14 апреля 1682 года Аввакум и три его соузника – расстриженные священники Лазарь, Епифаний и Федор – решением очередного Церковного собора 1681-1682 годов были заживо сожжены в срубе в Пустозерске.

Давайте познакомимся с избранными высказываниями протопопа Аввакума.

• Беги от еретика, но с премудрым держи советы сердечные.

• Блудное похождение в человеке рождают пища и вино, от того же – и ума недостаток, и непочтение к Богу, и забвение смерти.

• Богатому поклонись в пояс, а нищему – до земли.

• Богаче всех богатых и славнее всех славных тот, кто живет в вере Христовой и творит дела, угодные Господу.

• В каких это правилах написано, чтобы царю церковью владеть и догматы изменять? Ему подобает лишь оберегать ее от волков, ее губящих, а не толковать и не учить, как веру держать и как персты слагать. Это не царево дело, а православных епископов да истинных пастырей, которые души свои готовы положить за стадо Христово, а не тех пастырей слушать, которые готовы и так и сяк на одном часу перевернуться, ибо они волки, а не пастыри, душегубы, а не спасители: своими руками готовы пролить кровь неповинных и исповедников православной веры бросить в огонь. Хороши законоучители! Они такие же, как земские ярыжки, – что им велят, то они и творят.

• Возлюбите воздержание, пост, молитву, чистоту души и тела и следуйте угодникам Божиим, кои таким образом уготовили себе жизнь вечную.

• Если хочешь быть помилован Господом, сам также милуй, хочешь, чтобы тебя почитали, – почитай других, хочешь есть – корми других, хочешь взять – другому давай: это и есть равенство, а рассудив как следует, себе желай худшего, а ближнему – лучшего, себе желай меньше, а ближнему – больше.



• Заботьтесь о ближних своих и домашних своих – муж о жене, жена о муже; отец о сыне, сын об отце; мать о дочери, дочь о матери; брат о сестре, сестра о брате.

• Истинному иноку подобает совершать угодные Господу дела.

• Муж жене и жена мужу воздают должную любовь, и пьют чистую воду из своего источника, и не ходят к чужим колодцам, но пьют свою воду. Просто говорю: други от друга не соблудите и не желайте чужой красоты. В каждом колодце вода одинакова и ничем не отличается от другой. Так и совокупление мужа и жены, только красота чужая способница греху, а сладость смешения – одна.

• Не возноситесь друг перед другом, родные братья и сестры, и не обижайте друг друга ни словом, ни делом, ни помышлением, но должен меньший брат повиноваться старшему, а старший о младшем должен постоянно заботиться.

• Не ищите риторики и философии, ни красноречия, но живите здравым умом, ибо ритор и философ не могут быть истинными христианами.

• Не сотворившим милость и суд бывает без милости.

• Понимаете ли что такое – любовь? Голодного накорми, жаждущего напои, нагого одень, бездомного введи в свой дом, священников и иноков почитай – голову свою преклоняй перед ними до земли; придя в темницу, утешь узников, о вдове и сироте позаботься, грешника наставь на покаяние и научи творить Божьи заповеди, должнику помоги, обиженного защити, страннику укажи путь, проводи его и поклонись ему. И за всех молись об их здравии и спасении. Это и есть сила любви.

• Почитай братьев и сестер, не говори им ничего досадного и грубого, тем более не возносись перед ними, ибо рождены все вы одною утробою и вскормлены единою грудью; одна мать воспитывала вас, и одни руки носили вас, и одинаково скорбела она сердцем своим обо всех вас и равно любила каждого из вас.

• Праведник светит, как светильник, не угасая, и люди, видя его, – веселятся.

• Прелюбодею и на Пасху без милости мучиться. Рассуждайте о словах Христа: своего врага люби, а не Божия.

• Чистый и святой путь – заповеди Божии. Этим путем идут святые и чисто и непорочно живущие христиане.

• Чти отца твоего и мать твою и преклоняй главу свою к их стопам, ибо мать родила тебя из утробы своей, претерпев немалые страдания, отец же всегда соболезнует тебе и всегда о тебе печалится. Того ради старость его поддержи, болезнь его излечи, седины его облобызай и накорми его сладкою пищей. То же самое твори и матери своей, а если стала она от старости ветха, носи ее на руках, а через грязь перенеси на своих плечах, прежде ее накорми, а потом уже и сам вкуси, с похвалою припади ко груди ее и расцелуй мать свою – корень рождения своего. Ибо, как ты родителям своим сотворишь, так же и дети твои воздадут тебе тою же мерою.



ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ



Царская семья после смерти Алексея Михайловича

В день смерти отца, 29 января 1676 года, Федору было четырнадцать лет. Он выглядел не просто болезненным, но очень больным человеком: его водили под руки, он быстро уставал, плохо видел и слышал. Он был худым и высоким, безусым и с редкой бородкой в годы зрелости, что тогда считалось признаком недужности. Федор был воспитанником Симеона Полоцкого и потому образован в церковной истории, знал польский язык и латынь, а также постиг начала стихосложения. Когда учение завершилось, воспитателем и наставником Федора стал уже знакомый нам Артамон Сергеевич Матвеев.

Когда было Федору двенадцать лет, был он объявлен наследником престола, а в день своей смерти отец благословил его на царство.

Сразу же после вступления Федора Алексеевича на престол разгорелась борьба между сторонниками его покойной матери, в девичестве Милославской, и противостоящей им вдовствующей царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, родившей Алексею Михайловичу троих детей – Петра, Наталью и Федора, умершего четырехлетним в 1678 году.

