– Прочь! – захрипел Станислав, пытаясь оттолкнуть буфетчика.
Бен Тов понял, что тут главный — не он, и спорить не стал.
Аллен еще в машине продумал текст шифровки в Лэнгли с просьбой предоставить ему соответствующие полномочия.
У себя он осмотрел ботинки Эссата, достал из одного упрятанную под стельку записку — и ничего в ней не понял, но на всякий случай запер в ящик стола. Потом пошел к Мемуне.
– Врешь! Не пущу! – задыхался тот, охватывая его геркулесовыми объятьями. – Попался, так и сиди!
— Ну и что удалось узнать?
— В конце концов, об этом не узнает никто, — продолжал Ватанабэ, — вы останетесь таким же уважаемым ученым, как и были. Кроме того, я принес вам деньги. Их вполне достаточно, чтобы приобрести небольшую клинику. Ведь это ваша мечта, не правда ли?
— Пока не знаю — агент еще не в себе, только завтра сможет говорить.
Ямакава уже ничто не удивляло. Он сидел сгорбившись на стуле, молча глядя перед собой.
Между ними завязалась борьба.
— Держи меня в курсе.
— Ну конечно.
После войны он вновь стал работать под руководством Исии, который сменил генеральский мундир на штатский костюм американского покроя. Вокруг люди бедствовали. Императорское правительство довело страну до полного краха. Хорошо жили только те, кто был связан с американцами. Исии выделялся отличным видом среди окружавших его людей с изможденными лицами и вечно голодным взглядом. Ямакава не знал, откуда Исии получал американскую еду и одежду. Он понял это потом. У Исии были высокие покровители. Они сами избежали преследования со стороны оккупационных властей и спасли Исии от наказания, которое ему полагалось как военному преступнику. Эти люди были хозяевами в префектуре Сайтама, они наладили крепкие связи с американцами.
– Убью, ежели их высокородие прикажут, – сопел Коноплянкин. – Я тебя, разбойника, живьем представлю.
— Ты понимаешь, естественно, что если информация окажется недостаточно ценной, то с министром возникнут большие трудности. Он уже высказал мне сегодня свои претензии.
Проработав некоторое время с Исии, Ямакава понял, что надежды на бактериологическое оружие не оправдаются в ближайшем будущем. После войны стали известны результаты аналогичных исследований, проводившихся в других странах. Из них явствовало: полагаться на бактериологическое оружие не следовало. Однако Исии не согласился с этим.
— Главное, надо было спасти парня от дамасских застенков. Слава Богу, удалось — так какие там еще претензии?
– Погоди! – дав им побарахтаться, дернул за плечо Коноплянкина Мефодий Кириллович. – Потише ты! Господин Куделинский, ну к чему вы все это? Неужели же нельзя обойтись без унижения?
— Министр ждет сведений, которые подтвердили бы, что «Шатила» действительно представляет реальную опасность.
Ямакава подробно изложил свои соображения на бумаге и передал записку одному из тех высокопоставленных людей, которых встречал у Исии. Ответ он получил не сразу.
Он помог Куделинскому подняться с пола, куда его словно мешок бросил Коноплянкин.
— Так и я, и наш премьер — все мы рассчитываем добыть такую информацию. Это было бы большой удачей. Получим ее — отлично. Не получим — будем продолжать действовать, искать. Гарантий я не давал — их и быть не могло.
– Воды! – прохрипел тот.
Ямакава устроили на работу в провинциальную клинику, где у него была маленькая зарплата, но зато много времени для научных изысканий. Он погрузился в дебри психиатрии. Через пару лет с ним пожелал увидеться приехавший в Токио старик с манерами члена императорской семьи. Ямакава не читал газет, не интересовался политикой и не узнал в старике видного консерватора Итикава.
Мемуне даже растерялся от этакой наглости и приготовился было ответить, но пока он обдумывал достойный ответ, дверь за Бен Товом закрылась.
– Принеси! – крикнул буфетчику Кобылкин и подвел Станислава к стулу. – Садитесь же!…
После этой беседы он получил приглашение возглавить психиатрическую лечебницу на Хоккайдо, о существовании которой не подозревал. В лечебнице не оказалось ни одного больного и ни одного врача. Зато за высоким забором скрывалась прекрасно оборудованная лаборатория, в которой Ямакава принялся за осуществление своего замысла. У него появились ассистенты, замкнутые молчаливые люди, выполнявшие его команды с четкостью кадровых военных. Нашлись и пациенты. В основном наркоманы. «Вы можете распоряжаться ими по собственному усмотрению, — сказал ему человек, привозивший деньги из Токио. — У них нет родных. Даже если им суждено умереть во имя науки, не страшно…»
А тот и не подумал возвращаться к себе; он вышел из здания и направился на улицу Абарбанел. Там ему пришлось проделать весь обычный ритуал, прежде чем он смог поговорить с Баумом.
Теперь тон Мефодия Кирилловича был совсем другой. Он не просил, а приказывал, и его приказания производили впечатление.
— Нам-таки пришлось того парня из «Шатилы» убрать — прямо из их лап выхватили. Ничего не поделаешь, это было необходимо: его выдали; они поймали одного из наших агентов, тот, видно, под пытками сломался…
– Вот так-то лучше, – проговорил он, усадив начинавшего успокаиваться Куделинского.
Ямакава проработал в лечебнице многие годы, прежде чем добился успеха. В последнее время ему доверяли больше. Он узнал, что его работа именуется «Храмом утренней зари» и в исследованиях заинтересована какая-то влиятельная организация. Ямакава подозревал, что речь идет о военных. Ведь для них его идея просто находка.
— Какие-нибудь полезные сведения твой беглец тебе доставил?
– Батюшка, Мефодий Кириллович, – вмешался Коноплянкин, принесший воду, – не оставайтесь вы с ним… Как бы чего худого не вышло… Уж осмелюсь доложить, такой это человек!
