружен в сон. «Дрыхнут, псы. Некому слова молвить. Пойти закричать, поднять всех?» И тут до слуха князя донесся скрип саней, фырканье коня. Кто-то припозднившийся ехал мимо.

Александр Ярославич направился к воротам. Дорога рядом. А по ней со стороны Переяславля бежит кляча, запряженная в расхлюстанные сани.

Князь шагнул навстречу коню, схватил под уздцы, завернул к воротам. Напугал клячу, а еще более седока в санях. Мужик подумал бог весть что и наладился было дать стрекача. Князь успел схватить его за ворот.

— Идем в терем! Живо! — сказал повелительно.

Мужик узнал князя и затрясся от страха.

— Прости, князь, бес попутал, — всхлипнул он. — Не я виноват, они… Не я, князь…

— Идем, дурак, — засмеялся Александр и потащил мужика во двор. — Как звать-то тебя?

— Азарий, князь, Азарий я… — лепетал мужик, следуя за князем. Идти не хотел, но и упираться боялся пуще смерти. Шел, не отставал. Александр завел его наверх в комнату, где на столе стояла заливная рыба, кувшин с хмельным медом и чаши. Князь взял кувшин, налил две полные чаши, кивнул мужику:

— Бери, Азарий. Ну!

Азарий схватил чашу с медом, едва не уронил, плеснул на себя ненароком. Глядел растерянно, ничего не понимая.

— Пьем за сына моего, — сказал князь и чокнул свою чашу о чашу Азария. — Слышь, сын у меня токмо что родился. Сын! Пьем.

Азарий приложился к чаше. Пил, давился, кашлял, шептал бессвязно:

— Господи, какое счастье… Господи, счастье-то…

— Пей до дна, не бормочи, — понукал князь, выпив свою чашу. — Ведомо, счастье сие.

Но Азарий шептал о своем счастье. Год уж тому, как монастырь увез лес, заготовленный Азарием, и платить за труды ему не спешил. А сегодня настоятель, решивший отвязаться от смерда, сказал ему: «Не мы ль грехи твои перед всевышним отмаливаем? А ты, аки тварь неблагодарная, докучаешь нам. Изыди, и чтоб очи мои тя не зрели впредь!»

Обиженный и обозленный Азарий, дождавшись ночи, стащил у монахов топор. «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Потому и напугался он и взмолился, когда выскочивший со двора князь схватил его и потащил за собой.

— Господи, счастье-то какое…

— А вот теперь за счастье, — сказал князь, наливая по второй чаше.

Он был почти трезв, и ему весело было видеть опьяневшего смерда, слушать его бессвязные речи. Князя распирало счастье, хотелось видеть и этого забитого смерда счастливым. Он встал, прошел к полке, где лежал его пояс. Снял с пояса тяжелую калиту, бросил на стол перед Азарием.

Азарий увидел калиту, вначале испугался, замахал перед лицом руками.

— Нет, нет, что ты, князь. Боже упаси.

— Бери. Это тебе, дабы помнил о рождении сына моего.

Азарий схватил калиту, по тяжести определил: не менее двадцати гривен! Боже мой, счастье-то какое! Заплакал Азарий растроганно. Столько кун никогда в руках не держал. Сколько коней можно купить, какую избу построить! Да что там конь, изба. Сам Азарий того не стоит. Таких, как он, можно трехчетырех купить. Боже мой, боже мой!

От третьей чаши и от счастья раскис Азарий. То засмеется, то заплачет.

Видит князь, худой ему собеседник опьяневший смерд, пошел провожать его со двора. Вел, поддерживая под руку. Азария хмель водил из стороны в сторону. Правда, на морозе голова лучше соображать стала. Оказавшись у саней, решил, сняв шапку, на прощанье поклониться князю до земли. Не удержался на ногах, головой в снег угодил.

Александр Ярославич, смеясь, вытащил смерда, напялил шапку, толкнул в сани.

— Доберешься до дому-то, Азарий?

— Доберусь, светлый князь, доберусь.

Отъехав от княжеского двора, Азарий вспомнил про топор монастырский, ворованный. Одной рукой за пазуху полез: ага, калита здесь, другой — под солому, топор достал. «Эх, негоже при таком-то богатстве татьбой займаться».

Азарий размахнулся и закинул топор далеко в сугроб. На душе сразу стало легко и весело. А конь бежал скоро: домой торопился сенца пожевать.

XXII

«С ВЕЧЕ СПОРИТЬ НЕЧА»

Вечевой колокол бил долго и тревожно: звал, требовал новгородцев на площадь. Не всякому была охота по морозу бежать. Оттого толпа была злая и хмурая.

— Ну, чего раззвякались!

— Будя трезвонить. Дело давай.

На степени, кутаясь в шубы, стояло несколько бояр и Степан Твердиславич. С ними трое, судя по одежде — воины.

— Господа новгородцы! — закричал наконец Степан Твердиславич. — Немцы только что Тесов взяли. Вот люди оттуда прорвались…

Такое сообщение взволновало народ, сразу жарко стало. До Тесова-то рукой подать.

— А чего ж вы чешетесь? — кричали из толпы.

— Пошто дружину не сбираете?

— Тысяцкие по-за печки попрятались!

— Али предать нас решили-и?

— Вояки-и-и!

Надрывая глотку, Степан Твердиславич тишины требовал:

— Тихо-о-о! Тихо-о-о!..