Что же касается детей от Милославской, старших возрастом, нежели дети Нарышкиной, то их, кроме Федора Алексеевича, оставалось семь человек: один мальчик, девятилетний Иван, и шесть девушек.

«В тереме царя Алексея, – писал историк Иван Егорович Забелин, – было шесть девиц, уже возрастных, стало быть, способных придавать своему терему разумное и почтительное значение».

Им было от четырнадцати до двадцати пяти лет. Но их пол, по старому русскому обычаю, не давал права ни одной из них занять престол помимо их брата – Федора.

Причем, хотя были живы три сына Алексея Михайловича, старшим из всех был Федор, и поэтому престол переходил к нему.



Борьба сторонников Милославской и Нарышкиной

Несмотря на очевидную правоту Федора Алексеевича, занявшего трон не только по старшинству и «первородству» по мужской линии, но и получившему благословение на царство от самого покойного государя, сторонники царя Федора все-таки опасались Нарышкиных и решили полностью лишить какого-либо влияния вдовствующую царицу Наталью Кирилловну, ее родственников и приближенных.

Первый удар нанесли они по Матвееву, отобрав у него Аптекарский приказ, а вслед за тем, обвинив его в неуплате денег голландцу Люнсу Гею, отняли и Посольский приказ. После этого Артамона Сергеевича отправили воеводой в Верхотурье, но все, конечно, понимали, что это – ссылка в далекую крепостцу, стоявшую на границе с Сибирью.

Местом, где надлежало жить Матвееву, был определен Пустозерск, в котором уже много лет сидел в подземном срубе протопоп Аввакум.

Взяв с собою десятилетнего сына Андрея, Матвеев уехал в Верхотурье.

Следом за ним в ссылку были отправлены братья Натальи Кирилловны – Иван и Афанасий, обвиненные в подстрекательстве к убийству царя.



Мужание и царствование

В 1679 году семнадцатилетний царь начал брать бразды правления в свои руки. Он поставил во главе правительства своих приближенных: Ивана Максимовича Языкова, бывшего до того его постельничим, и Алексея Тимофеевича Лихачева.

Правительство ранней весной 1680 года произвело межевание вотчинных и помещичьих земель, сильно ослабив споры, возникавшие до этого между помещиками.

В этом же году Федор Алексеевич окончательно «вошел в возраст».

В восемнадцать лет Федор женился, причем не по старому обычаю, а довольно романтично. Однажды во время крестного хода он заметил девушку, которая ему очень понравилась. Он велел узнать, кто она, где живет.

С того момента его внимание было приковано к ней – Агафье Семеновне Грушецкой, жившей в доме одного из думных дьяков.

Симпатия переросла в любовь, и в июле 1680 года Агафья Семеновна стала московской царицей. Однако замужество оказалось недолгим: она умерла родами ровно через год после свадьбы, а рожденный ею мальчик прожил лишь полторы недели.

Милославские были недовольны женитьбой Федора Ивановича, и он стал проявлять симпатии к роду Нарышкиных. Именно при Агафье Семеновне он велел перевести Матвеева из Пустозерска в Мезень, город хоть и тоже отдаленный, но по сравнению с Пустозерском несравненно более благоустроенный и вполне пригодный для житья. К сыну Матвеева был даже приставлен учитель – поляк, чтобы обучить его польскому языку и латыни.

Тогда же, в 1680 году, тяжело заболевший Симеон Полоцкий завещал «единомудрому себе в науках Сильвестру Медведеву, ученику своему», место придворного ученого, а сразу же после смерти учителя стал он и настоятелем Заиконоспасского монастыря.

Тогда же стал Медведев и придворным поэтом, уступив затем это место своему родственнику Кариону Истомину.

В следующем, 1681 году на деньги царя Федора в Заиконоспасском монастыре было открыто славяно-латинское училище, называвшееся «Училищем свободных наук», где преподавались и духовные и светские дисциплины – от богословия до медицины и мореплавания. Эти науки преподавали самые просвещенные православные монахи.

Однако в их преподавании оказалось много такого, что сильно отдавало «латинством», ибо науки естественные и точные были сориентированы на Запад, и Сильвестра обвинили в отходе от православия, и особенно ревностно обвинял его в этом сам патриарх Ио-аким.

Упрямый настоятель не сдался, и тогда клевреты Иоакима распустили по Москве слух, что Сильвестр замышляет на жизнь патриарха.

Правда, это случилось позднее, но было следствием вражды, вспыхнувшей в самом начале 80-х годов.



Отмена местничества

В январе 1682 года в Москве состоялся Собор служилых людей, высказавшийся за отмену местничества.

Об этом, уважаемые читатели, речь уже шла в первой книге «Неофициальной истории России» в разделе «Генеалогия, сиречь родословие».

Молодой царь был слаб здоровьем, но ему никак нельзя было отказать в уме и способности подобрать себе хороших помощников, умевших правильно мыслить, смотреть вперед и видеть ясную историческую перспективу. На Соборе служилых людей были созданы две комиссии из выборных людей: первая – для выработки новой системы обложения и сбора податей и налогов, вторая – по реформированию на европейский лад русского войска. Все это впоследствии справедливо считали первыми шагами, сделанными Россией по той дороге, по которой повел ее Петр Великий.

И, наконец, существеннейшим мероприятием, проведенным по инициативе князя Василия Васильевича Голицына, была отмена чисто русского средневекового обычая местничества. Название его произошло от правила считаться «местами» за царским столом на различных дворцовых церемониях и, что самое важное, на гражданской, военной и дипломатических службах. Место того или иного придворного или служилого человека зависело от его происхождения, от «отеческой чести», от заслуг его предков перед российскими государями.

Система этих взаимоотношений и ценностей была сложна, запутанна и дремуча, как чаща старого леса, состоящего из генеалогических дерев. Поэтому местнические споры были предметом постоянного разбирательства царем и Боярской думой, разбирательства часто бесплодного, бессмысленного и скандалезного.

С течением времени местничество расползлось по Руси подобно эпидемии, проникнув из дворца в Приказы, в города и даже в среду торговых людей.

Царским указом, подкрепленным приговором Боярской думы, 12 января 1682 года местничество было устранено, отчего князь Голицын нажил себе немало врагов, но и приобрел стойкие симпатии таких людей, как Софья. Федор Алексеевич не только отменил местничество, он запретил колесование и четвертование и вообще отсечение членов, что снова ввел в обиход его младший брат Петр, снискавший славу просвещенного монарха и великого реформатора.



Свершения и неосуществленный проект

При Федоре была основана Славяно-греко-латинская академия – первое гуманитарное учебное заведение, высшее, хотя так оно и не называлось, но бывшее таковым по сравнению со всеми прочими существовавшими в одно с ним время.

При нем же обсуждался проект создания Академии художеств, куда предполагалось принимать кого угодно, лишь бы соискатель выявил при приеме способности живописца. Предполагалось, что, если учащимися окажутся дети нищих, и тогда они будут приняты на казенный счет.

И не случайно именно при Федоре Алексеевиче стали стричь волосы, брить бороды и носить «немецкое» платье.

Через семь месяцев после смерти Агафьи Семеновны, в январе 1682 года, царь женился на крестнице Матвеева – Марфе Матвеевне Апраксиной. И вслед за тем в Мезень выехали гонцы, отвозя царскую грамоту о приглашении боярина Матвеева в Москву, о возмещении ему всех убытков и возвращении всех имений и вотчин.

Однако вскоре после новой женитьбы Федор Алексеевич заболел.



Болезнь и смерть Федора Алексеевича

Болезнь Федора Алексеевича оказалась для Софьи прекрасным поводом, чтобы покинуть терем. Возле постели больного она познакомилась с монахом Сильвестром Медведевым – великим книгочеем и эрудитом, любимым учеником, а потом и секретарем Симеона Полоцкого. Одновременно Медведев трудился на Печатном дворе и в Заиконоспасском монастыре, где преподавал языки и грамматику. Там же познакомилась она с полководцем, боярином и князем, начальником Пушкарского и Владимирского судного приказа, князем Василием Васильевичем Голицыным.

Голицын знал латынь, греческий, немецкий и польский языки, принимал в своем доме, обихоженном по-европейски, иноземцев, занимался проектом реформ, по которым Россия должна была преобразоваться на европейский лад.

Софья была молода и темпераментна и у одра больного брата влюбилась в тридцативосьмилетнего Голицына.

27 апреля 1682 года Федор Алексеевич умер на двадцать первом году жизни.



Все познается в сравнении…

Семилетнее царствование Федора на самом деле было не более чем трехлетним, ибо его венчали на царство, когда сравнялось ему четырнадцать лет. Затем шло семилетнее правление Россией его сестры – Софьи. Эти годы были малой каплей по сравнению с тридцатипятилетним царствованием их младшего брата Петра, ставшего первым российским императором и получившего в конце жизни прозвище Великого. Но если беспристрастно приглядеться и к Федору, и к Софье, то и во времена их правления было немало такого, что позволило бы причислить и его и ее к монархам, которые были не преградой на пути России, а людьми, двигавшими страну вперед. Однако грандиозные преобразования Петра отодвинули их на второй план и оставили в глубокой тени, которая оказалась сродни тьме забвения.



Царская семья после смерти Федора Алексеевича

Всякий раз, когда умирал тот или иной монарх, самым животрепещущим вопросом был один и тот же: «Кому достанется трон?»

У покойного Федора Алексеевича детей не было, но у него было два брата: Иван, по матери Милославский, и Петр, по матери Нарышкин. К этому моменту младшему из них Петру, исполнилось десять лет, а Ивану хотя и шел шестнадцатый год, но по здоровью он недалеко ушел от покойного Федора, а по уму очень сильно ему уступал. И, таким образом, нужно было остановить выбор на одной из дочерей Алексея Михайловича.

И. Е. Забелин писал: «В день смерти их брата, царя Федора, старшей царевне Евдокии было уже 32 года, младшей Феодосии 19 лет… Третьей царевне Софье было около 25 лет… Все такие лета, которые полны юношеской жизни, юношеской жажды. Естественно было встретить в эти лета и юношескую отвагу, готовность вырваться из клетки на свободу, если не полную готовность, то неудержимую мечту о том, что жизнь на воле была бы лучше монастырской жизни в тереме».

Добавим, что все сестры Милославские были обречены на полуиноческую жизнь. Боязнь греха, соблазна, искушения, порчи, сглаза – все это заставляло держать царевен взаперти. Само их происхождение, принадлежность к царствующему дому не допускали замужества за подданными, а найти иностранных принцев было трудно, так как по понятиям тогдашнего православного благочестия брак с неправославным считался греховным. Поэтому даже болезнь царствующего брата была воспринята сестрами-царевнами как нечаянно возникшая возможность хотя бы на время, хоть в чем-то и как-то переменить свою скучную жизнь. Особенно преуспела в этом Софья. Она решилась покинуть терем и круглые сутки проводила у постели умирающего брата. В глазах окружающих ее поступок выглядел подвигом благочестия и милосердия, и царевна сумела завоевать этим изрядную популярность среди придворных.

Внешне Софья была непривлекательна. А ведь известно, что люди склонны симпатизировать душевным добродетелям красивых людей, а к некрасивым относятся значительно прохладнее. Софья же не отличалась красотой. По свидетельству французского эмиссара Де ла Невиля, Софья была большеголовой, очень полной, абсолютно бесформенной, со следами волчанки (туберкулез кожи) на лице. В двадцать шесть лет ей можно было дать сорок. Однако эти недостатки компенсировались необычайно живыми умными глазами и быстрым, тонким умом. Софья любила беседовать с просвещенными людьми, а ими чаще всего были лица духовного звания. Она умела читать и писать и тем выгодно отличалась от большинства женщин ее времени.

В день похорон Федора все шесть его сестер, в нарушение вековых традиций царского дворцового ритуала, пошли за гробом рядом с братьями Иваном и Петром, оттеснив пятнадцатилетнюю вдову Марфу Апраксину и вдовствующую царицу Наталью Кирилловну.

Сразу же после похорон на заседании духовных и светских сановников царем был провозглашен десятилетний Петр, несмотря на первородство царевича Ивана, который был не только нездоров, но и слабоумен. Однако это отстраняло Милославских от власти, и поэтому Софья приняла меры к тому, чтобы стать регентшей-правительницей при брате.

Так в Московском Кремле реальной правительницей государства, через полтора века после регентства Елены Васильевны Глинской, стала молодая, умная, смелая и энергичная царевна Софья Алексеевна.



ЦАРЕВНА СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА



Детство царевны Софьи и ее учителя

Для того чтобы лучше понять, как сформировался характер Софьи Алексеевны, вернемся чуть назад, к тому времени, когда у Марии Ильиничны Милославской 17 сентября 1657 года родилась третья дочь, которую назвали Софьей.

Из-за того что на свет вновь появилась девочка, а не долгожданный наследник престола, рождение ребенка не вызвало особой радости ни у Алексея Михайловича, ни у Марии Ильиничны.

Пира не было, ограничились простым застольем, во время которого гостям не раздавали дорогих подарков, а только лишь пироги с царского стола. Однако по чистой случайности крестили ее не, как прочих царских детей, в Чудовом монастыре, а почему-то в Успенском соборе, и впо-

следствии это обстоятельство сочли неким знамением, ибо именно в Успенском короновались на царство российские самодержцы.

А в раннем детстве был ей уготован, как и всем ее сестрам, терем: глухие стены, маленькие, забранные решетками оконца, тихие служанки – только набожные, исполненные страха Божьего, пожилые женщины, азбука-кириллица, разное рукоделие – более всего вышивание, да почти единственное соприкосновение с миром – выходы в церковь.

Но на рубеже младенчества и отрочества попала она в руки выдающихся деятелей Просвещения, которых справедливо почитали «горящими свечами Русской земли»: Симеона Полоцкого, Сильвестра Медведева и Кариона Истомина.

Симеон Полоцкий, монах полоцкого Богоявленского монастыря, в миру Самуил Гаврилович Петровский-Ситнианович, приехал в Москву в 1664 году, когда шел ему 36-й год. К этому времени он окончил Киевскую духовную академию, знал греческий, латинский и польский языки и уже получил известность как незаурядный проповедник, поэт и драматург, увлеченно занимавшийся еще и астрологией, и космогонией.

В Москве он стал преподавателем в школе мужского Заиконо-спасского монастыря.

Несведущим название монастыря может показаться необычным и даже странным. Однако это его краткое обиходное название. А официально обитель именовалась: «Монастырь Всемилостивейшего Спаса на Никольском крестце, что за Иконным рядом». Располагался монастырь на Никольской улице, рядом с Кремлем и Печатным двором.

Вскоре же о глубоких и разносторонних знаниях Симеона Полоцкого стало известно в Кремле, и царь Алексей Михайлович взял его к себе, поручив Полоцкому учить и наставлять своих детей – царевичей Алексея и Федора и царевну Софью. Преподавал Симеон легко и весело, говоря об одном предмете, безо всякого труда переходил на другой, приводил множество интересных примеров и часто излагал урок стихами, чтобы лучше запоминалось то, о чем он говорил. Он же приохотил своих подопечных к театру, первые гастроли которого открыла немецкая труппа. Руководил ею пастор из Немецкой слободы Иоаганн Готфрид Грегори.

Занятия с царскими детьми Полоцкий строил таким образом, чтобы сделать их по мере своих сил всесторонне образованными людьми. Он придерживался этого принципа потому, что для него образованность являлась высшей ценностью бытия. Для него Божественное Слово – Логос, Слово Священного Писания и простое обиходное слово хотя и отличались друг от друга, но не настолько сильно, чтобы восприниматься как нечто совершенно разное. Обиходное слово было для Полоцкого первоэлементом знания, и потому он воспринимал мир как некую огромную и мудрую книгу и в труде «Вертоград многоцветный» поместил стихотворение «Мир есть книга»:

Мир сей приукрашенный – книга есть велика, Еже словом написан всяческих владыка. Пять листов препространных в ней ся обретают, Яже чудна писмена в себе заключают…

Первый лист, по Полоцкому, – небо и светила на нем; второй – огонь; третий – воздух и в нем дождь, снег, облака и… птицы; четвертый – вода, в коей обитает множество животных; и пятый – земля с деревьями, травами, животными и человеком. И всякий, читающий эту книгу, говорит всем: «О Человеколюбивый, царствуй на небе».

Столь же высоко ставили образованность и помощники Полоцкого в деле обучения и образования царских детей – Сильвестр Медведев и Карион Истомин, о которых речь пойдет дальше. Медведев был ближайшим и лучшим из учеников Полоцкого – его первым сподвижником и помощником во всех монастырских, школьных и типографских делах. Медведев преподавал царевичам и царевне греческий, латинский и польский языки.

Третьим их учителем был дальний родственник Медведева и так же, как и он, ученик Симеона Полоцкого, поэт и переводчик Карион Истомин.

Переводя с латинского языка – тогдашнего языка западноевропейской науки, Истомин познакомился с историческими и педагогическими трудами.

Потом и Полоцкий, и Медведев, и Истомин напишут не одну книгу и не один учебник, о чем будет рассказано немного погодя.

Однако главное было в том, что их судьбы оказались тесно связаны не только между собою, но и с судьбой и жизнью их воспитанницы и любимой ученицы – царевны Софьи Алексеевны.



Юность Софьи Алексеевны

Не только уроки Симеона Полоцкого уводили Софью из терема. Уже в детстве она смотрела первые спектакли в придворном театре, и хотя были они строго религиозными и очень нравоучительными, все же это был еще один прорыв на свободу, в пестрый, широкий, увлекательный мир человеческих страстей и раздумий.

Выходы в театр привели к тому, что Софья не только увлекла сестер новым для них развлечением, но и превратила их всех в актрис, сочинив для постановок несколько пьес. Об одной из них, называвшейся «Обручение Святой Екатерины», мы знаем из записок графини Головиной, которая играла в этой пьесе вместе с шестью сестрами-царевнами.

Головина вспоминала, что одна из царевен – Мария Алексеевна, – балуясь, сунула ей за шиворот черного таракана, от чего Головина едва не лишилась сознания. (Впоследствии Головина всю жизнь так боялась тараканов, что немедленно бросала дом, если видела, что они в нем появились.)

Спектакль «Обручение Святой Екатерины» девочки играли в день именин Софьи, и она исполняла в нем главную роль.

Знаменитый историк Николай Михайлович Карамзин через полтора века после того, прочитав текст этой пьесы, утверждал, что «царевна могла бы сравняться с писательницами всех времен». И если сестры ее, занимаясь рукоделием, более всего шили и вышивали, то Софья предпочитала переписывать книги. До наших дней сохранилось переписанное и украшенное сложнейшими заставками и заглавными буквицами Евангелие, отчего можно считать Софью Алексеевну довольно искусной художницей.

Был в ее покоях и немецкий клавесин с клавикордами, на коем она преизрядно играла.



В годы юности Софьи даже в строго ортодоксальной православной церкви появились некие новшества – вошло в моду многоголосное пение привезенных с Украины певчих, сменившее довольно унылое, гораздо более однообразное исполнение «демественных» напевов. Театр, музыка, стихосложение, называемое тогда латинским словом «версификация», были не единственными увлечениями юной царевны. В основе ее недюжинной для того времени эрудиции лежала любовь к чтению.

В ее покоях было невиданное в любом тереме множество книг – не только церковных, но и светских, среди которых были и труды по Государственному устройству разных стран, книги на латыни и на польском, которые чаще других приносил ей Симеон Полоцкий.

И длилось это десять лет, с десятилетия ее и до двадцатилетия. Карион Истомин был третьим наставником Софьи. Он доводился родственником Сильвестру Медведеву, служил в Московской духовной типографии и первым из образованных русских людей занялся вопросами педагогики и обучения. Истомин был последователем выдающегося чешского педагога-гуманиста Яна Амоса Коменского, автора первого руководства по семейному воспитанию «Материнская школа», которое было известно Истомину и положениям которого он следовал.

К несчастью, постулаты материнской школы на практике оставались втуне, ибо девичьи терема Московской Руси были сродни женским монастырям. И все же даже в таких условиях царевна Софья сохраняла живость ума, любознательность и относительную самостоятельность.

В то время как царевна приобщалась к знаниям, ее отец все больше отходил от интересов своих былых единомышленников и друзей, ибо и возраст, и необъятные государственные дела уже не позволяли Алексею Михайловичу уделять время любомудрию и благочестию. Из-за этого в окружении Софьи Симеон Полоцкий не был белой вороной среди других ее наставников. Под стать ему были и Сильвестр Медведев, и Карион Истомин. Из наставников Софье ближе всех был, пожалуй, Сильвестр – один из любимых учеников Полоцкого, успешно трудившийся над изучением греческого, латинского и польского языков в школе Заиконоспасского монастыря. Привлеченный своим учителем в кремлевские покои, Медведев стал преподавать царевичам и царевне эти языки и мог убедиться, что девочка овладевала ими лучше своих братьев.



Сильвестр Медведев

В связи с тем, что Сильвестру Медведеву принадлежала особая роль в событиях, развернувшихся вокруг Софьи, имеет смысл рассказать о нем подробнее, нежели о других ее наставниках и соратниках.

Семен (а по святцам Симеон, что одно и то же) Агафонникович Медведев родился 27 января 1641 года в Курске и там же стал служить подьячим, а затем перешел на службу в Москву, в Приказ тайных дел. (Сильвестром стали звать его после пострижения в монахи.)

Отцом его был простой посадский человек, и потому Симеон долгое время был в Приказе простым рассыльным.

Двадцати четырех лет он поступил в школу, специально построенную в Заиконоспасском монастыре, у Никольских ворот Кремля, где учился у Симеона Полоцкого.

Потом Медведев служил рядом с крупнейшим русским дипломатом Афанасием Лаврентьевичем Ордин-Нащокиным и был вместе с ним на переговорах с поляками перед подписанием Андрусовского перемирия в 1667 году, по которому к России перешли Смоленск, Киев и Левобережная Украина. Несмотря на это, через четыре года Ордин-Нащокин был отставлен от дипломатической службы и пострижен в монастыре под именем Антония.

Сохраняя верность своему патрону, Медведев тоже оставил службу и ушел в Молчинскую пустынь под Путивлем, став письмоводителем и садовником, а в начале 1675 года постригся и сам, получив имя Сильвестра.

В мае 1677 года Симеон Полоцкий вызвал его в Москву, в Заиоконоспасский монастырь.

Вскоре познакомился он с Алексеем Михайловичем и столь понравился царю, что тот велел дать Сильвестру лучшую в монастыре келью, такую же, как у настоятеля – Симеона Полоцкого. Вскоре его келья становится центром умственной жизни не только монастыря, но и всей ученой Москвы, а сам Сильвестр, благодаря непрерывному чтению, превращается в широко образованного человека. Тогда-то и стал он наставником царских детей.

Одновременно Медведев переводит с латыни и польского труды Симеона Полоцкого, ведет его многочисленную корреспонденцию, готовит к печати его богословские и исторические сочинения.

На следующий год становится он справщиком, а вскоре и старшим справщиком Государева Печатного двора, т. е., как мы бы сказали теперь, редактором и корректором книг, набиравшихся в этой крупнейшей типографии России.

За десять лет Медведев с тремя помощниками подготовил полторы сотни изданий, среди которых были азбуки и учебные псалтири, суммарный тираж которых превышал сорок тысяч экземпляров.

Между тем здоровье Симеона Полоцкого становилось все хуже и хуже, и из-за этого Медведев вынужден был принимать на себя груз нелегких обязанностей, лежавших дотоле на плечах его учителя. 25 августа Симеон Полоцкий умер, и Медведев по его завещанию принял пост настоятеля, оставшись придворным поэтом и ритором.

Не без труда добился он того, что в 1681 году на деньги царя Федора Алексеевича было открыто Училище свободных наук, где преподавались и духовные и светские дисциплины – от богословия до медицины и мореплавания, но за то, что в науках мирских использовались многие латинские и прочие «немецкие» книги, Медведева обвинили в поползновении к ереси, а позже – в заговоре против патриарха Иоакима. Однако об этом – позже.

…Таким было окружение царевны Софьи Алексеевны в годы ее детства и юности.



Наталья Кирилловна и Милославские

22 января 1671 года, когда Алексей Михайлович венчался со своей девятнадцатилетней женой, ее старшей падчерице Евдокии было двадцать лет, а Софье шел четырнадцатый год.

Девочки восприняли известие о появлении у них мачехи с настороженным любопытством, которое вскоре переросло у всех них в стойкую, с возрастом все более усиливающуюся антипатию.

Когда родился их новый единокровный, по отцу, но не единоутробный брат Петр, то его появление на свет было для них уже не просто событием неприятным, но и угрожающим: престол через какое-то время мог перейти в чужие руки.

Когда умер Алексей Михайлович, Петру шел всего третий год, и пока что большой опасности для Милославских он не представлял. Да и оказавшийся на престоле царь Федор Алексеевич, их единокровный и единоутробный брат, с почтением относился к своей мачехе и, судя по всему, любил своего маленького брата.

Софья, самая умная из всех Милославских, не давала поводов своей мачехе к нерасположению к себе, но так было лишь до поры до времени.

Как только Федор женился вторично и стал сразу же выказывать очевидную симпатию к Нарышкиным и Матвееву, подпав под сильное влияние своей новой жены, Софья поняла, что ее главной соперницей становится Наталья Кирилловна и ее отпрыски.

С этого времени и до кончины Федора Софья затаилась, выказывая свою нелюбовь к новорожденному тем, что распускала слухи о его «незаконном» происхождении, о чем уже говорилось чуть ранее.



Выборы нового царя

Как только 27 апреля 1682 года Федор скончался и удар колокола о том возвестил, тотчас же в Кремль на выборы царя явились все московские бояре. Большинство из них были сторонниками Нарышкиных и, стало быть, десятилетнего Петра. На его стороне оказались четверо князей Долгоруковых – Борис, Григорий, Лука и Яков, двое князей Голицыных – Борис и Иван, двое князей Одоевских, князь Куракин, князь Урусов, родовитые бояре Шереметевы и многие другие. Опасаясь насилия со стороны Милославских, почти все они явились в кольчугах и с оружием.

Желая сразу же примирить два враждебных клана, патриарх Иоаким спросил, кого из братьев хотели бы избрать царем самые знатные сановники государства.

Голоса разделились, и тогда Иоаким предложил позвать в Кремль все чины Московского государства, тем более что многие из них были в Москве, так как в декабре 1681 года царь Федор указал созвать Земский собор, и к этому времени выборные люди от всех сословий, кроме холопов и крепостных крестьян, находились в столице.

Выборные, созванные посыльными и бирючами, в тот же день явились в Кремль и стали толпой возле Красного крыльца Грановитой палаты.

Иоаким спросил их: кого из двух братьев они хотели бы видеть царем или же подлежит царствовать им обоим?

Зная о том, что Иван слабоумен, все выборные люди выкрикнули Петра.

Патриарх пошел к Петру в царские хоромы, нарек его царем и благословил крестом, а затем повел к трону и посадил на него, и все, кто был в Кремле, присягнули Петру и поочередно перецеловали ему руку.

Среди них была и Софья, которая скрепя сердце присягнула брату и поцеловала ему руку.

Из Москвы во все концы России помчались гонцы, чтобы привести к присяге страну, а особые люди были посланы за Артамоном Сергеевичем Матвеевым, чтобы ускорить его возвращение в Москву.



Начало стрелецкой «замятни»

Распри между Софьей и молодой вдовой Натальей Кирилловной начались сразу же после похорон Федора Алексеевича. И Софья тут же стала искать себе сообщников, чтобы утвердиться в роли правительницы при малолетнем брате. Она нашла опору себе в стрельцах, которые незадолго перед тем били челом на своих начальников, но ближний человек царя Федора дьяк Иван Максимович Языков велел челобитчиков схватить и перепороть. За несколько дней до смерти Федора целый стрелецкий полк бил челом на своего полковника Семена Грибоедова, который истязал и обирал своих подчиненных, заставлял работать в его вотчинах, как холопов.

На сей раз Языков взял сторону стрельцов и велел посадить Грибоедова в тюрьму, затем царским указом он был лишен чина, имения его были отобраны в казну, а самого его сослали в Тотьму.

Как только власть зашаталась, стрельцы уже 30 апреля – на четвертый день после смерти Федора – подали челобитную сразу на шестнадцать своих полковников, да, кроме того, поступила челобитная на командира Бутырского солдатского полка, которую могли поддержать сторонники солдат в других полках.

Челобитная, поданная 30 апреля, отличалась от ранее поданных тем, что в ней стрельцы грозились самочинно расправиться с обидчиками, если их жалобы не будут удовлетворены немедленно. 1 мая всех полковников взяли «за сторожи» и посадили в тюрьму Рейтарского приказа, а из дворца убрали Языкова с сыном и близких ему по духу и службе дворян Лихачевых. Затем полковников вывели перед толпой стрельцов и били каждого батогами до тех пор, пока их бывшие подчиненные не кричали: «Довольно!» После этого каждый день в течение восьми дней полковников по два часа били палками по ногам, пока они не заплатили всего, что причиталось с них разозленным стрельцам. И лишь после этого их выслали из Москвы.

6 мая всех выборных на Земский собор распустили, и одновременно с этим по Москве стали распространять слухи, в которых виновниками всех бед объявлялись Нарышкины и их сторонники, а защитниками стрельцов – Милославские.

Главными зачинщиками грядущего мятежа стали: боярин Иван Михайлович Милославский, два брата Толстых, князь Иван Андреевич Хованский, по происхождению своему Гедиминович, из давно уже обрусевшего служилого рода.

Между тем 11 мая приехал в Москву Матвеев. Все поздравляли его с возвращением и сами стрельцы поднесли ему хлеб-соль. Однако Матвеев сразу же осудил их действия, и по Москве тут же стали передавать сказанные им слова: «Стрельцы таковы, что если им хоть немного попустить узду, то они дойдут до крайнего бесчинства».

Этого было довольно, чтобы Матвеев стал злейшим врагом стрельцов.

Вскоре по Москве пошел слух, что брат вдовствующей царицы Иван Нарышкин, примерив на себя царский наряд, сел на трон, но Софья и другие Милославские стали укорять его за это, и тогда Иван стал душить своего тезку-царевича, которого еле-еле сумели отбить дворцовые стражники.

А во вторник, 15 мая, в полдень, когда бояре собрались в Кремле в Думе, братья Толстые стали кричать, примчавшись в стрелецкие слободы, что Иван Нарышкин все же задушил царевича Ивана.



Бунт стрельцов и холопов

Стрельцы схватились за оружие, ударили в набат, и толпа со знаменами и барабанным боем ринулась к Кремлю. Боярская дума в страхе разбежалась. Тогда по совету Матвеева царица Наталья в сопровождении патриарха вышла с обоими царевичами на Красное крыльцо. Но и появление живого Ивана-царевича не остановило стрельцов, жаждавших крови. Не смог уговорить их и патриарх. Стрельцы кинулись на крыльцо и первым сбросили на копья начальника стрелецкого приказа князя Михаила Юрьевича Долгоруко-

ва, а за ним – Матвеева и обоих изрубили на куски.

Ворвавшись во дворец, стрельцы повсюду искали Нарышкиных и их сторонников, заглядывая в сундуки, лари и даже в печные трубы, желая найти Ивана Нарышкина.

Были убиты Языковы и Лихачевы, десятки дьяков, бояр, дворцовых слуг, а их имущество разграблено.

Эти убийства и зверства произошли на глазах юного Петра. Он был настолько напуган и потрясен увиденным, что с ним случился первый эпилептический припадок. Впоследствии такие припадки сопровождали Петра всю жизнь. До последних дней сохранил он и ненависть к бунтовщикам, беспощадно карая мятежников.

Получив около трехсот тысяч рублей и имущество побитых ими бояр, стрельцы послали начальника Стрелецкого приказа князя Ивана Андреевича Хованского потребовать воцарения и старшего брата – Ивана Алексеевича, объявив его первым царем, а Петра – вторым.

На следующий день все продолжилось снова, и снова кровь невинных жертв заливала Москву. Стрельцы успокоились только тогда, когда по настоянию Софьи им был выдан брат царицы Иван. Его за волосы вытащили из церкви, бросили в пыточный застенок и после долгих мучений отволокли на Красную площадь. Там его подняли на копья, потом бросили наземь и, изрубив в мелкие куски, втоптали их в грязь.