Профессор Ямакава создал препарат, снимающий чувство страха. Раздав этот препарат перед атакой, можно быть уверенным, что солдаты выполнят приказ несмотря ни на что.
– Пустое мелешь! – отрезал Кобылкин. – Суешься, куда тебя не спрашивают. Выйди вон и никого не пускай сюда, пока я буду разговаривать с господином… Понял?
— Кое-что, только точно не знаю, какие именно, он сам должен объяснить, но пока не в состоянии.
Лабораторные испытания дали прекрасный результат. Если, конечно, не считать того случая с молодым парнем, который под воздействием препарата перелез через стену и попал под машину. Ямакава понимал, как это произошло. Парень просто был лишен инстинкта самосохранения, хотя находился в полном сознании.
– Слушаю-с, батюшка, – закланялся Коноплянкин, – умру на месте, а никого не допущу.
— Можешь мне сказать?
– Теперь мы поговорим, любезнейший, – промолвил Мефодий Кириллович, усаживаясь против Куделинского. – Вы, конечно, узнали меня?
После этого случая клинику стали строго охранять. Теперь уже никто не убежит, получив дозу его препарата. Впрочем, все это скоро кончится: он свою задачу выполнил. Передаст технологию изготовления людям из Токио и может отдыхать.
— Скажу, когда сам знать буду.
– Да, – ответил тот.
— У тебя там больше нет никого?
– Вот это хорошо! – воскликнул Мефодий Кириллович. – Это значительно облегчает мне разговор.
И все. И он будет свободен. Если только в прессу не попадут те сведения, которыми располагает этот молодой человек.
— Никого. Тем более я на тебя теперь рассчитываю.
– Послушайте, скажите, что вам от меня нужно?
Ямакава тяжело встал и подошел к письменному столу.
— Мы тут разрабатываем одну зацепку. Не могу сказать, что далеко продвинулись.
Куделинский осмелел и решил идти напролом, надеясь исправить свою невольную оплошность.
Ватанабэ вытащил из внутреннего кармана пиджака толстый конверт, вскрыл его, чтобы показать Ямакава вложенные туда купюры.
— Постарайся, ладно?
– То есть как это что? – удивился Кобылкин.
Ямакава двигался уже увереннее. В стол был вмонтирован небольшой сейф. Ямакава открыл его, набрав необходимую комбинацию цифр. Протянул несколько листков бумаги.
– Так. Я попал в какой-то заколдованный круг…
Они пожелали друг другу успехов, и Баум, тяжко вздохнув, повесил трубку. Он медленно направился к себе на улицу Соссэ и по дороге размышлял об услышанном и о том, что досье, на которые он так рассчитывал, столько надежд возлагал, не пожелали раскрывать свои секреты. Ему все казалось, что где-то он допустил промах. Двое его молодых сотрудников, которым он поручил разузнать все, добыли множество разнообразных фактов, но все они незначительны и к делу отношения не имеют. Как тут продвинешься вперед, да и есть ли вообще такая возможность? Одно ясно: не побывать ему на собрании клуба любителей кошек, который в воскресенье соберется в Шартре. Его пригласили, чтобы он рассказал о породе кошек с острова Мэн и для участия в жюри. Ему хотелось бы поехать — но как оправдать свое отсутствие на работе, когда он других вызывает в выходные дни? Тем более обидно, потому что в Шартре всегда подают прекрасный обед.
— Здесь все: формула, способ изготовления, данные испытаний, дозировка.
– Поистине в заколдованный! Редко кто из современных преступников может похвастаться приключениями подобно вашим.
Он снова не удержался от вздоха и, придя в свой кабинет, вызвал Алламбо: поговорить надо.
Это были его первые слова за последний час.
– Я не знаю, о чем вы говорите…
— О чем? — осведомился Алламбо, усаживаясь. — Об этих германских делах?
Ватанабэ принялся внимательно изучать листки. Он настолько погрузился в это занятие, что не слышал шума подъехавшей машины, и встрепенулся, только когда раздались шаги. Кто-то постучал в дверь и громко крикнул:
– Будто уж? – лукаво прищурился Кобылкин. – А зачем же вы сюда изволили пожаловать?
— Профессор Ямакава, откройте. Полиция!
— Ради Бога, — попросил Баум, — ни слова о германских делах. Я себя недостаточно хорошо для них чувствую.
– Зачем? Очень просто. Я могу вам объяснить. Этот негодяй Коноплянкин пытался шантажировать графа и графиню Нейгоф… Вы, конечно, знаете о них?
– Как не знать! – воскликнул Мефодий Кириллович.
— Ты меня огорчил, Тацуока-кун. Все, что ты тут говорил, недостойные тебя слова.
— Ну, не буду.
– Граф скоропостижно умер под впечатлением угроз этого человека, графиня же послала меня узнать, в чем дело. Это так естественно… Ведь надо же обороняться от подобных подлецов. Я дал ему волю говорить все, что он хочет, желая узнать, какие у него основания для шантажа. Это животное взяло непозволительно грубый тон…
Итикава отхлебнул чая. Чашка с чаем всегда стояла на этом столике Тацуока часто приглашали сюда, и каждый предмет в комнате был ему знаком.
— Как бы незаметно подсунуть кое-какую дезинформацию этой скотине Савари, а? Подумай, может тебе что в голову придет…
– Силу, значит, почувствовал Федорыч, – спокойно заметил Кобылкин, – он мужик тонкий, свою линию ведет аккуратно, но грубости у него действительно хоть отбавляй.
— Сэнсэй, это мой младший брат, и хотя у нас разные матери, я очень люблю его. Таков был завет моего отца. Он умер, когда Масару был совсем маленький, мне пришлось заменить ему отца. Он честный парень. Он настоящий японец. Прошу вас, сэнсэй, отмените ваш приказ. Я поговорю с Масару, и он никогда больше не помешает вам. Напротив, уверен, что станет помогать.
— Малышка Франсуаза не подойдет?
– Вы знаете, что он избрал почвой для шантажа?
— Нет, к сожалению, — Баум покачал головой. — На этот крючок он больше не клюнет. Бен Тов только что меня предупредил: пришлось убрать агента из группы «Шатила» — его разоблачили. Савари тут же припомнит лапшу насчет шпиона в этой группе, которую я ему повесил на уши с помощью Франсуазы.
Тацуока старался говорить спокойно. Он знал, что Итикава любит хладнокровие и невозмутимость. С человеком, не способным сдерживать свои чувства, он не станет разговаривать. Но его душила горечь. Конечно, ему сказали, что Масару здорово помешал людям, обеспечивавшим проект «Храма утренней зари». Того и гляди, в клинику могут наведаться и журналисты, и просто посторонние люди. Такого не прощают. Сам Тацуока всегда считал: ради успеха великого дела можно жертвовать всем, даже людьми. Он так и не женился, детей у него не было. Масару единственный близкий ему человек.
– Кажется, убийство Козодоева?
Алламбо почесал в затылке:
Он хотел еще что-то сказать, но Итикава повелительным жестом велел ему замолчать.
– Да. Он осмелился в нем обвинять покойного графа Нейгофа…
— Непростое это дело.
— Ты проявил слабость, недостойную сына Ямато. Но я слишком хорошо отношусь к тебе и ценю твои услуги, чтобы не предоставить тебе возможность искупить позорную слабость.
– А потом и графиню Нейгоф, а потом и вас?
— Зато отвлечет тебя на минутку от бурного романа с немцами. Подумай еще.
– Да, вы правы.
И Итикава, и его единомышленники многим были обязаны Тацуока, который не только лечил их всех. Тацуока внимательно изучал копии, которые агенты делали со всех бумаг профессора Ямакава. Профессору тоже не доверяли полностью. Тацуока контролировал его исследования. Он предложил использовать наркоманов в качестве «подопытных кроликов» для Ямакава. Итикава легко это осуществил, у него широкие связи с якудза. Они с удовольствием избавились от нескольких человек, которые слишком много знали о подпольной торговле наркотиками. Тацуока видел таких «экземпляров» перед отправкой на Хоккайдо. Эти люди продавали наркотики, а потом втянулись и сами стали наркоманами.
Они посидели, бессмысленно глядя друг на друга, — ни одна идея не приходила. Первым прервал молчание Алламбо.
– Ну, еще бы мне не быть правым! Слушайте, господин Куделинский, вы помните нашу встречу в Любани?
— Мы не станем следить за Имаи. Он, приехав в Токио, обязательно позвонит тебе, не так ли?
— А если через Джо из уголовного розыска… Не пробовали еще?
– Помню.
Тацуока принудил себя равнодушно кивнуть головой.
— Нет… А почему, собственно, не пробовали, а, приятель? Надо попытаться!
– Прекрасно. Знаете, какое я имел приключение на обратном пути в Петербург? Ведь меня сбросили с поезда.
— Ты пригласишь его к себе. Когда он придет, сообщишь нам.
– Очень жаль.
Смуглое лицо Тацуока побледнело, лоб покрылся влагой. Итикава ничего не заметил, зрение у него с каждым годом ухудшалось.
— А как?
— Мы с тобой говорили о фильме «Химико». Помнишь, героиня, жрица, влюбляется в своего брата. Чистота религии оказывается под угрозой. И тогда ее наставник убивает Химико, чтобы она могла стать первой божественной правительницей Японии, богиней Солнца.
– Однако вы сострадательны… Но я позволю себе рассказать некоторые подробности; они очень интересны. Меня, собственно говоря, не сбросили с поезда, а выронили из рук в тот самый момент, когда я должен был очутиться под колесами. Человек, которому нужна была моя жизнь, приподнял меня – я был под наркозом – и направил мое падение так, чтобы меня разрезало колесами; но в это время толчок, полученный этим человеком, заставил его выпустить меня из рук. Я упал не под колеса, а сбоку, и по инерции меня откинуло дальше. Я упал в снег; это ослабило удар. Мало того, упав, я покатился под откос; это окончательно спасло меня. Падение и холод привели меня в чувство. Около меня хлопотал дорожный сторож. Что вы скажете? Не спасен ли я был тем благодетельным толчком, который получил несчастный, намеревавшийся убить меня? Моя гибель была близка… И вдруг…
— Сообразим как-нибудь. Главное — идея превосходная!
Итикава вновь отпил глоток и взялся за книгу. Тацуока понял, что пора уходить.
– Ваше приключение, ваше спасение чрезвычайно интересны, – прервал его Куделинский, – но почему вы рассказываете все это мне?
— Честно говоря, я просто так брякнул, чтобы хоть что-нибудь сказать…
— Ты не разобрался в фильме, — сказал ему Итикава вдогонку, — тебе нужно поразмыслить как следует.
– А почему вы так испугались, когда я вошел в комнату?
Но Баум крутил телефонный диск.
– Почему?! – воскликнул Куделинский. – Я очень нервен. Смерть графа Нейгофа…
— Спасибо, дружище, уступаю тебя твоим любимым немцам. — Он попросил к телефону Джо Ледюка.
К поезду Тацуока отвезли на машине. Люди Итикава были очень любезны. Его снабдили не только билетом в «зеленый» — мягкий — вагон, где было меньше пассажиров, но и бэнто — завтраком в картонной коробке. Но Тацуока не хотелось есть. Он только попросил чая у пробегавшего мимо молоденького официанта и выпил его быстрыми, жадными глотками.
– Которого вы даже до могилы не проводили!
— Можем встретиться через полчаса? Там, где всегда? Отлично.
– Вы знаете? – смешался Станислав.
Итикава не был бы самим собой, если бы согласился на просьбу Тацуока помиловать его младшего брата. И все-таки Тацуока надеялся. Его личные заслуги, многолетние добрые отношения, связывающие его с Итикава, неужели все это ничего не стоит?
Если бы мы нашим врагам столько времени посвящали, сколько приходится тратить на всяких сомнительных друзей — так было бы куда полезней, — подумал он про себя.
– Эх, – покачал головой Мефодий Кириллович, – если бы вы знали, сколько я знаю! Знаю я, почему вы так испугались, когда я здесь появился; знаю я, кто был виновником благодетельного толчка, спасшего меня; знаю, что стало с человеком, который хотел сбросить меня с поезда; знаю, кто убил старика Козодоева, да мало того, что знаю, имею еще письменное показание его убийцы… Слушайте, вы человек умный, смелый – вы это уже доказали, будем говорить прямо. Ваше виляние ни к чему не приведет. Поговорим прямо, откровенно, лучше будет. Хотите?
Встретившись с Джо в бистро на улице Берри, он взял две кружки пива и сразу приступил к делу:
Конечно, Имаи, который привлек внимание к клинике Ямакава, где заканчивались эксперименты исторической важности, виновен. Если они завершатся благополучно, Япония будет иметь средство, которое сделает японских солдат непобедимыми. Природные качества японцев плюс препарат профессора Ямакава — и можно вновь думать о восстановлении Японской империи. И Имаи чуть не помешал этому.
Куделинский ничего не сказал, но утвердительно кивнул головой.
— У вас в отделе работает инспектор Наржак. — Эмиль Наржак. Знаешь его?
— Знаю, конечно. Отвратный тип. Абсолютно ненадежный.
Но ведь Масару его младший брат!
XXXIV
— Дело вот в чем. Его фамилия обнаружена в записной книжке такого же негодяя из военной разведки. Какая между ними связь, я пока не знаю, но связь есть, это точно, и надо ею воспользоваться — я подбираюсь к этому, из разведки.
Тацуока прикрыл глаза, так что можно было подумать, что он дремлет.
Игра в открытую
— Чем могу помочь?
Но он не спал.
— Найди какой-нибудь повод выпить с этим Наржаком.
Тацуока никогда не рассказывал Масару о своих связях с Итакава, об их организации «Патриоты Великой Японии». Он считал, что мальчику лучше всего быть подальше от политики. Тем более что по природе Масару был честным и открытым. Тацуока боялся, что тайная деятельность придется младшему брату не по вкусу.
— Повод найти нетрудно, только что за радость пить с таким дерьмом.
— Радость будет, когда с твоей помощью мы прищучим одного гада.
Кобылкин сразу переменился. Презрительно-ироническое выражение исчезло с его лица, голос стал задушевно-ласковым.
И вот как все это кончилось. Тацуока не был в обиде на Итикава. Все правильно: отец должен покарать сына-предателя, старший брат — младшего. Так повелось издревле. Масару не предатель. Но он мог повредить Великой Японии и потому заслуживает смерти.
— Ладно, рассказывай.
— Должно выглядеть так — вы оба пьяны в стельку. Он взаправду, а ты только делаешь вид. Сможешь?
Ничто внутри Тацуока не сопротивлялось этой мысли, он сам жил этой логикой. Но все-таки Масару его младший брат!
– Ведь это вы сбросили Квеля с поезда? – тихо спросил он.
— Естественно.
– Я! – гордо поднял голову Куделинский, поняв, что этому человеку все известно.
— И, находясь как бы в полной отключке, обронишь кое-какие слова, а заодно и пояснишь, тоже как бы ненароком, откуда у тебя такие сведения. Это игра, но играть надо с умом. Твой дружок должен быть пьян ровно настолько, чтобы запомнить сказанное, — не больше, а то забудет все, свинья. Тебе, значит, придется притворяться, будто тебя развезло еще сильнее, чем его. Как, сможешь?
Итикава раскашлялся, потянулся рукой к чашке из тонкого фарфора, отпил глоток чая. Он уже забыл о разговоре с Тацуока и думал сейчас о «Храме утренней зари». Мысли его вернулись к прошлому.
– Вот и прекрасно, что вы становитесь откровенны, – похвалил его Кобылкин. – Вы меня теперь не бойтесь, – ласково добавил он, кладя свою руку на руку Станислава.
Он провел в Китае почти пятнадцать лет. Можно сказать, всю молодость. С 1931-го по 1945-й. С того момента, как Япония начала вторжение в Маньчжурию, и до разгрома Квантунской армии советскими войсками. В Японию он попадал только по служебным делам. В Токио он докладывал, как продвигается колонизация Северного Китая, возвращался с новыми поручениями.
— Да что тут такого?
– Я и не боюсь! Прежде – да, боялся, а теперь не боюсь… Теперь, именно теперь не боюсь.
В 1936 году его попросили помочь в строительстве особого объекта для управления по водоснабжению и профилактике Квантунской армии. В пустынном местечке около железнодорожной станции Пинфань, близ Харбина, был выстроен целый городок: лаборатории, казармы, склады, питомники для подопытных животных, собственная электростанция и аэродром. От станции Пинфань к городку протянули железнодорожную ветку, от Харбина проложили шоссе. Район был объявлен зоной особого назначения. Итикава, который туда часто ездил, в штабе Квантунской армии выдали специальный пропуск.
— Типа из разведки зовут Клод Савари, он майор. Тебе надо обмолвиться, будто мы располагаем кое-какими материалами на него и прощупываем его ближайшее окружение, — кого именно, ты не знаешь.
– Тогда я рад за вас… Знаете, я в тот вечер на любаньском вокзале восхищался вами. Какая быстрота соображения, какая решительность, смелость! Право, если бы вы не пошли этим проклятым, роковым путем, вы могли бы быть замечательным человеком.
Посвятив собеседника в детали, Баум еще раз напомнил:
Итикава был одним из немногих людей «со стороны», кто побывал в лабораториях и знал, что происходило в городке. Его хозяева были заинтересованы в результатах исследовательских работ, которые велись в лабораториях, обнесенных высокой кирпичной стеной. Они финансировали деятельность управления по водоснабжению и профилактике, и у армии не было от них секретов.
— Будь предельно осторожен, не дай Бог, он почувствует нашу игру. Дело крайне важное и срочное, надо спешить.
– Оставьте, – поморщился Куделинский. – К чему вы говорите это? К чему эти комплименты, похвалы? Это все равно, что охотник, затравивший зверя, стал бы перед ним расшаркиваться и восторженно уверять, что ему очень жаль затравленного.
Собственно говоря, в соответствии с секретным указом императора управление расформировали. Взамен был создан особый отряд № 731 (у него было четыре филиала, расположенных вдоль границы с СССР); особый отряд № 100 заменил иппоэпизоотическое управление Квантунской армии. Третьим формированием такого рода был особый отряд «Эй» (затем «Тама») № 1644, базировавшийся в Нанкине. В Шанхае действовала лаборатория № 76 — здесь бактериологическое оружие испытывалось на китайских коммунистах, на тех, кто сражался с японцами.
— Идет, Альфред, — усмехнулся Джо. — Сделаю все, что смогу. Только смотри — если нам понадобится, и я тебя попрошу о помощи. Согласен?
Особый отряд № 100 занимался изысканием способов бактериологического заражения животных и растений. Особый отряд № 731 готовился к ведению бактериологической войны. Такая же цель была поставлена и перед нанкинским отрядом № 1644.
— С превеликим удовольствием, рассчитывай на меня.
В первый раз, когда Итикава приехал в пинфаньский городок, он познакомился с Сиро Исии, который был главным идеологом бактериологической войны и вскоре получил генеральские погоны. С Исии считались и в Токио. Исии ходил тогда в мундире со множеством орденских планок — это Итикава помнил точно, но он почему-то не мог вызвать в воображении лицо тогдашнего, молодого Исии. Перед глазами стоял уже другой, послевоенный Исии, в добротном, но с чужого плеча американском костюме, несколько испуганный, неуверенный в себе. Уверенность вернулась к нему, когда Итикава увез его в префектуру Сайтама.
После этой беседы настроение Баума несколько улучшилось, но несбывшаяся надежда поехать в выходной день в Шартр все-таки терзала его.
Да, в тот первый раз Итикава провел в кабинете Исии несколько часов, внимательно слушая начальника особого отряда № 731. Исии был личностью необычной, фанатично преданной своей идее, считали токийские хозяева Итикава.
Закончив медицинский факультет императорского университета в Киото, Исии пошел добровольцем в армию, служил в военных госпиталях, защитил диссертацию. В 1928 году его отправили в заграничную командировку в Европу. Из Европы Исии вернулся убежденным сторонником ведения бактериологической войны. Он стал преподавателем военно-медицинской академии и пользовался каждым случаем, чтобы убеждать японский генералитет в перспективности ведения войны с помощью бактерий — самого дешевого вида уничтожения людей. Исии нашел сторонников и в военном министерстве, и в генеральном штабе сухопутных сил. В 1936 году подполковник Сиро Исии отправился в Маньчжурию в качестве начальника особого отряда № 731.
Исии понимал, сколь могущественны хозяева Итикава — владельцы гигантских дзайбацу, и всячески пытался доказать их посланцу эффективность своей работы. Он провел Итикава по построенному в форме замкнутого прямоугольника главному зданию городка, показал скрытый этим зданием тюремный корпус и даже подземный ход, через который в тюрьму вели новых узников — их привозили в машинах жандармерии. Итикава видел одну такую машину — без окон, похожую на фургон. Вокруг машины стояли люди в штатском, которые по-военному вытянулись, увидев Исии. Из машины выталкивали новых узников. Они были в наручниках, с завязанными глазами. Среди них не было ни одного японца. В основном китайцы, монголы, корейцы, несколько человек европейского вида. Всех их, как потом узнал Итикава, в отряде называли «бревнами». Они лишались имени и фамилии, а взамен получали трехзначный номер.
На следующий день он получил полный отчет относительно тех девятерых, чьи имена были зашифрованы в записной книжке Савари. Некоторые данные оказались полезными, другие — по крайней мере на первый взгляд, — не сулили ничего интересного. Любопытно было, к примеру, обнаружить, что у Савари есть домашние телефоны кое-кого из персонала посольств Ливии, Сенегала и Марокко, причем эти лица до сих пор были абсолютно вне подозрений, досье ни на кого из них не велось. Но теперь-то уж они попадут в архивы контрразведки, в собрание серых папок. Придется завести досье и на трех политических деятелей правого толка — их имена тоже оказались в книжке. Один номер принадлежал некоей частной фирме под названием «Межгосударственные консультации», другой — известному дельцу, извлекавшему немалые доходы из порнобизнеса с уклоном в садомазохизм. И, наконец, по последнему номеру значилась работающая легально проститутка.
На Итикава произвел впечатление размах работ в городке. Первый отдел занимался исследовательской работой — изобретал средства ведения бактериологической войны. В лабораториях первого отдела выращивались все новые и новые виды бактерий с учетом эффективности их применения на будущих театрах военных действий. Второй отдел был экспериментальным. На построенном возле станции Аньда полигоне испытывались новинки доктора Исии. Четвертый отдел представлял собой гигантскую фабрику смертоносных бактерий. В городке работало несколько тысяч человек, Исии собрал со всей Японии лучших врачей-бактериологов, многие из которых занимали высокие посты в военно-медицинской иерархии, носили генеральские погоны.
— Довольно странно, — отметил про себя Баум. — Этот-то номер ему зачем?
Он читал и перечитывал записи, сделанные помощниками, ища в них тайного смысла. Кто из этих людей связывает Савари с террористами? Дама легкого поведения? Вряд ли. Это скорее для личных нужд, так же как и вышеозначенный господин. К сотруднику ливийского посольства следует присмотреться поближе. Кто-нибудь из правых депутатов? Маловероятно. Вряд ли Савари рискнул бы устраивать им встречу с представителями террористической группы. С людьми из Организации освобождения Палестины — это еще куда ни шло. Но с маньяком, готовым поднять на воздух весь Ближний Восток, — ну нет…
Итикава хорошо помнил тот 1936 год. В оккупационной Квантунской армии было неспокойно. Молодые офицеры были недовольны тем, что после создания на севере Китая марионеточного государства Маньчжоу-го армия остановилась. Уверенные в успехе своего оружия, офицеры не желали терять времени даром. Японское офицерство делилось на две фракции. Одна, называвшая себя «фракцией императорского пути», считала, что надо напасть на Советский Союз. Другая надеялась, что Китай и другие страны Азии станут более легкой добычей.
Одному из ребят он велел разузнать поточнее, кому принадлежит фирма «Межгосударственные консультации» и заглянуть к ним в офис — под чужой личиной, конечно. В справочнике сообщалось только, что единственный ее владелец — некий Доминик Суль и что фирма предоставляет услуги, то бишь консультации как коммерческого, так и производственного характера. Расспросы в здании, где помещался весьма скромный офис, показали, что персонал состоит всего из двух особ женского пола, которых изредка навещает какой-то господин. Никаких имен пожилой негр, убиравший на этаже и кипятивший на всех служащих воду в титане, не знал или по крайней мере не сообщил. Попытка разузнать что-нибудь по телефону ни к чему не привела. Дама, снявшая трубку, не отвечая на вопросы, вежливо предложила: пожалуйста, подробно изложите ваши проблемы в письменном виде и получите от нас, тоже письмом, исчерпывающую консультацию.
Не слишком надеясь на успех, Баум организовал наблюдение за зданием в рабочее время. В архивах контрразведки Доминик Суль не значился. Конечно, можно было бы как следует допросить сотрудниц, но Бауму не хотелось пока трогать их — Савари бы насторожился. Позже он узнал, что напрасно был так осторожен и как раз эта нерешительность едва не провалила все дело. Молодым людям, приставленным наблюдать за дамами, удалось лишь установить, где и что они покупают. А не слишком пылкое стремление одного из молодых людей завязать знакомство с той из них, что была хоть и страшна как смертный грех, но все же лучше подруги, не возымело успеха вследствие полной незаинтересованности дамы. Выследить Доминика Суля тоже не удалось, поскольку этот таинственный господин давным-давно куда-то переехал и нового адреса в полицию не сообщил.
В те годы в Токио, да и здесь в Квантунской армии, была необыкновенно популярна песенка, сочиненная Такаси Минами, лейтенантом военно-морских сил:
— Очень уж все у них ловко замазано, — сделал заключение Баум, когда ему обо всем доложили. — Одно это настораживает. Тут еще копать и копать. Конечно, время потребуется — даю вам три дня. И к концу этого срока извольте мне объяснить, кто он такой, этот Суль, чем, собственно, занимается его персонал и что за тип бывает в конторе. Неужели нельзя прельстить хотя бы одну из дам? Пивом ее угостите, сводите в кино. Поцелуйте, в конце концов, — как это там делается?..
— Я уже пробовал — вздохнул неудачник. — Не вышло.
Волны бурлят над глубинами Мило,
Тучи гневно кружат над Уханем,
Мы стоим среди мутных течений мира,
Готовые к действию, вооруженные праведным гневом.
— В ваши годы уж она бы у меня не отвертелась…
— Патрон, вы же ее не видели, — вскричал молодой человек, чье обаяние Баум поставил под сомнение.
Итикава удивился, насколько хорошо он помнит слова старой песенки. Он даже попытался спеть первый куплет, но голосовые связки плохо его слушались. В те дни песенку распевали повсюду. Слова отвечали настроению людей. Ощущение надвигающихся событий, которые резко изменят историю страны и их собственную жизнь, не покидало японцев. Предгрозовая атмосфера волновала молодых офицеров — сверстников Итикава. Они с нетерпением ожидали перемен в Токио.
— Но их там две — а вторая?
– Не совсем так, – остановил его Кобылкин, – шла борьба…
— Как две капли воды похожа на мою тетку. Не могу я, хоть убейте.
Те, кто у власти, полны спеси,
Но не слишком озабочены интересами нации.
Богатые похваляются своим богатством,
Но ничего не делают для нации.
– Но она еще не кончилась!
— У вас три дня, — посуровел Баум. — А если будете стараться, так и за два управитесь.
– А все-таки близка к концу. Погодите… послушайте меня. Я в этой борьбе участвовал на свой страх и риск. Ведь вы знаете, что я отставной – «былой сокол», как меня называют. Выйдя победителем из этой борьбы, я ничего не выиграл, а, будучи побежден, проигрывал все… Ведь тогда, на поезде, моя жизнь висела на волоске, я был в проигрыше, и, не появись в последний роковой момент вы, моя игра была бы проиграна.
Однако, рассказывая об этом терпеливому Алламбо, он посочувствовал своим помощникам:
Минами назвал ее «Песня молодой Японии», но она стала популярной под другим названием — «Песня реставрации Сёва». Понятие «реставрация Сёва» (образованное по аналогии с «реставрацией Мэйдзи» — отстранение в конце XIX века от власти сёгунов и превращение императора в неограниченного самодержца) было лозунгом честолюбивого офицерства, требовавшего передать власть военным, ответственным только перед императором.
– Очень жаль, что так случилось!
— Они же не в полиции работают, это у полицейских есть всякие картотеки и прочие источники информации, а нам если надо что узнать, с нуля начинать приходится.
Мужественные воины объединяются во имя справедливости,
Способные справиться с миллионом,
Готовые, подобно мириадам цветков сакура,
Взвиться в весеннем небе реставрации Сёва.
День складывался не слишком удачно, но тучи слегка рассеялись, когда после обеда позвонил Джо Ледюк.
– Верно. Но не замечаете ли вы тут кое-чего другого? Вы человек мыслящий. Не замечаете ли вы, что к нашей борьбе примешался Некто, безмерно могучий, Некто, располагающий такими средствами, каких не может быть ни у одного человеческого существа. Некто, всесправедливый, ни малейшего дурного дела не оставляющий без возмездия, Некто, карающий и милующий. Этот Некто спас меня, когда мне не было спасения, и орудием моего спасения сделал того, кому нужна была моя гибель…
— Помнишь, о чем ты меня попросил? Вчера встреча состоялась.
– Мне кажется, – перебил его Станислав, – что эта трущоба не подходящее место для проповеди.
— Получилось — как тебе самому кажется?
Смысл песни был ясен каждому: призыв к действию. Итикава, слушая воинственные речи возбужденных дешевой китайской водкой и надеждой на почести офицеров, был с ними абсолютно согласен: Япония сильна, как никогда. Она не только обладает мощной армией и военно-морским флотом, боевой дух ее воинов сокрушит любого противника. Японцы достойны большего, чем быть хозяевами одной страны, они должны взять на себя управление всей этой частью земного шара, куда входят Китай, Сибирь, страны Юго-Восточной Азии, Австралия, Новая Зеландия… Но Итикава никогда не говорил о своих взглядах. Он уже в юности научился держать язык за зубами. И его хозяева, владельцы дзайбацу — финансово-промышленных корпораций, ценили Итикава за умение отстаивать их интересы, не привлекая к себе внимания, оставаясь скромным сотрудником правления Южно-Маньчжурской железной дороги.
– Я не проповедую, а только делаю некоторые выводы. Да и отчего не поговорить перед концом? Отчего не высказаться по интересному для нас обоих вопросу? Знаете, ведь Квель тогда не умер…
— По-моему, дело сделано. У него прямо глазки загорелись, хоть он и пьян был в дупель. А вернее — изображал, будто пьян. И я тоже. В общем, как уж он эту информацию использует — тебе лучше знать, а я свою часть работы выполнил.
– Он жив? Мне говорили, что его видели здесь, на улицах столицы! – заволновался Куделинский.
— Спасибо, дружище.
– Может быть. Я вам скажу только, что в тот роковой момент он видел вас и узнал.
Но оставим эти жалобы,
Прошло время пустых огорчений.
Наступил день, когда наши мечи
Заблестят от крови очищения.
— Не забудь свое обещание — может, и твоя помощь когда-нибудь понадобится.
– Да, я слышал, что он выкрикнул мое имя, – сознался Станислав Федорович.
— Да уж не бойся, не забуду.
– Вот тут-то вы и допустили в своей игре ошибку. Вы толкнули Квеля и меня с поезда и успокоились. Вас даже не поразило то обстоятельство, что двое людей слетели с поезда и вдруг о таком ужасном случае ни слуха, ни духа, ни малейшего намека в газетах? Разбились люди, но куда же девались их трупы? Ведь два трупа, найденные на полотне железной дороги, наделали бы много шума. А шума нет. Стало быть, и трупов нет, стало быть, и обреченные на гибель не погибли. Не так ли?
В конце февраля 1936 года Итикава узнал о том, что молодые офицеры «фракции императорского пути» подняли мятеж в Токио.
Итак, был сделан ход в шахматной игре с невидимым противником на доске, которая парила в пространстве, — а последствий этого хода Баум пока предвидеть не мог. Он занялся накопившимися за два дня отчетами, среди них — от Леона, в котором значилось, что объект наблюдения — советник сирийского посольства Мустафа Келу — за это время никуда не ходил, ни с кем не виделся и вообще не делал ничего достойного упоминания. Отменить, что ли, наблюдение, в отделе и так работников не хватает… Но, подумав как следует, Баум оставил все как есть.
– Да, вы правы! Это было упущение.
– Ага, сознаетесь! – усмехнулся Кобылкин. – Но все-таки план, составленный Квелем и Маричем…
Этим же утром в Иерусалиме Бен Тов у себя в кабинете достал из стола клочок бумаги, аккуратно сунул его в конверт, конверт спрятал в нагрудном кармане — и отправился на машине в клинику в Хадассе… Прошло уже два дня после того как пилот подобрал Эссата в пустыне, и состояние беглеца стало заметно лучше. Сорок восемь часов Бен Тов боролся с искушением нарушить предписания врачей — они требовали на двое суток оставить их пациента в покое. Но вот двое суток прошли — теперь можно.
Накануне на Токио обрушился снежный шквал. Такое количество снега не выпадало в столице последние тридцать лет. В заваленном сугробами Токио главари мятежа решили: пора!
– Маричем?! – воскликнул Станислав Федорович. – Вы знаете и о нем?
При виде гостя Эссат сел в постели и попробовал улыбнуться, но вместо улыбки вышла гримаса — щеки и лоб были обожжены, малейшее движение причиняло боль. На руках тоже остались следы ожогов.
– А как же! Про всех вас всю подноготную знаю. Так я говорю, план составлен был хорошо. Нашли бы мой труп на рельсах, все было бы приписано несчастному случаю, тем более что поездная прислуга была подготовлена к нему. Ведь как только Квель вытащил меня, бесчувственного, на площадку, Марич занял мое место, а в Ушаках они должны были сойти. Было двое, и сошло двое. Все в порядке. Все предусмотрено, даже билет был лишний на мою долю взят.
— Поработаем? — спросил Бен Тов и, получив в знак согласия кивок, достал из конверта клочок бумаги и положил прямо на простыню.
– Однако вы, – с усмешкой произнес Куделин- ский, – гораздо более осведомлены, чем я и даже Марич.
Разбившись на несколько отрядов, тысяча четыреста мятежников атаковали официальные резиденции премьер-министра, главного гофмейстера императорского двора, дома лорда — хранителя печати, министра финансов и генерального инспектора военного обучения. Из автоматов они расстреляли лорда — хранителя печати Сайто, министра финансов Такахаси, генерального инспектора Ватанабэ и пятерых полицейских. Премьер-министр Окада спасся бегством. Участники мятежа поспешили захватить ключевые позиции в центре города, штаб-квартиру токийской полиции, редакцию газеты «Асахи».
— Это что?
– Да как же мне не быть осведомленным, когда я все эти подробности знаю от Квеля?
— Номера паспортов, которые они не успели использовать. Там их было больше, я не все успел переписать. Буква «И» значит иракский паспорт, «Е» — египетский.
– Он жив? – быстро спросил Станислав.
Мятеж подавили через несколько дней, но цель армии была достигнута: власть в стране постепенно концентрировалась в руках военных.
— Полезные данные.
– Вы уже второй раз спрашиваете меня об этом. Вспомните, что я ответил вам на первый вопрос, и довольствуйтесь этим ответом. Вернемся к нашему разговору; вам он не скучен?
— Другие номера я переписал с какого-то листка, который хранился в сейфе. Там больше ничего не было, только эти цифры.
– Нет, я слушаю вас с большим интересом, – горько усмехнулся Куделинский. – Ведь то, что вы говорите, это, так сказать, счет, представляемый мне вами. Особенно интересен будет его итог.
— Наверно, код. Посмотрим, может, наши ребята разберутся.
В этот год Исии получил карт-бланш на подготовку к ведению крупномасштабной бактериологической войны.
– Так вот-с. Вы промахнулись, не поинтересовавшись, какие результаты имело ваше преступление. Предположим, что оно удалось: мы – Квель и я – погибли. Но вы все-таки были очень далеки от выигрыша. Я был прав, когда сказал, что Некто, безмерно могучий, вмешался в нашу борьбу. Погиб я (говорю предположительно), преследовавший вас, нет на свете Квеля, которого вы сочли почему-то мешавшим вам. Впереди на вашем пути ни сучка, ни задоринки, так и кати себе прямо к наследству московского Нейгофа. Ан нет, не тут-то было! Избранный вами путь к наследству роковой. Вдруг перед вами вырастает совершенно неведомый вам Коноплянкин… Ох, какой это, доложу я вам, плут!… Прожженный! Ведь он решительно ничего не знает. Ведь мы – я, вы, Марич да эта ваша урожденная Шульц – знаем, что Козодоева убил по вашему наущению Антон Квель. Что же касается Коноплянкина, то он знает лишь об одном: покойный Козодоев отсюда увез графа-босяка и в ночь после этого был убит. А как он распоряжается этими своими скудными сведениями. Ведь он, ничтожный сам, грубый, невежественный, стал полным хозяином вашего будущего, вашей судьбы. Ведь он вас сокрушил, прикрутил. Не правда ли?
Эссат перевернул листок, на обратной стороне оказался примитивный чертежик.
– Да, – мрачно проговорил Станислав.
В одном из своих донесений в Токио Итикава просил поддержать эксперименты начальника особого отряда № 731. Итикава писал: «Доктор Исии продемонстрировал мне превосходную постановку дела во всех лабораториях… Его идеи заслуживают пристального внимания. Доктор Исии исходит из того, что Япония стоит накануне решительной схватки со своими врагами. Цель Японии — не только победить, но и сохранить людские резервы для последующей колонизации земель, которые войдут в состав сферы совместного процветания Великой Восточной Азии. Победу над врагами следует одержать с минимальными потерями. Бактериологическое оружие, создаваемое доктором Исии, предоставляет нашей замечательной армии уникальную возможность одерживать бескровные победы».
— Мы это сфотографировали, но я на всякий случай еще и срисовал. Похоже, это план нескольких улиц. Названий нет, но вот тут и тут буквы — может, с этих букв названия начинаются. Не знаю, пригодится ли это…
– Теперь я выражу сожаление, что читать мысли другого дано не всякому. Я сознаюсь, что не знаю, как бы вы выпутались из такого сложного для вас положения. Может быть, вы откупились бы от этого негодяя, хотя вряд ли вам удалось бы это; может быть, на вашем роковом пути стало бы одним трупом больше.
— А в середине что, вот здесь?
– Может быть, – с усмешкой согласился Куделинский.
— Похоже, будто дом с куполом. Я срисовал довольно точно.
Итикава написал это донесение после того, как Исии продемонстрировал ему действие своего оружия.
– Теперь, надеюсь, этого не понадобится… Я сумею укротить этого наглеца.
— Может, мечеть?
– Зачем это вам? – спросил Станислав.
— Возможно — на многих мечетях купола.
— Выглядит как план арабского квартала — узнать бы в каком городе? А почему здесь написано «третий слева»?
– А это уж позвольте мне знать. Слушайте дальше. Я высказываю предположение, что вам удастся так или иначе устранить со своего пути и Коноплянкина. Опять ваша игра так же далека от выигрыша, как и прежде. Некто, всесильный Некто, незримыми путями направляет вас к возмездию… Нет Коноплянкина – против вас новый свидетель: Козелок…