— Господа новгородцы, — обратился посадник к вятшим. — Князь наш Ярослав Владимирович, имея многое, погнался за малым и все потерял. На Буге его киевское войско было разгромлено ратью Болеслава. Потеряв Киев, Ярослав решил и Новгород бросить. Попросту бежать от нас.

— А чего его понесло на Болеслава? — спросил Иван Жирославич. — Мало ему Руси было?

— О том бы следовало его спросить. Но как мне известно, Болеслав сам собирался на Киев идти ратью, чтобы посадить там зятя своего Святополка. Вот Ярослав и решил упредить.

— Были б на Буге у него новгородцы, — молвил Вышата, ставший уже воеводой, — еще неизвестно, кто б переважил. Киевляне супротив наших слабаки.

Вятшим приятно это слышать, они ведь тоже новгородского корня. Но как быть с князем?

— Ярослав прискакал с Буга едва ли не сам-пять и сейчас ладит лодии бежать за море, — продолжал посадник. — Давайте решать, отпускать его или нет. Ежели отпускать, то кого звать вместо него?

Вятшие переглядывались: в самом деле, кого же звать вместо Ярослава? Как ни гадали, ни рядили — все опять к Ярославу возвращались. Ведь именно он отказался выход Киеву платить. Он! И даже сев в Киеве, подтвердил это грамотой. Ведь никто до него об этом и не заикался. А позови другого, он, чего доброго, порвет Ярославову грамоту и вернет все к старому порядку. Тот же Святополк, как только усядется в Киеве, усилится и тут же потребует возобновить дань с Новгорода. Обязательно. Кому ж две тыщи лишние помешают?

— Отпускать Ярослава Владимировича никак нельзя, — сказал Вячко. — Он ноне в чувствах расстроенных, и гордость ему не позволяет опять просить у Новгорода помощь. Мы сами должны пойти ему навстречу. Сами должны поклониться.

— Ну, ты уж хватил через край, Вячко, — заметил Жирославич. — Мы ему ничего не должны. А что касается «кланяться», ты забыл, Вячко, но Новгород кланяется тому, кого выгоняет.

— Но я не в смысле «ступай вон», я в смысле уважения и сбережения чести его. Согласись, для князя честь не пустое слово?

— Ну, так как решим, господа? — напомнил снова Константин Добрынич. — Давайте думайте.

— Что там думать? Нельзя Ярослава отпускать. Надо снова сбирать ему куны на войну с Киевом.

— А по сколько?

— Как обычно, с бояр по восемнадцати гривен, со старост по десяти, а с мизинных довольно и четырех кун.

На другой день чуть свет на берег к княжеским лодиям явились три плотника, поплевав на ладони, взялись за топоры. Надо было спешить, чай, князь словами не разбрасывается.

Когда солнце взошло и росу съело, вдруг глядят плотники, к ним от Торга спускаются люди во главе с казначеем Вячкой, все с топорами.

— Здорово, славяне, — приветствовал весело Вячко. — А мы вам в подмогу.

— Как? Еще и подмога? — удивился старшой. — Тут втрех делать нечего.

— А вдесятерох веселее, — засмеялся Вячко и махнул спутникам: — Приступай, ребята.

И те — мать честная! — в десять топоров начали рубить, кромсать лодии в щепки.

— Вы что робите?! — вскричал плотник. — Это ж княжьи лодии! Это ж…

— Не шуми, — осадил его Вячко. — Малое вече приговорило. А с вечем спорить неча.

В десять топоров лодии быстро превратили в дрова. А злыдни эти как пришли, так и ушли за Вячкой.

— Эх, — почесал в затылке старшой, — в кои-то веки по полугривне на день светило, да и то мимо. Пойдем хоша напьемся с горя, у меня есть две ногаты.

Здравствуй, Киев!

Киев встречал новых победителей в печали и тревоге. Ведь победили-то они киевлян, чему ж тут радоваться? И рассчитывать на то, что и эти простят пленных, как простил когда-то Ярослав, не приходилось. Потому что во главе войска был чужак — польский князь Болеслав Храбрый. А наш русский князь Святополк Ярополчич при нем состоял навроде милостника. Неладно сие, однако, ох неладно.