Да где там, разве вече просто унять? Расходилось, что море в ненастье:

— Зовите князя-я, коли кишка тонка!

— Выжили, иуды, Ярославича, а теперь в портки наделали!

— Зовите князя-я-я!

Притихли бояре на степени, присмирели — эдак ведь и до греха недалеко. Не дай бог, крикнет кто: бей толстосумых! Дергают бояре за рукав Степана Твердиславича, кивают ему испуганно: соглашайся, мол, на послов к великому князю. Дождался Степан Твердиславич, когда немножко прооралась толпа, поутихла.

— Так что, господа новгородцы? Приговариваем послов к великому князю? — крикнул он.

— Люба-а! Приговариваем! — грянули сотни глоток.

— Кого ж пошлем во Владимир?

— Сбыслава Якуновича-а! — орали одни.

— Паисия! — кричали с другого конца.

— Гремислава Добрынича! — вопили третьи.

— Мишу-у… Мишу-у! — хором голосили со стороны колокольни.

И еще много имен слышалось. Попробуй угодить всем. Но посадник знает, как здесь поступить, — надо брать того, за кого голосят больше и кто князю по душе. Конечно же, подойдет Сбыслав Якунович. Ярославич знает его, даже калитой одаривал…

— Так! — кричал посадник. — Сбыслав Якунович подойдет?

— Подойдет! — кричит толпа возбужденно.

— Миша Стояныч ладен ли? — спрашивает Степан Твердиславич.

— Ла-аден! — вопят господа новгородцы.

Помнит посадник — именно Мишу хвалил князь после боя со шведами. Разве пред такими послами устоит он?

Но на боярском совете решено было послов слать не к Александру Невскому, а к великому князю Ярославу Всеволодичу. Оно и понятно, явись новгородцы к Александру, он попросту выставит послов за ворота и прав будет. Вот если ему великий князь повелит ехать в Новгород, — это совсем другое дело. Волю отца он не посмеет нарушить — явится. И все довольны будут: новгородцы тем, что Александр Ярославич приехал, бояре — что кланялись не ему, а отцу его, да и для самолюбия князя полегче будет — не по зову бояр явился, а по велению батюшки.

Вот как хорошо придумали на боярском совете, вручая послам грамоту и благословляя в долгий путь. На следующий же день в сопровождении дюжины отроков поскакали Миша со Сбыславом во Владимир. Помня Ярослава Всеволодича еще по Новгороду, побаивались послы встречи с ним, чего уж греха таить. Знали — крут Ярослав, вспыльчив, во гневе на руку скор. И были послы приятно удивлены, когда встретил их великий князь ласково и доброжелательно.

Сидя на стольце, улыбался Ярослав Всеволодич, слушая Мишу и Сбыслава, согласно кивал головой. Долго и подробно расспрашивал о Новгороде, о делах, творящихся там. Вздыхал, сочувствовал.

Миша ликовал в душе, предвкушая успешное окончание посольских хлопот. «Эхе, видно, укатали сивку крутые горки, — думал он о великом князе. — Пообломали зубы ему татаре. Тих, добросердечен, ровно святой».

Миша красочно, с веселыми подробностями описал Ярославу битву на Неве. Слушая его, и впрямь подумать можно было, что была там не битва, а потеха на масленой.

И, когда приступили к главному, великий князь выслушал слезницу новгородскую с большим вниманием и сочувствием.

— Стало быть, в князе нуждаетесь? — переспросил послов.

— Великая нужда, Ярослав Всеволодич, уж терпению край пришел, — признался откровенно Миша.

— Ну что ж, — вздохнул Ярослав, — чай, земля наша, русская. Чай, надо по-христиански, по справедливости. А? — Из-под косматых бровей, прошитых сединой, сверкнул на послов великокняжеским оком.

— Истину молвишь, Ярослав Всеволодич, — дружно отвечали, радуясь, послы. — Великую истину.

Князь посмотрел на любимого гридина Мишу Звонца, стоявшего у двери, кивнул ему:

— Приведи князя.

Миша Звонец вышел. Послы удивились: неужто Александр Ярославич здесь, во Владимире? Вот повезло им!

Посыльного долго не было, а когда вошел — привел с собой княжича Андрея, одетого в бахтерец, с мечом на боку.

— Сынок, — обратился к Андрею великий князь. — Вот новгородцы тебя в князья зовут. Хочешь?

У мальчика щеки зарделись от волнения: еще бы — сегодня княжич, а завтра — князь!

— Хочу, батюшка, — отвечал с готовностью.

— Ну и слава богу, — обрадовался Ярослав. — Благословляю тебя, сынок, на стол Новгородский.

Ярослав Всеволодич перекрестил издали сына, краем глаза увидел послов, онемевших от смятения. В душе почувствовал от того злое веселье, но по-прежнему вел себя благостно и доброжелательно. Думал: «Это вам, стервецы, за Александра». А вслух говорил, тщательно пряча ехидство:

— Чтой-то вы, господа послы, вроде и недовольны моим решением. А?

— Так мы… это… — мялись те.

— Может, вы сомневаетесь в храбрости нового князя? Андрей, — обратился Ярослав к сыну, — покажи господам новгородцам, как ты умеешь поганых рубить.

— Вот так, батюшка, я их! Вот так! — замахал мечом мальчик.

— Молодец! — похвалил великий князь. — Ступай. Пришли Зосиму, завтра в путь побежите.

Когда княжич вышел, Миша, набравшись духу, сказал: