— Ну, уж это само собою разумеется. Это всегда так бывает; это уж я не раз заметил. Целый год распутствует, грубит, а теперь в ногах валяется.
Из боковой улочки на площадь вывернул широкоплечий Рэтт Фьорн. На нем было синее облачение городского стражника, а на груди тускло блестел потертый металлический нагрудник. Ветер развевал его волосы цвета воронова крыла. По всем признакам он был очень видный мужчина; даже Элла, кажется, по нему вздыхала.
— Батюшка, Аркадий Павлыч, — с отчаяньем заговорил старик, — помилуй, заступись, — какой я грубиян? Как перед господом богом говорю, невмоготу приходится. Невзлюбил меня Софрон Яковлич, за что невзлюбил — господь ему судья! Разоряет вконец, батюшка… Последнего вот сыночка… и того… (На желтых и сморщенных глазах старика сверкнула слезинка.) Помилуй, государь, заступись…
Рэтт исподтишка подмигнул Кейлену и сдержанно кивнул Варсу, который в ответ лишь поджал губы. Затем быстро свернул в переулок на другой стороне – скрылся в вечерней тени, точно его и не было. Кейлен почувствовал исходивший от отца холод, и ему стало жаль молодого стражника.
— Да и не нас одних, — начал было молодой мужик…
Рэтт был ближайшим другом Хейма, очень благородным человеком, до крайности отзывчивым. Он единственный вернулся домой два года назад, когда повел за собой отряд, чтобы отогнать араков обратно за Оммский лес, на Волкобразову гряду. Едва живой, словно подстреленный зверь, он дополз до опушки Оммского леса и потом до Прогалины. Рука у него была сломана в двух местах, а одежда пропитана кровью людей, с которыми он вырос. Варс чуть не плюнул на парня, когда тот наконец пришел в себя и смог рассказать деревенскому совету, что же произошло.
Аркадий Павлыч вдруг вспыхнул:
Кейлен помнил крик отца: «Ты должен был принести Хейма или погибнуть там же с ним!» Лицо у него покраснело от горя и исказилось от гнева. Рэтт тогда просто смотрел на него, не в силах ничего сказать, только с обреченным неверием в потухших глазах.
— А тебя кто спрашивает, а? Тебя не спрашивают, так ты молчи… Это что такое? Молчать, говорят тебе! молчать!.. Ах, боже мой! да это просто бунт. Нет, брат, у меня бунтовать не советую… у меня… (Аркадий Павлыч шагнул вперед, да, вероятно, вспомнил о моем присутствии, отвернулся и положил руки в карманы.) Je vous demande bien pardon, mon cher
[31], — сказал он с принужденной улыбкой, значительно понизив голос. — C’est le mauvais côté de la médaille…
[32] Ну, хорошо, хорошо, — продолжал он, не глядя на мужиков, — я прикажу… хорошо, ступайте. (Мужики не поднимались.) Ну, да ведь я сказал вам… хорошо. Ступайте же, я прикажу, говорят вам.
Хейм и Рэтт были с детства неразлучны: братья не по крови, а по зову сердца. Глубоко в душе Кейлен знал, что утрата Хейма ранила Рэтта не меньше, чем его самого.
Аркадий Павлыч обернулся к ним спиной. «Вечно неудовольствия», — проговорил он сквозь зубы и пошел большими шагами домой. Софрон отправился вслед за ним. Земский выпучил глаза, словно куда-то очень далеко прыгнуть собирался. Староста выпугнул уток из лужи. Просители постояли еще немного на месте, посмотрели друг на друга и поплелись, не оглядываясь, восвояси.
Он всегда чувствовал, что Варс понимает, насколько несправедливо относится к Рэтту, однако ему не хватало воли извиниться, а потому он продолжал вести себя так, будто Рэтт своими руками убил его старшего сына. И это лежало на них обоих тяжелым грузом.
Часа два спустя я уже был в Рябове и вместе с Анпадистом, знакомым мне мужиком, собирался на охоту. До самого моего отъезда Пеночкин дулся на Софрона. Заговорил я с Анпадистом о Шипиловских крестьянах, о г. Пеночкине, спросил его, не знает ли он тамошнего бурмистра.
– Ты видел сегодня Эллу? – спросил Кейлен в попытке разбить лед, сковавший отца. При упоминании о дочери, вне зависимости от времени и места, лицо Варса озарялось.
— Софрона-то Яковлича?.. вона!
— А что он за человек?
– Утром они с матерью пошли за травами. Верна попросила лекарств для больного лоточника. Боится, что он до следующей луны не доживет.
— Собака, а не человек: такой собаки до самого Курска не найдешь.
— А что?
Так они и беседовали, пока шли к дому. С каждым оставленным в пыли следом груз тяжелых воспоминаний на плечах Варса становился легче.
— Да ведь Шипиловка только что числится за тем, как бишь его, за Пенкиным-то; ведь не он ей владеет: Софрон владеет.
— Неужто?
— Как своим добром владеет. Крестьяне ему кругом должны; работают на него словно батраки: кого с обозом посылает, кого куды… затормошил совсем.
— Земли у них, кажется, немного?
Глава 5. Испытание
— Немного? Он у одних хлыновских восемьдесят десятин нанимает да у наших сто двадцать; вот те и целых полтораста десятин. Да он не одной землей промышляет: и лошадьми промышляет, и скотом, и дегтем, и маслом, и пенькой, и чем-чем… Умен, больно умен, и богат же, бестия! Да вот чем плох — дерется. Зверь — не человек; сказано: собака, пес, как есть пес.
— Да что ж они на него не жалуются?
– Тихо! А теперь прошу тишины…
— Экста! Барину-то что за нужда! недоимок не бывает, так ему что? Да, поди ты, — прибавил он после небольшого молчания, — пожалуйся. Нет, он тебя… да, поди-ка… Нет уж, он тебя вот как, того…
Голос Эрдхарта Молотокова прогремел над рыночной площадью, запросто перекрывая гомон толпы, уже хмельной от медовухи. За последние дни в Прогалину уже съехалось много чужаков, и еще больше прибудет к утру.
Я вспомнил про Антипа и рассказал ему, что видел.
— Ну, — промолвил Анпадист, — заест он его теперь; заест человека совсем. Староста теперь его забьет. Экой бесталанный, подумаешь, бедняга! И за что терпит… На сходке с ним повздорил, с бурмистром-то, невтерпеж, знать, пришлось… Велико дело! Вот он его, Антипа-то, клевать и начал. Теперь доедет. Ведь он такой пес, собака, прости, господи, мое прегрешенье, знает, на кого налечь. Стариков-то, что побогаче да посемейнее, не трогает, лысый чёрт, а тут вот и расходился! Ведь он Антиповых-то сыновей без очереди в некруты отдал, мошенник беспардонный, пес, прости, господи, мое прегрешенье!
Эрдхарт возвышался на свежесколоченном деревянном помосте, будто памятник на постаменте. Он подождал, пока толпа утихнет и обратит взор на него. На площади набилось три или четыре сотни человек. Поддержать юношей, которым предстояло Испытание, а затем продолжить пиршество собрались все родственники.
Мы отправились на охоту.
Зальцбрунн, в Силезии,
– Для меня честь приветствовать вас в нашем селе. Всех и каждого ждет еда и медовуха, чтобы набить животы и согреть сердца!
июль, 1847 г.
Грянул восторженный рев.
Рист тронул Кейлена за плечо и кивнул в сторону Данна. Тот тоже орал со всеми, воздев кружку с медовухой, а другой рукой обнимал за талию девушку из Омма – судя по тому, как ее косы были заплетены узлами на затылке. Рист с Кейленом решили, что не возьмут в рот ни капли. Испытание и без того трудная штука; не хватало еще, чтобы с утра у тебя в голове били барабаны.
– Как вам всем известно, – продолжал старейшина, – столетиями юноши окрестных деревень, едва им исполнялось восемнадцатое лето, собирались на опушке Оммского леса, чтобы пройти Испытание. Три ночи они проведут в лесной чаще, вооруженные лишь ножом и луком, – только этими орудиями они смогут добыть пропитание. Они должны показать, что способны выжить сами по себе, прежде чем мы выпустим их во взрослую жизнь. Так было, и так будет. Они отправятся отрядами – по двое или по четверо, – ибо нет такой ноши, которая не стала бы легче, когда делишь ее с кем-то, и такой опыт становится залогом дружбы на всю жизнь. Но слушайте внимательно: это не прогулка. По ночам Оммский лес опасен, и в нем бродят звери куда крупнее и свирепее волкобразов. Многие не возвращались оттуда.
Сразу же повисла тишина. Гул утих, и толпа вслушивалась в зловещие речи Эрдхарта.
– Тем не менее по давней традиции каждый отряд обязан принести шкуру хищника. Вы должны взглянуть в лицо своему страху – и одолеть его. Только тогда вы пройдете Испытание, ведь всё, что вы ищете, лежит по ту сторону страха. Однако победителем Большой охоты станет тот отряд, который вернется на четвертое утро, спустя три ночи в лесу, со шкурой самого опасного зверя, и он, конечно же, получит полагающуюся ему награду. – Старейшина вновь обвел взглядом собравшихся. – А сегодня пейте вдоволь, ешьте от души и грейтесь у огня. Слушайте наставления отцов, более полезные советы матерей, веселитесь с братьями и сестрами. Завтра вы, пока еще мальчики, отправитесь в лес, чтобы вернуться оттуда уже мужчинами.
Контора
Эрдхарт воздел свою кружку в воздух, толпа повторила его жест. Те, у кого не оказалось медовухи, подняли кулаки. Кейлен был среди последних и, сжимая кулак, почувствовал могучий прилив гордости. Эрдхарт прочел обращение к богам:
– Да согреет вас Мать, а Отец защитит. Да направит Воитель вашу руку, а Дева – ваше сердце. Да не даст Кузнец затупиться вашим клинкам, а Мореход – сбиться с пути.
* * *
Дело было осенью. Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера не вернулся бы в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала меня моя тройка, если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра, не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне
*, не заставил меня, наконец, искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища. Пока я еще соображал, в какую сторону пойти, глазам моим внезапно представился низкий шалаш возле поля, засеянного горохом. Я подошел к шалашу, заглянул под соломенный намет и увидал старика до того дряхлого, что мне тотчас же вспомнился тот умирающий козел, которого Робинзон нашел в одной из пещер своего острова. Старик сидел на корточках, жмурил свои потемневшие маленькие глаза и торопливо, но осторожно, наподобие зайца (у бедняка не было ни одного зуба), жевал сухую и твердую горошину, беспрестанно перекатывая ее со стороны на сторону. Он до того погрузился в свое занятие, что не заметил моего прихода.
Солнце еще не показалось над восточной грядой, однако Кейлену не спалось. Он смотрел перед собой, снова и снова водя ножом по небольшому точильному камню.
– Думаешь, так он станет еще острее?
— Дедушка! а дедушка! — проговорил я.
Кейлен не заметил, как на кухне появилась сестра. Он передразнил ее тоненьким голоском.
– Я всё слышала, вообще-то, – проворчала Элла и, выйдя на крыльцо, толкнула брата плечом.
Он перестал жевать, высоко поднял брови и с усилием открыл глаза.
Она передала ему хлеб и сыр, которые тот с блеклой улыбкой принял, а потом снова уставился в подернутый утренней дымкой горизонт.
– Прости. – Кейлен вздохнул.
— Чего? — прошамшил он сиплым голосом.
– Думаешь о Хейме? – спросила Элла, помолчав.
— Где тут деревня близко? — спросил я.
Старик опять пустился жевать. Он меня не расслушал. Я повторил свой вопрос громче прежнего.
Вжик-вжак стих. До этого мгновения Кейлен даже не замечал, что продолжает натачивать нож. Он повернулся, чтобы ответить, но, встретившись глазами с сестрой, тут же опустил взгляд в пол и весь ссутулился. Сестра мягко коснулась его щеки ладонью, и Кейлен поднял голову.
— Деревня?.. да тебе что надо?
— А вот от дождя укрыться.
– Он бы тобой гордился. И я тобой горжусь, хоть и редко это говорю. Ты мой брат и порой ведешь себя как заноза в заднице, но я тобой горжусь. – Она крепко прижала его к себе. – Пошли в дом, выпьем чаю с мамой и папой. Убирай нож, до леса он тебе не понадобится, да и острее уже не станет.
Элла поднялась, стряхнула крошки с платья и вернулась на кухню. Кейлен был уверен, что никогда в жизни не поймет сестру. То она над ним смеется, то обнимает и говорит, что гордится им. Хотелось надеяться, не все женщины ведут себя так, как она.
— Чего?
Он быстро прожевал остатки хлеба и сыра, убрал нож в ножны, а затем в сумку, после чего пошел за Эллой, не забыв вернуть точильный камень на полку у двери.
— От дождя укрыться.
Едва солнце оседлало вершину горы, на кухню вышли Фрейис и Варс. Прячась от ярких лучей, Кейлен сощурился и отодвинул стул подальше.
— Да! (Он почесал свой загорелый затылок.) Hy, ты, тово, ступай, — заговорил он вдруг, беспорядочно размахивая руками, — во… вот, как мимо леска пойдешь, — вот как пойдешь — тут те и будет дорога; ты ее-то брось, дорогу-то, да и всё направо забирай, всё забирай, всё забирай, всё забирай… Ну, там те и будет Ананьево. А то и в Ситовку пройдешь.
Варс весело потрепал сына по голове. С теплой улыбкой он посмотрел на восходящее солнце, а затем снова на Кейлена. Фрейис с непривычной суетливостью возилась на кухне, заваривая чай из арленского корня и разливая его по глубоким кружкам.
Я с трудом понимал старика. Усы ему мешали, да и язык плохо повиновался.
– Ты же знаешь, я его терпеть не могу. – Кейлен весь сморщился, едва уловив поднимающийся от кружки землистый запах.
— Да ты откуда? — спросил я его.
– Кейлен Брайер, ты на три ночи отправляешься в полный опасностей лес. В нем будет холодно, темно и сыро. Там водятся клыкастые и когтистые звери. Арленский корень придаст тебе остроты ума. Слушай маму и пей.
— Чего?
— Откуда ты?
Кейлен с недовольной миной смотрел в спину матери, преодолевая тошноту и делая глоток ядовитой жижи, которую она выдавала за чай. Варс переглянулся с Эллой, и они засмеялись обидным смехом.
— Из Ананьева.
– Хорошо, как все закончат с этим изысканным напитком, – Варс снова хохотнул, встретив недовольный взгляд сына, – отправляемся. Хейвелы уже наверняка на месте. А вот за Данна не ручаюсь. Тарну наверняка пришлось силой вытаскивать его из кровати. Совсем замучил своими байками бедную девочку из Омма, а потом вырубился.
— Что ж ты тут делаешь?
Очередной глоток чая быстро стер с лица Кейлена возникшую ухмылку.
— Чего?
* * *
— Что ты делаешь тут?
— А сторожем сижу.
Когда все собрались и направились к окраине Оммского леса, на улицах уже было полно народа. Детские крики мешались с весенним пением птиц, и всё это почти заглушал грохот повозок. Торговцы обустраивались на площади, чтобы распродать последние товары. Испытание всегда сопровождалось общим подъемом, в противовес напряженному ожиданию, наполняющему воздух.
— Да что ты стережешь?
По дороге семейство Брайеров тут и там останавливали, чтобы пожелать Кейлену удачи и перекинуться парой слов с Варсом и Фрейис, сообщить им, как их сын возмужал. В другой день он бы радовался всем похвалам. Теперь же просто рассеянно кивал и бормотал слова благодарности – голова у него была забита совсем другим.
— А горох.
– Ладно, вы идите вперед, встретимся у леса, – сказал Варс. – Я, пожалуй, всё-таки схожу проверю, как там Тарн с Данном. Не хочу, чтобы они опоздали. А то знаете, как у них бывает.
Я не мог не рассмеяться.
– Хорошо, дорогой.
— Да помилуй, сколько тебе лет?
Фрейис поцеловала мужа в щеку и продолжила поход по улицам с Кейленом и Эллой.
— А бог знает.
Едва они вышли за околицу, остаток пути до места встречи долго не занял. Больше никто не заступал дорогу, не хлопал по плечу, не дарил ободряющих улыбок. На опушке леса сотни людей со всех окрестных деревень собрались проводить юношей на Испытание. Над деревянным помостом реял красный флажок, обозначающий место сбора, но за множеством людских спин его было не разглядеть.
— Чай, ты плохо видишь?
– Кейлен, Фрейис, Элла, сюда!
Кейлен везде узнал бы визгливый голосок Илии Хейвел, маленькой непоседливой женщины. Ее каштановые волосы были собраны в аккуратный хвостик, подчеркивая высокие скулы и широкую улыбку. Живая и радостная, Илия ярко выделялась на фоне рассудительного Ласха. Может, они уравновешивали друг друга? Если так, то очень трудно было представить, какова Илия была бы сама по себе.
— Чего?
Илия крепко обняла Кейлена. Несмотря на миниатюрность, в минуты возбуждения в ней просыпалась недюжинная сила.
— Видишь плохо, чай?
– Ах, Кейлен, мальчик мой, ты уже такой взрослый! Посмотри на себя! Никаких больше детских щечек!
— Плохо. Бывает так, что ничего не слышу.
Кейлен поморщился от щипка, а Илия продолжала искренне улыбаться.
– Илия, я…
— Так где ж тебе сторожем-то быть, помилуй?
– Ты так вырос! А в плечах широк, как отец!
– Илия, мы виделись только вчера, – не выдержал Кейлен и отпихнул женщину, которая тут же обиженно надула губы.
— А про то старшие знают.
Кейлен с Ристом успели кивнуть друг другу, а Илия уже переключилась на Фрейис:
– У тебя все хорошо, Фрейис? Рада видеть, как наши мальчики становятся мужчинами? Рист тоже страшно рад. Да ведь, сладкий мой?
«Старшие!» — подумал я и не без сожаления поглядел на бедного старика. Он ощупался, достал из-за пазухи кусок черствого хлеба и принялся сосать, как дитя, с усилием втягивая и без того впалые щеки.
Илия выжидающе посмотрела на сына. Рист закатил глаза и с легким раздражением в голосе пробухтел:
– Да, мама… – И, насмешливо улыбнувшись Кейлену, он прошептал: – Она такая всё утро. Знаю, она вне себя от счастья, но боги, хоть бы проявляла это как-нибудь не столь навязчиво.
Я пошел в направлении леска, повернул направо, забирал, всё забирал, как мне советовал старик, и добрался, наконец, до большого села с каменной церковью в новом вкусе, то есть с колоннами, и обширным господским домом, тоже с колоннами. Еще издали, сквозь частую сетку дождя, заметил я избу с тесовой крышей и двумя трубами, повыше других, по всей вероятности, жилище старосты, куда я и направил шаги свои, в надежде найти у него самовар, чай, сахар и не совершенно кислые сливки. В сопровождении моей продрогшей собаки взошел я на крылечко, в сени, отворил дверь, но, вместо обыкновенных принадлежностей избы, увидал несколько столов, заваленных бумагами, два красных шкафа, забрызганные чернильницы, оловянные песочницы в пуд весу, длиннейшие перья и прочее. На одном из столов сидел малый лет двадцати с пухлым и болезненным лицом, крошечными глазками, жирным лбом и бесконечными висками. Одет он был как следует, в серый нанковый кафтан с глянцем на воротнике и на желудке.
– Спасибо, Илия, я сегодня отлично себя чувствую, – сказала Фрейис и бросила в сторону Кейлена с Ристом осуждающий взгляд, намекая, что она всё слышала. – Сегодня и вправду значимый день для всех нас. А где Ласх? Я думала, он уже здесь с вами.
— Чего вам надобно? — спросил он меня, дернув кверху головою, как лошадь, которая не ожидала, что ее возьмут за морду.
– Да, он здесь, разговаривает с Эрдхартом, готовит всё к гуляньям. Из Мельногорска привезли медовухи, из Сальма – рыбу, а еще, поговаривают, приедет Торван со своими огненными палочками, – понизив голос, добавила Илия. – А Варс где? Он будет?
— Здесь приказчик живет… или…
– Да. Пошел проверить Тарна с Данном. Юлинда с утра пораньше пошла за мюриллицей на краску, а ты сама знаешь, что тех двоих без присмотра лучше не оставлять.
— Здесь главная господская контора, — перебил он меня. — Я вот дежурным сижу… Разве вы вывеску не видали? На то вывеска прибита.
Илия понимающе кивнула.
— А где бы тут обсушиться? Самовар у кого-нибудь на деревне есть?
– Еще бы, знаю, конечно. Они с легкостью проспали бы до самого конца Испытания.
– А вот и они, – произнесла Элла и хихикнула.
— Как не быть самоваров, — с важностью возразил малый в сером кафтане, — ступайте к отцу Тимофею, а не то в дворовую избу, а не то к Назару Тарасычу, а не то к Аграфене-птишнице.
Кейлен быстро заметил, что так развеселило сестру.
Варс, Данн и Тарн медленно пробирались сквозь толпу. Варс неторопливо шел впереди; в уголках рта искрилась едва сдерживаемая улыбка. Тарн, насупленный, двигался перед Данном, ежесекундно оборачиваясь назад, как будто ожидал, что сын вдруг возьмет и пропадет.
— С кем ты это говоришь, болван ты этакой? спать не даешь, болван! — раздался голос из соседней комнаты.
Данн плелся следом за мужчинами, волоча ноги по траве, словно не в силах их поднимать. В каждом вымученном движении сквозило медовушное похмелье. Глаза глубоко запали, а волосы и одежда выглядели так, будто он заснул в кустах, откуда его потом и выволокли. Наконец, дойдя до остальных, он с преувеличенной натугой вздохнул.
Рист ехидно засмеялся:
— А вот господин какой-то зашел, спрашивает, где бы обсушиться.
– Прекрасно выглядишь, Данн! Сразу видно, отлично выспался!
Тот буркнул что-то в ответ, сузив глаза и наморщив нос. Видимо, на большее ему сил не хватило. Обычно острый язык на сей раз ему изменил.
— Какой там господин?
– Ладно вам, мальчики. Отстаньте от Данна. Думаю, молот в его голове – достаточное наказание, хотя уверена, что Тарн уже хорошенько ему всыпал, – вмешалась Фрейис. Тарн насупился еще сильнее и раздраженно хмыкнул в знак согласия. – Ну что, теперь все в сборе. Как вы? У вас есть всё необходимое?
– Им ведь разрешено взять с собой только нож и лук. Если они что-то забыли, то стоит больше волноваться за… – Встретив приподнятую бровь Фрейис, Элла поняла, что лучше осечься.
— А не знаю. С собакой и ружьем.
– Да, у меня всё есть, – сказал Кейлен.
– У меня тоже. Всё перепроверил перед выходом, – сказал Рист.
В соседней комнате заскрипела кровать. Дверь отворилась, и вошел человек лет пятидесяти, толстый, низкого росту, с бычачьей шеей, глазами навыкате, необыкновенно круглыми щеками и с лоском по всему лицу.
Тарн двинул Данну локтем в бок, тот слегка взвыл и закашлялся.
— Чего вам угодно? — спросил он меня.
– Да есть у меня всё…
— Обсушиться.
Тарн снял заплечный мешок.
— Здесь не место.
– Чуть не забыл. Должны прекрасно вам подойти. Доделал их позапрошлой ночью.
Порывшись в мешке, он достал два кожаных ремня и отдал Ристу с Кейленом.
— Я не знал, что здесь контора; а впрочем, я готов заплатить…
Кейлен провел пальцами по ремню: насыщенного охряного цвета, гладкий и жесткий. Каждый стежок был сделан аккуратно и почти идеально. Тарн славился в окрестных деревнях как один из лучших дубильщиков и кожевников. Торговцу, направляющемуся в Гизу или Аргону, он бы запросто продал ремни за две или даже три серебряные марки.
– Благодарю, мастер Пимм, не стоило… – начал было Кейлен.
— Оно, пожалуй, можно и здесь, — возразил толстяк, — вот, не угодно ли сюда. (Он повел меня в другую комнату, только не в ту, из которой вышел.) Хорошо ли здесь вам будет?
– Не нужно слов, – перебил его Тарн. – В конце концов, мы почти родня и присматриваем друг за другом.
Кейлен кивнул и сразу же застегнул ремень на поясе.
— Хорошо… А нельзя ли чаю со сливками?
Остальное время собравшиеся отвлеченно болтали о всяком: о погоде в ближайшие три ночи, где парням лучше разбить лагерь и о многом другом, что уже обсуждали сотню раз. Кейлен рассеянно слушал и поддакивал, пока у помоста вдруг не началось шевеление.
— Извольте, сейчас. Вы пока извольте раздеться и отдохнуть, а чай сею минутою будет готов.
Туда поднялись старейшины всех семи деревень: четверо мужчин и три женщины во главе с Эрдхартом.
– Очень рад видеть вас всех здесь в таком количестве, готовых проводить юношей пройти обряд взросления, – произнес он. – Это давняя традиция наших деревень, и я рад, что она продолжается.
— А чье это именье?
Он сделал шаг назад, давая возможность высказаться главам других деревень. Каждый говорил о гордости, традициях и чести – их речи мало чем отличались друг от друга.
— Госпожи Лосняковой, Елены Николаевны.
– Итак, время пришло, – снова взял слово Эрдхарт, перекрывая гомон толпы. – Все юноши должны разделиться на группы, попрощаться с родными и подойти к жаровне.
Кейлен повернулся к родителям, и тут же Фрейис заключила его в такие могучие объятья, какими и медведя можно было задушить. Когда Кейлен снова смог дышать, он уставился на отца. Тот просто положил руки на плечи сына и наклонился к нему.
Он вышел. Я оглянулся. Вдоль перегородки, отделявшей мою комнату от конторы, стоял огромный кожаный диван; два стула, тоже кожаных, с высочайшими спинками, торчали по обеим сторонам единственного окна, выходившего на улицу. На стенах, оклеенных зелеными обоями с розовыми разводами, висели три огромные картины, писанные масляными красками. На одной изображена была легавая собака с голубым ошейником и надписью: «Вот моя отрада»; у ног собаки текла река, а на противоположном берегу реки под сосною сидел заяц непомерной величины, с приподнятым ухом. На другой картине два старика ели арбуз
*; из-за арбуза виднелся в отдалении греческий портик с надписью: «Храм Удовлетворенья». На третьей картине представлена была полунагая женщина в лежачем положении en raccourci
[33], с красными коленями и очень толстыми пятками. Собака моя, нимало не медля, с сверхъестественными усилиями залезла под диван и, по-видимому, нашла там много пыли, потому что расчихалась страшно. Я подошел к окну. Через улицу от господского дома до конторы, в косвенном направлении, лежали доски: предосторожность весьма полезная, потому что кругом, благодаря нашей черноземной почве и продолжительному дождю, грязь была страшная. Около господской усадьбы, стоявшей к улице задом, происходило, что обыкновенно происходит около господских усадеб: девки в полинялых ситцевых платьях шныряли взад и вперед; дворовые люди брели по грязи, останавливались и задумчиво чесали свои спины; привязанная лошадь десятского лениво махала хвостом и, высоко задравши морду, глодала забор; курицы кудахтали; чахоточные индейки беспрестанно перекликивались. На крылечке темного и гнилого строения, вероятно бани, сидел дюжий парень с гитарой и не без удали напевал известный романс:
– Люблю тебя, сын.
Без лишних слов он поцеловал Кейлена в лоб.
Э — я фа пасатыню удаляюсь*
Ата прекарасаных седешенеха мест…
и проч.
– Постарайся не умереть там с голоду, – сказала Элла. – И помни – не трогай руками таринский лист.
Толстяк вошел ко мне в комнату.
– И я тебя люблю, сестренка, – засмеялся Кейлен.
— Вот вам чай несут, — сказал он мне с приятной улыбкой.
Он медленно отошел от них, потом развернулся. Попрощавшись со своими, к нему присоединились Данн и Рист.
Малый в сером кафтане, конторский дежурный, расположил на старом ломберном столе самовар, чайник, стакан с разбитым блюдечком, горшок сливок и связку волховских котёлок
*, твердых, как кремень. Толстяк вышел.
– Порой мечтаю, чтобы у матери было чуть меньше задора, – засмеялся Рист. Кейлен согласно усмехнулся, а Данн только что-то простонал. – Бурная ночка, Данн? Та четвертая кружка была лишней? Или уже пятая?
– Отвали, Рист. Я собирался выпить всего одну и сразу же лечь спать.
— Что это, — спросил я дежурного, — приказчик?
– Конечно, сначала одну, а потом пошло-поехало, – сказал Кейлен.
— Никак нет-с: был главным кассиром-с, а теперь в главные конторщики произведен.
Так парни продолжали перешучиваться, пока шли к жаровне, от которой начиналось испытание. Они обменивались приветствиями и кивками со знакомыми. Где-то в сотне шагов дальше по шеренге Кейлен увидел Куртиса с Фритцем и Деннетом Хилдомом. В груди поселилась мимолетная злость. Он несколько раз глубоко вздохнул, потом повернулся к друзьям, которые продолжали в привычном ритме обмениваться колкостями, только Данн острил не так резво, как обычно. Кейлен слушал их с усмешкой.
— Да разве у вас нет приказчиков?
За их спинами зазвучал рог, потом над головами пронеслась горящая стрела. Она упала точно в огромную жаровню, заваленную пропитанными маслом дровами. С громким шипением над жаровней взвился столп пламени.
— Никак нет-с. Есть бурмистер, Михаила Викулов, а приказчика нету.
– Испытание начинается! – провозгласил Эрдхарт.
— Так управляющий есть?
Юноши один за другим начали выходить из строя и направились к лесу. Кто-то мешкал больше, кто-то меньше, но в конце концов все последовали примеру первых.
— Как же, есть: немец, Линдамандол, Карло Карлыч — только он не распоряжается.
– Ну что, – выдохнул Кейлен в первый раз с тех пор, как стрела зажгла жаровню, – пожалуй, пора идти.
— Кто ж у вас распоряжается?
Рист с усмешкой кивнул и закинул мешок на плечо. Данн что-то буркнул. Кейлен подумал, что большего из него сегодня не выжать.
— Сама барыня.
– Нужно поскорее добраться до ручья и наполнить меха, – предложил Рист.
— Вот как!.. Что ж, у вас в конторе много народу сидит?
Кейлен кивнул, не сводя взгляда с деревьев. Когда они дошли до опушки и преодолели внешнюю границу, Кейлен почувствовал в груди знакомую тяжесть. Влажный густой воздух оседал в легких и не желал выходить. Спустя полчаса ходьбы он немного привык к этому ощущению, хотя и не настолько, чтобы совсем от него избавиться.
Малый задумался.
– И всё-таки непонятно, – заметил Рист, делая глубокий вдох.
— Шесть человек сидит.
– Ты о чем? – спросил Кейлен и тут же споткнулся о торчащий из земли корень исполинского дерева.
— Кто да кто? — спросил я.
— А вот кто: сначала будет Василий Николаевич, главный кассир; а то Петр конторщик, Петров брат Иван конторщик, другой Иван конторщик; Коскенкин
* Наркизов, тоже конторщик, я вот, — да всех и не перечтешь.
– Почему здесь так трудно дышать. В других окрестных лесах такого не ощущаешь.
— Чай, у вашей барыни дворни много?
– Тэрин всегда рассказывает, как этими землями правили великаны и вырастили Оммский лес с помощью волшебства. Они якобы пели деревьям и за несколько недель создавали целые рощи. Может, всё из-за этого?
— Нет, не то чтобы много…
– Только не говори, что ты веришь в подобные сказки, – насмешливо изогнул брови Рист.
— Однако сколько?
Кейлен нахмурился.
— Человек, пожалуй что, полтораста набежит. Мы оба помолчали.
— Ну что ж, ты хорошо пишешь? — начал я опять.
– А ты считаешь, что легенды лгут? А Тэрин просто развлекает народ небылицами? Вон барды в один голос говорят о Чародейском круге на севере – даже те, что считают Орден предателями. По-твоему, все врут?
Малый улыбнулся во весь рот, кивнул головой, сходил в контору и принес исписанный листок.
– Почему нет? – пожал плечами Рист и скептически скривил губы. – Нет, конечно, может, магия и есть где-нибудь далеко от Прогалины – и то сомневаюсь, – но я верю только тому, что видел сам. А не тому, что плетут всякие бродяги за монетку.
— Вот мое писанье, — промолвил он, не переставая улыбаться.
– Заткнитесь уже… – простонал Данн. – И так голова раскалывается. Если пойдем на восток, где-то через полчаса будет ручей. Если помолчите до этого, то, может, вода мне слегка мозги прочистит.
Рист с Кейленом встретили эту вспышку гнева смехом, но с готовностью последовали вслед за Данном сквозь густые заросли.
Я посмотрел; на четвертушке сероватой бумаги красивым и крупным почерком был написан следующий
Приказ
От главной господской домовой Ананьевской конторы бурмистру Михаиле Викулову, № 209
«Приказывается тебе немедленно по получении сего разыскать: кто в прошлую ночь, в пьяном виде и с неприличными песнями, прошел по Аглицкому саду и гувернантку мадам Энжени француженку разбудил и обеспокоил? и чего сторожа глядели, и кто сторожем в саду сидел и таковые беспорядки допустил? О всем вышепрописанном приказывается тебе в подробности разведать и немедленно конторе донести.
Главный конторщик Николай Хвостов».
Через какое-то время они услышали среди постоянного гудения леса журчание воды. Кейлен остановился, закрыл глаза и глубоко втянул носом воздух. Сосредоточившись, можно было бы разложить гул на отдельные звуки. Щебетание пташек, занятых своими делами, не обращающих внимания ни на что вокруг. Жужжание и стрекот тысяч насекомых, населяющих травяной покров. Треск и хруст ветвей под ногами кроликов, оленей и кэтов, время от времени снующих между деревьями.
– Кейлен… Кейлен! – прорвался сквозь завесу шумов окрик Данна. – Приди в себя! Меня мучит жажда, и нам нужно до темноты найти пещеру. Ночью здесь оставаться не хотелось бы.
К приказу была приложена огромная гербовая печать с надписью: «Печать главной господской ананьевской конторы», а внизу стояла приписка: «В точности исполнить. Елена Лоснякова».
Кейлен открыл глаза, тихо вздохнул и припустил за друзьями. Пара оленей, пивших из ручья, когда парни появились, тут же юркнули в кусты, едва Кейлен успел их разглядеть. Данн с Ристом присели на бережку и погрузили в воду меха. Вместо обычной перепалки было приятное молчание. Головная боль сделала Данна неразговорчивым.
— Это сама барыня приписала, что ли? — спросил я.
– Ну что, пока всё хорошо, – заметил Кейлен, опускаясь рядом с Ристом и окуная мех в ручей. – Волкобразов не видать, ни один кэт за нами не увязался, да и ядовитых ягод никто не съел.
– Мне нравится твой настрой, – отозвался Рист, – но Испытание только началось.
— Как же-с, сами; оне всегда сами. А то и приказ девствовать не может.
* * *
Солнце постепенно клонилось к закату. В животе у Кейлена ныло. Он ничего не ел с самого утра, когда Элла угостила его куском хлеба с сыром. И судя по наступающим сумеркам, это было уже много часов назад. По дороге Данн подстрелил пару кроликов, однако на троих будет маловато.
— Ну, что ж, вы бурмистру пошлете этот приказ?
Животные почти не обращали внимания на продирающихся через лес людей. Иногда в отдалении они замечали кэтов, которые приглядывались, правда, близко не подходили. Данн говорил, что это молодняк, только Кейлену легче не становилось. «Молодняк» уже был почти размером с Фейнира. Кстати, ни одного волкобраза им так и не попалось, но Кейлен ничуть по этому поводу не расстраивался. Дикие сородичи его питомца были вовсе не столь дружелюбны.
— Нет-с. Сам придет да прочитает. То есть ему прочтут; он ведь грамоте у нас не знает. (Дежурный опять помолчал.) А что-с, — прибавил он, ухмыляясь, — ведь хорошо написано-с?
Данн, похоже, отошел от похмелья, которым мучился весь день, и постепенно стал общительнее.
– Сколько еще до пещеры? – спросил из-за спины у них Рист.
— Хорошо.
– Таким темпом полчаса, не больше, – отозвался Данн.
— Сочинял-то, признаться, не я. На то Коскенкин мастер.
Место для лагеря неоднократно обсуждалось в дни, предшествовавшие Испытанию. Нужно было такое, чтобы укрыться от дождя и ветра, но при этом, что самое главное, близкое к водоему. Не только для питья, а еще и как самый легкий источник пищи прямо под боком. В реке водится рыба, а оленям и кроликам нужна вода, как и людям. Немного терпения, и все несколько дней они будут обеспечены пропитанием.
— Как?.. Разве у вас приказы сперва сочиняются?
– Вот, ее уже видно, – подал голос Данн, ускоряя шаг. Он резко вскинул правое плечо, поправляя сползающие с него кроличьи тушки.
— А то как же-с? Не прямо же набело писать.
Кейлен поднял глаза от травы под ногами. Перед ними деревья немного расступались, очерчивая каменистую полянку. Прямо по центру текла речка, гораздо крупнее ручейка, у которого они останавливались ранее, но при этом куда неспешнее.
— А сколько ты жалованья получаешь? — спросил я.
На другой стороне речки и было то, зачем они пришли: вход в небольшую пещеру, втиснутую в изломанный склон скалы, надежно укрытую густым лесом. Если специально не искать, то легко и проглядеть.
— Тридцать пять рублев и пять рублев на сапоги.
Не говоря ни слова, Данн ловко перепрыгнул с берега на торчащий из воды камень.
— И ты доволен?
– Сегодня будет достаточно холодно и без того, чтобы ложиться спать в мокрой одежде! – крикнул он, увидев вскинутую бровь Риста.
— Известно, доволен. В контору-то у нас не всякий попадает. Мне-то, признаться, сам бог велел: у меня дядюшка дворецким служит.
Друг посмотрел на Кейлена и пожал плечами. Вслед за Данном они, прыгая с камня на камень, пересекли поток.
— И хорошо тебе?
– А чтоб тебя!.. – выкрикнул Кейлен, когда его нога соскользнула с плоского камня, покрытого зеленым и бурым мхом.
— Хорошо-с. Правду сказать, — продолжал он со вздохом, — у купцов, например, то есть, нашему брату лучше. У купцов нашему брату оченно хорошо. Вот к нам вечор приехал купец из Венёва, — так мне его работник сказывал… Хорошо, неча сказать, хорошо.
— А что, разве купцы жалованья больше назначают?
Он едва удержался и не полетел в воду лицом вниз. Повесив плечи, остаток пути он прошлепал по щиколотку в воде. Усмешка на лице Данна испортила настроение окончательно. Выйдя из воды, Кейлен безуспешно тряс ногами, пытаясь вытряхнуть жидкость из ботинок. Нужно было догадаться, что это только для Данна всё так просто.
— Сохрани бог! Да он тебя в шею прогонит, коли ты у него жалованья запросишь. Нет, ты у купца живи на веру да на страх. Он тебя и кормит, и поит, и одевает, и всё. Угодишь ему — еще больше даст… Что твое жалованье! не надо его совсем… И живет-то купец по простоте, по-русскому, по-нашинскому: поедешь с ним в дорогу, — он пьет чай, и ты пей чай; что он кушает, то и ты кушай. Купец… как можно: купец не то, что барин. Купец не блажит; ну, осерчает — побьет, да и дело с концом. Не мозжит, не шпыняет… А с барином беда! Всё не по нем: и то нехорошо, и тем не угодил. Подашь ему стакан с водой или кушанье — «Ах, вода воняет! ах, кушанье воняет!» Вынесешь, за дверью постоишь да принесешь опять — «Ну вот, теперь хорошо, ну вот, теперь не воняет». А уж барыни, скажу вам, а уж барыни что!.. или вот еще барышни!..
Пещера представляла собой небольшое углубление в скале – футов двадцать, и Кейлену это подходило. Не хотелось, чтобы во сне что-то выползло из темных глубин. Стены были покрыты густыми пятнами мха, на нем росли лиловые цветочки с алыми прожилками. В ноздри лез неприятный запах, который Кейлен никак не мог распознать.
— Федюшка! — раздался голос толстяка в конторе.
– Ну что, не дворец в Ан-Насле, конечно, – заметил Рист, раскидывая ногами кучки камней, – но тоже неплохо. Чище, чем у меня в комнате, да и цветы есть.
Дежурный проворно вышел. Я допил стакан чаю, лег на диван и заснул. Я спал часа два.
Рист сорвал торчащее из мха лиловое соцветие.
Проснувшись, я хотел было подняться, да лень одолела; я закрыл глаза, но не заснул опять. За перегородкой в конторе тихонько разговаривали. Я невольно стал прислушиваться.
– А ну брось! – рявкнул Данн и резким движением выбил цветок из пальцев Риста.
— Тэк-с, тэк-с, Николай Еремеич, — говорил один голос, — тэк-с. Эвтого нельзя в расчет не принять-с; нельзя-с, точно… Гм! (Говорящий кашлянул.)