Болеслав пленных, взятых на Буге, не погнал в Киев, а отправил в Польшу, где и велел продать в рабство, а которые останутся, отправить в дар императору. Так было спокойнее, и войско не обременялось лишними хлопотами.

Поэтому не суждено было киевлянам увидеть своих ратников, ушедших с Ярославом, даже в качестве пленников.

Заполнили поляки весь город, на великокняжеском подворье заняли обе гридницы — большую и малую. А некоторые, подъезжая к доброму терему; говорили: «Здесь и станем». И входили во двор, если лаяли псы, их тут же прибивали, вели коней на конюшню, бесцеремонно выгоняли из терема хозяев (хорошо, если еще в амбаре разрешали им жить), лазили по кладовым и погребам, забирая все, что нравилось: меды ли, калачи, вяленую рыбу.

На крыльце великокняжеского дворца Болеслава со Святополком встретил дворский Прокл Кривой. Старик растерянно поклонился:

— Добро пожаловать, Святополк Ярополчич.

— А мне, значит, не «добро пожаловать»? — усмехнулся Болеслав.

Но дворский смолчал, хватило ума у старика не перечить чужаку.

Князья прошли мимо дворского во дворец, он следовая за ними, ожидая распоряжений. Вошли в главный зал, Святополк сказал:

— Позови, Прокл, княгиню.

— Ее нет, князь.

— Как нет? А где ж она?

— Она в Новгороде.

— В Новгороде? — Князья удивленно переглянулись.

— Да, в Новгороде.

— Когда ж ее увезли туда?

— А после, как князь Борис умыкнул свою жену, Ярослав сказал, чтоб, значит, не напали еще из-за нее, отправить ее с новгородцами к посаднику под замок.

— Вот дьявол, — закряхтел Болеслав. — Не идти ж нам из-за этого на Новгород.

— Так, может, поменять, — промямлил нерешительно дворский.

— Поменять? На кого? — уцепился за мысль Болеслав.

— На княжон.

— На каких?

— Ну, на сестер Ярославовых Предславу и Доброгневу.

— Так Предслава здесь? — Болеслав сразу плотоядно прищурил глаза. — Как славно. Где она?

— В своем терему.

— Ступай, старик, ты пока не нужен.

Дворский ушел. Болеслав прошелся туда-сюда по одной половице, взглянул на зятя:

— Ну что, сынок, надо попробовать сменять. А?

— Надо бы. Но кого пошлешь в Новгород? Кому доверишь такое дело?

— Да тут должен быть человек всеми уважаемый и даже почитаемый.

— Ежели б митрополит? Так он уж стар.

— Ну и что же? — оживился Болеслав. — Уговорим. Я сам к нему пойду. Уговорю.

Митрополит Иоанн, благословив пришедшего к нему князя, внимательно выслушал его и вздохнул:

— Куда мне ехать-то, сын мой, развалюсь ведь дорогой. Путь не близок..

— Не развалишься, святой отец, я тебе дам таких орлов. Сядешь в Киеве в лодийку, они тебя в ней и довезут до Новгорода. Тут сядешь, там выйдешь.

Вздыхал старик, мялся — видно, трудно ему было отказывать, но куда денешься:

— Я вон и каменный храм гоношу Святых апостолов Петра и Павла. Как же мне оставить сие дело богоугодное?

— Я тут присмотрю за строительством, еще и мастеров добавлю. Воротишься, храм-то и будет готов.

— Нет, сын мой, тут мой глаз нужон, мой пригляд.

Злился Болеслав, ни в чем никогда не имевший отказа, но старался не показать, что злится. Напротив, всячески умасливал старика. И даже припугнуть решил, не пугая, а вроде сожалея, вздохнул:

— Мне из Киева уходить нельзя, пока дочь в полоне. Вернется, тогда уж и домой можно.

«Ara, проняло, старый хрен», — подумал князь, заметив, как примолк митрополит, соображая над последними словами завоевателя. Ведь для Иоанна этот польский князь с его полком — завоеватели, недруги. Получается, что своим отказом митрополит продлевает их хозяйничанье здесь. Но и соглашаться сразу было как-то несолидно, по-мальчишечьи, только что «нет-нет» — и сразу «да». Покряхтел, покряхтел старик и наконец выдавил:

— Ладно, сын мой, я подумаю.

— Подумай, подумай, святый отче, — молвил Болеслав. — Ведь воротить великую княгиню из полона — дело тоже богоугодное. А за храм не бойся, построим. Приедешь уже освящать.

Вернувшись во дворец, Болеслав сказал Святополку:

— Старик очень упертый. Ступай ты, додави его. Просить не проси, бесполезно. Скажи, мол, поляков иначе не выдворишь, пока не вызволена из полона польская княгиня. На это он, кажется, поддается.

Святополк застал митрополита в великом расстройстве, чуть не плачущего.

— Как же, сын мой, мне не печалиться, — жаловался старик. — Храм-то Петра и Павла уж под крышку подвели, а мне уезжать.

— Что делать, отец Иоанн, иначе ведь их нам не избыть.

— Вот то-то и оно. Вон на Торге-то что творят полячишки энти. Хватают все, что понравится, а платить не хотят.

Святополку не пришлось «долавливать» старика, ой уж был додавлен Болеславом. Впрочем, и сам князь не менее иерарха был опечален: с чужим войском в свой город пришел.

И вечером, когда сели с Болеславом ужинать, сказал ему:

— Одному Киеву тяжело будет твой полк содержать, отец.

— Что ты предлагаешь, сынок?

— Надо бы кое-какие сотни развести по городам на кормление. Например, в Вышгород, Переяслав, Василёв, Любеч.

— Я согласен, сынок. Завтра же распоряжусь, а то мои охламоны в неделю Киев обглодают. Ты прав.

— И ты бы все-таки предупредил своих старшин и сотников, чтоб поменьше людей обижали. Понимаешь, отец?

— Понимаю, сынок. Да вот привезут Ядвигу, и я отправлюсь восвояси. Серьезно. Или я не понимаю твои заботы? Не горюй, — Болеслав похлопал зятя по плечу, — привезут тебе твою ненаглядную. А я… ха-ха, пойду поженихаюсь.

Болеслав подмигнул Святополку и поднялся из-за стола.

Он вышел из дворца и направился к терему княжны Предславы. Завидев его, исчез с крыльца, словно истаял, какой-то слуга. Войдя в темный переход, Болеслав остановился, Прислушался. Какая-то возня послышалась сверху, и даже на мгновение вроде лучик света мелькнул. Но этого было достаточно, чтоб увидеть ему перила и лесенку, ведущую вверх. Он шагнул туда, ухватился левой рукой за гладкие перила, стал подниматься наверх. Жалобно скрипели, прогибаясь под ним, ступени.

— Сюда нельзя, — услышал он мужской голос где-то рядом.

— Почему? — спросил Болеслав.

— Здесь княжна почивает.

— А я князь, — сказал Болеслав и, протянув в темноту руку, поймал говорившего. — Вот тебе-то тут нечего делать.

И швырнул его за спину на лестницу. С грохотом, пересчитав все ступени, тот скатился вниз. Застонал там, видимо, что-то повредил.

— И чтоб я тебя не слышал здесь, — сказал вслед ему Болеслав и добавил: — Ежели жить хочешь.

Нащупав дверь, он пинком открыл ее. Опочивальня княжны была освещена двусвечным шандалом, стоявшим у ложа.

Княжна была уже в постели, испуганные глаза ее смотрели на вошедшего.

— Не бойся, Предслава, — сказал Болеслав, прикрывая за спиной дверь. — Это я, князь, тот самый, которому ты в свое время отказала в руке своей.

Он прошел к ложу, сел около на лавку.

— Ну и почему ж ты отказала? А?

— Я не отказывала, — пролепетала княжна.

— Как не отказывала? Князь Владимир так и молвил моим послам: не хочет, мол, она.

— Ей-богу, я не отказывала.

— Ну, раз не отказывала, так ныне, Предслава, мы с тобой и оженимся, — плотоядно усмехнулся Болеслав и выставил вперед правую ногу: — Может, снимешь сапог? А?

Княжна не шевельнулась. Князь, кряхтя, склонился, зацепив каблук правого сапога за носок левого, стащил его. Потом и левый стянул, запнул оба под лавку.

— Потуши свечи, — молвил, начиная стаскивать с себя кунтуш.

— Зачем? — пролепетала Предслава, со страхом глядя на здоровенного, как гора, князя.

Видимо, страх ее перед этой тушей, готовящейся навалиться на нее, понял князь.

— Не бойся, милая, — молвил почти нежно. — Копна же мышку не давит.

Потом, свершив все, чего хотел и как хотел, лежал умиротворенно, прижимая к груди маленькую головку княжны, гладил шелковистые волосы ее, по-отцовски утешал плачущую:

— Ну что ты, дочка? Это давно должно было свершиться. Давно. Не бойся, я тебя не брошу. Ну, перестань. Теперь зато тебя никто тронуть не посмеет. Никто. Узнают, что ты моя, и близко подойти побоятся. Ты теперь под самой надежной защитой. Не плачь.

Ярослав принял митрополита Иоанна с честью, согласно высокому чину его. Но когда услышал, с чем он пожаловал, нахмурился и отрезал твердо:

— Меняться не буду.

— Почему, сын мой?

— Потому что на Буге я предлагал ему обмен, он отказал. А ныне мой черед, отец святой. И я отвечаю его словом: нет.

— А чем ты предлагал меняться на Буге?

— Не важно чем. Важно, что получил отказ от Болеслава. Так что прости, святый отче, это наши мирские дела. И ты бы лучше не ввязывался в них.

— Ну, как же, сын мой, они ж, поляки, грозятся стоять до тех пор, пока ты не воротишь эту княгиню.

— Пусть стоят. Мне-то что? Не мне же кормить их!

— Но как ни крути, Киев же тебе не чужой, сын мой.

— Ныне он Святополков. Вот пусть он и ломает голову, тем более что княгиня эта его жена.

— Но как же мне ворочаться-то, сын мой, без твоего согласия?

— Почему без согласия, отче? Я согласен. Пусть приезжает сам Святополк, и я ему из рук в руки передам его сокровище.

— Но ты же понимаешь, — вздохнул Иоанн, — что на это никто не пойдет. А напрасно ты, Ярослав Владимирович, сестрами рискуешь. Напрасно.

— Почему я ими рискую, а не Святополк? Они же у него в руках.

— Болеслав Предславу уже в наложницы взял.

— Ну, а чем я-то могу помочь? — пожал плечами Ярослав. — Ежели она в наложницах, так это уже не изменишь, да и он теперь ее не отдаст. А Доброгнева еще малютка, ее-то, надеюсь, ни Святополк, ни ты не отдадите в наложницы.

— О чем ты говоришь, князь, Бог с тобой, — замахал на него руками старец. — Эх, какие вы все упертые, сын мой. Ничем-то вас не проймешь.

— Это точно, — усмехнулся Ярослав. — Церкви лучше в наши дела не ввязываться. С Богом-то будет легче срядиться, сподручнее.

Грустен и печален сидел митрополит Иоанн. Ох, горька была чаша, поднесенная ему Рюриковичами, не смирившимися, колючими.

И горька и глубока — не испить.

Опять мимо…

Святополк призвал к себе Волчка и говорил с ним с глазу на глаз:

— Ты знаешь, старания тестя ни к чему не привели. Ярослав не согласился на обмен, может, ее уж и в живых нет. — Князь задумался, помолчал, глядя в окно, и продолжал: — Вот и решил послать тебя в Туров.

— К княгине?

— Нет. К Ладе.

— К Ладе? — вытаращил глаза Волчок. — Она уж, поди, старухой стала за столько-то лет.

— А я помолодел? Да?

— Не помолодел, конечно. Но ты мужчина, а она баба.

— Ладно, не зубоскаль. Кроме тебя, никто ее не знает. Поезжай и уговори, по-хорошему уговори.

— Я уж уговаривал ее по-хорошему, — почесал Волчок лоб. — Не помнишь, чем это кончилось?

— Тогда все мы были молоды и глупы.

— Ты думаешь, она сидела и ждала тебя?

— Ничего я не думаю, ничего не знаю. Но из сердца выкинуть не могу. Съезди узнай. Ежели она там, уговори. Возьми вон калиту, там более двадцати гривен, одари кого надо. Ежели она у кого в холопах — выкупи.

— Гривны, это хорошо. Но мне надо и гридней хотя бы с дюжину. От Туровской дороги у меня еще и доси шишка на затылке торчит. Разбойная сторона.

— Возьми гридней сколько надо. Да им-то не говори, зачем едешь. Не вздумай вместе с ними к Ладе явиться. Оставь их в крепости. И коли она согласится, для нее попроси у матери добрый крытый возок. И вези как княгиню. Слышишь?

— Слышу. Не глухой, — отвечал Волчок, забирая со стола калиту с кунами. — Эх, Святополк Ярополчич, Святополк Ярополчич.

— Чего эх-то?

— Да я б на твоем месте уже б десять Лад заимел.

— Помолчи, ежели ничего не понимаешь, дурак. Исполни хоть то, что на твоем месте положено. Какой ярый, десять Лад ему подавай. Езжай — и через десять дней чтоб в обрат был.

Вот с таким напутствием и прибыл Волчок в сопровождении пятнадцати воинов в Туров. Передав княгине Арлогии грамоту от сына и не сказав даже ей об истинной цели своего приезда (чтоб не сглазить), отправился он на Посад на приречную улицу. Помимо калиты с кунами, захватил с собой и сулею[119] с вином, полагая угостить хмельным отца Лады. Сухая-то ложка рот дерет.

Пришел ко двору лодийщика, обнаружил новый забор, свежеструганную калитку и ворота. На дворе никого не было, но из сарая слышался стук топора и шорканье стружка. На лай собаки из сарая вышел седой старик, спросил:

— Кого надо?

— Аль не узнаешь? — усмехнулся Волчок.

Хозяин, цыкнув на собаку, подошел к калитке.

— Что-то не припомню, — молвил Ждан, пристально всматриваясь в гостя.

— А я у тебя когда-то лодийку покупал.

— А-а, — не то вспомнил, а скорее сделал вид, что вспомнил. — Как же, как же. Что, поди, новую хочешь купить?

— Пойдем в избу, договоримся. — Волчок недвусмысленно похлопал по сулее, висевшей на поясе.

— Ну, проходи. Гостем будешь, — отворил Ждан калитку.

Они вошли в избу. Там, в кути[120], сидела старуха и пряла пряжу.

— Ты вот что, мать, — сказал Ждан. — Бросай-ка свое пряденье. Иди затопляй баню, мы с Святозаром ввечеру мыться будем.

Старуха, отложив веретено, ушла топить баню. Волчок отстегнул сулею, поставил на стол. Ждан принес из кути две глиняные кружки, калач. Волчок, вынув пробку, разлил вино по кружкам. Предложил:

— Ну, Ждан, давай выпьем.

— Оно б не худо сначала срядиться, — сказал Ждан. — Какая тебе нужна лодийка-то, долбленка али обратно плоскодонка?

— Срядимся, — засмеялся Волчок. — Давай, давай. Ну, хотя бы за нашу встречу. Я тебя ежели б на уже встретил, не узнал бы.

Выпили. Старик крякнул, цокнул языком:

— Добрая штука.

Волчок отломил кусок калача, закусил.

— А ты что не закусываешь, Ждан?

— Таку сладость с языка грех сгонять.

— Тогда давай еще, раз понравилось.

Волчок стал наливать по второй. Разливая, поинтересовался как бы мимоходом:

— У тебя вроде девок был полон двор. Где они?

— Как где? Всех, слава Богу, сбагрил. Двух на Погост за хороших мужиков выдал. А старшая вот рядом за соседа вышла.

Волчок едва не поперхнулся. Спросил осекшимся голосом:

— Лада?

— Она самая.

— Эх, черт мужик. — Волчок стукнул по столу. — Что ж ты наделал-то?

— А что? — удивился Ждан. — Мужик смирный.

— При чем тут смирный, дурак. Девка с князем любилась.

— С каким? — Ждан вытаращил глаза и рот разинул от неожиданности.

— С каким, с каким. С нашим Святополком Ярополчичем.

— Так я что? Знал разве? Я ить…

— Она что? Не сказала?

— Сказала, с Василием, мол, каким-то.

— Верно. Крещеное имя Святополка — Василий.

— А я-то, — хлопнул себя по лбу ладонью Ждан, — я-то, дурень, все деревни и вески обшарил, Василия ищучи. Надо же? Думал, врет девка-то.

Ждан сам потянулся за кружкой, отпил добрых два глотка. Он все еще не мог успокоиться от услышанного.

— Надо же. Ну, девка, ну, стерва.

В это время открылась дверь, на пороге появился рослый златокудрый юноша.

— Тятя, куда ты большое долото дел?

— Оно там на носу и оставил я, сынок.

— Я что-то не видел.

— Наверно, в щепье заронилось. Поищи.

Юноша прошел в куть, зачерпнул из лагушки[121] ковшом воды, попил.

— Ну, я корму буду заканчивать.

— Кончай, кончай, сынок. Я скоро.

С той минуты, как появился в избе юноша. Волчок, напрягая память, пытался вспомнить, где он его видел. Все вроде знакомое: и лоб, и нос, и глаза, и даже начавшие пробиваться усики. Когда юноша ушел, Ждан сказал с нескрываемой гордостью:

— Вот надежа моя. Девки что? Тьфу. Вскормишь, вспоишь, фыр-р-р — и улетела. Для чужого дяди стараешься. А сын! Это-о!

— Это твой сын?

— Ладин, — сказал Ждан и тут же выпучил на Волчка изумленные глаза, словно открыв что-то. Впрочем, и Волчка обдала молниеносная догадка: «Мать честная, это ж Святополка сын! Батюшки светы!»

— Сколько ему лет? — спросил Ждана сразу пересохшим языком.

— Осьмнадцать уж, — промямлил тот, все еще не приходя в себя от сделанного открытия.

Волчок вскочил, едва не перевернув стол, в восторге толкнул в грудь Ждана:

— Ты хоть понимаешь, пень стоеросовый, что твой внук — сын князя. Сын великого князя.

Ждан мямлил что-то невразумительное, пока не проявляя никакой радости. Ясно, от обалденья.

— А я-то, болван, ломаю голову, на кого он похож, — носился по избе Волчок, радостно потирая руки, — Во диво-то! Ехал по синичку, привезу сокола. А! Князь-то до потолка прыгать будет. У него-то, знаешь, жена оказалась порожней. Не родит, и все тут. А ноне еще и в полон попала. Тут нате вам — сын, да уж, считай, воин. Давай-ка, Ждан, выпьем за такую радость.

Волчок сам схватил сулею, стал наполнять кружки вином.

— Ты меня сперва убил, Ждан.

— Как?

— Ну, как сказал, что Лада давно замужем.

— А что ей надо было — ждать восемнадцать лет? Да?

— Великий князь ведь меня за ней послал. И я уж ему говорил, что, мол, она ждет тебя, что ли? Езжай, и все, хоть кол на голове теши. Князь! Попробуй ослушайся. А ведь я как в воду глядел.

— Лада уж с Лютым двух парней родила.

— Эх, Святополк, Святополк, какую девку упустил. Сколько б она тебе княжичей напекла. Верно, Ждан?

— Верно, — согласился лодийщик, постепенно приходя в себя и начиная что-то соображать.

— Ну, за что пьем? Давай за него, за найденного княжича. Как ты его назвал-то?

— Светозар.

— О-о, хорошее имя. Вот давай за княжича Светозара Святополчича и выпьем. А?

— Давай, — согласился Ждан. — За него с великим удовольствием.

— Вот, Ждан, ты теперь родня великому князю. Слышь?

— Слышу.

— Радуйся, пень стоеросовый. Может, Святополк его тут же назначит у вас наместником. Вот заживешь, старик. Никакие лодийки тебе не нужны будут, в бояре произведут.

— В бояре? — хмыкнул Ждан. — Не худо бы.

Вспомнив про калиту, Волчок отстегнул ее от пояса.

Кинул на стол:

— Вот тебе на первый случай.

— Что? — удивился Ждан.

— Куны. Тут не менее двадцати гривен.

— Двадцать, — ахнул старик. — Да куда ж мне столько?

— Бери, бери, счастливчик. И Ладе отдай часть, что ни говори, она Светозара рожала.

— Это само собой.

— Решаем так, Ждан. Я Светозара увожу в Киев к отцу, пусть порадуется великий князь. А то он совсем скис из-за этой Ядвиги.

— А кто это?

— Жена его, польская княжна. Сейчас она в полоне у Ярослава, так он, Святополк-то, не шибко горюет, больше о ней тесть хлопочет.

— Нам бы со Светозаром помыться надо, баню-то старуха не зря ж затопила.

— Конечно, помойтесь.

— Да и прикупить из одежи чего. Неловко княжьему сыну в домотканом являться. Верно?

— Ты прав, Ждан. Но ничего не покупай, я все во дворце найду: и порты, и сорочки, и кафтан, и шапку соболью. Не траться.

— Вот и славно, спасибо тебе, добрый человек. Хошь оденем парня-то.

Волчок поднялся из-за стола, встал и старик. Гость обнял его радостно, прижал к себе:

— Что, Ждан? Рад небось?

— Что ты, голубь? В таку высь с сыном взлетел. Как не радоваться. Я, чай, не злодей дитю своему.

— Вот и славно. Я доволен, что ты рад. Очень доволен. — Волчок потер восторженно ладони. — А уж как Святополк-то обрадуется! А там уж не боись, старик, он, внук-то твой, сюда наместником воротится.

— Зачем мне бояться? Этакое счастье привалило.

— Ну все. Я иду во дворец, подберу одежду Светозару и завтра… Впрочем, зачем завтра, сегодня же и принесу. Сразу после бани-то в свежее да богатое приоденем парня.

— Ты б уж, сынок, заодно и мне порты расстарался. Вишь, что на мне. Стыд головушке. Внук станет князем, а дед грязем. А? — Ждан даже хихикнул от внезапно родившейся складухи.

— Все. Решено, Ждан. И тебе подберу и порты и сорочку. И ты картинкой будешь, хрыч.

Ждан не обиделся за «хрыча», смеялся вместе с высоким гостем, проводил его до калитки, горячо благодарил.

— Прощаться не буду, — сказал Волчок. — Ждите.

— Ждем, кормилец, ждем. Уж не задерживайся. Не обмани.

— Да ты что, Ждан, в своем уме? Я скоро обернусь, из бани выйдете, я уж тут буду.

Когда Волчок скрылся за углом, Ждан заспешил в сарай. Открыл воротца:

— Сынок, бросай дело. Идем до хаты.

— Что, тятя?

— Скорей, скорей, после скажу. Да не убирай ничего. Некогда нам.

И побежал к баньке на задах, она уж дымила. Старуха, кашляя от дыма, совала в печь щепье.

— Мать, кидай все. Живо до хаты.

— А баня?

— Брось баню. Не до нее. Скорей, скорей.

— Что стряслось-то?

— Да был княжий милостник, хочет Светозара в дружину забрать. Шевелись же, квашня перекислая.

Заставил старый Ждан бабку до хаты рысцой бежать. И в избе собирались так, словно крыша горела. А Ждан все едино торопил:

— Скорей, скорей, скорей.

— И куда ж вы? — спрашивала старуха, бросая в мешок калачи и шаньги.

— На заимку схоронимся.

— На какую?

— На какую надо, на ту и схоронимся, — огрызнулся Ждан, подумав: «Еще потянут за язык-то старую, примучают, проболтается».

— Вот гляди, мать, это калита. В ней двадцать гривен, это мне дал этот хвост княжий. Ежели он о ней вспомянет и затребует, верни псу. Я ее на печь закину. А ежели не спросит, пусть лежит она до моего возвращения. Куны нам сгодятся.

— А когда вернетесь-то?

— Откуда я знаю? Уметется этот злыдень из Турова, мы и воротимся. Не век же он тут сидеть будет.

— А что ж я ему скажу? Он же придет, наверно.

— Скажи, в лес уехали, болваны заготавливать. А ежели спросит, когда вернутся, скажи, они, мол, там месяцами сидят. Светозар, бери мешок с хлебом, я с мукой возьму. Да вытащи из сарая мордушку, тоже захватим. И топоры не забудь.