В этот же день взбунтовались боярские холопы. Вместе со стрельцами они пошли на Холопий приказ, разгромили его и уничтожили кабальные записи.

И хотя отныне холопы могли идти на все четыре стороны, но почти все они либо вернулись к своим прежним владельцам, либо вновь похолопились, найдя себе новых господ, ибо холопство было в крови у них, и они не только не знали, что такое воля, но не представляли, как можно жить свободным человеком, потому что свободный человек должен был уметь кормить и одевать себя и свою семью сам, а холопов поил, кормил, одевал и говорил, что им делать, хозяин.

Софья пообещала стрельцам выдать им все неустойки по прежним долгам, сверх того дать каждому из них по десяти рублей – деньги громадные, целое состояние – и выслать всех их обидчиков из Москвы.

Тут же в ссылку были отправлены почти все оставшиеся в живых Нарышкины, Лихачевы и Языковы, сын Матвеева Андрей и еще множество бывших стрелецких начальников.

По настоянию бунтарей во главе Стрелецкого приказа был поставлен их заступник и всеобщий любимец – князь Иван Андреевич Хованский.

По наущению Хованского стрельцы подали Софье челобитную, чтобы рядом с Петром был второй царь – Иван Алексеевич. 26 мая собранные с бору по сосенке москвичи и случайные люди из других городов, представлявшие, как им внушили стрельцы, всю Россию, пришли в Кремль и выкрикнули старшим царем Ивана, а младшим – Петра.



СОФЬЯ АЛЕКСЕЕВНА – РЕГЕНТША-САМОДЕРЖИЦА



Восшествие на престол Софьи Алексеевны

Через три дня, 29 мая, стрельцы по новой челобитной попросили царевну Софью «по молодости обоих государей» принять на себя правление государством.

И вслед за тем во все грады и веси были разосланы грамоты, коими все люди извещались, что «царевна София Алексеевна по многом отрицании, согласно прошению братии своей, великих государей, склоняясь к благословению святейшего патриарха и всего священного собора, соглашаясь на челобитие всех чинов Московского государства, изволила восприять правление».

Для Московского государства крайне необычным делом было появление на престоле правительницы-женщины.

Об Ольге Киевской не вспоминал никто – слишком давно это было. Только ученые монахи иногда говорили между собой о Софье Палеолог, византийской царевне, бывшей правой рукой и мудрой советчицей Ивана Васильевича III, коего в свое время называли Великим, ибо в его правление Русь избавилась от ордынского ига. И невольно приходило на ум, что жену его тоже звали Софьей.

Вспоминали и Елену Васильевну, царицу Московскую, которая была правительницей государства Российского и оберегательницей сына своего – будущего Ивана Васильевича IV, прозванного еще при жизни его Грозным.



Восхваление и возвеличивание Софьи

Знали об этих государынях и бывшие воспитатели Софьи Алексеевны, беседовавшие с нею об истории церковной и светской и теперь постоянно внушавшие ей мысль о ее избранничестве и о великом жребии, выпавшем на ее долю. И более других преуспевал в этом верный ее слуга, без конца певший ей дифирамбы и слагавший в честь ее вирши, без меры восторженный версификатор Сильвестр Медведев.

Это именно им, Сильвестром, молодая царевна Софья воспитывалась в духе того, что человек духовный, «по телу – земн, по душе – небесный», считается образцом христианина, к коему надлежит устремляться всякому, «взыскующему истину».

Для этого, прежде всего, должно быть «словесноумному», ибо только такой книгочей и любомудр есть звено, соединяющее небо и землю.

И как утверждал другой современный Софье поэт и просветитель – Карион Истомин, также бывший одним из ее духовных наставников, – именно в таком человеке «вещь Боготворна зримо сомкнётся». И вообще все наставники считали Софью Алексеевну и словесноумной, и даже достойной носить имя Солнечного Дома.

Так назвал «мужеумную» Софью Сильвестр Медведев, поднеся ей собственную поэму, сочиненную им на смерть царя Федора Алексеевича летом того же 1682 года.

Эта поэма в значительной части была подлинным панегириком царевне, ибо Медведев, обыгрывая имя Софьи, отождествлял ее с Софией – Премудростью и с самою Богородицей, которая одна и была Премудрой.

Софья Алексеевна хорошо знала Священное Писание и помнила слова: «Премудрость прославит себя и среди народа своего будет восхвалена». Вслед за тем Медведев наделял царевну семью столпами Солнечного Дома, которые по богословским канонам того времени представляли: Премудрость, Разум, Совет, Мужество, Благодать, Любовь и Милость.

После этого Софья стала писать свое имя на грамотах для зарубежных государств вместе с именами обоих царей – Ивана и Петра. Следующим этапом должно было стать ее полновластие, ее единоначалие, называвшееся в России самодержавием.

По Москве поползли слухи о скорых переменах, которые связывали с царевной Софьей. Особенно воодушевились раскольники, которых в стрелецких слободах жило не менее половины. На улицах и площадях появились их проповедники, призывавшие москвичей вернуться к истинной, старой, прародительской вере, поруганной проклятыми никонианами.



Прения «староверов» и «никониан»

Князь Хованский, до той поры скрытно державшийся старой веры, открыто объявил себя старообрядцем, чем сильно способствовал усилению духовных детей протопопа Аввакума и его ближайшего сподвижника Никиты Пустосвята, жившего в Москве. Огонь старой веры разгорался еще сильнее оттого, что в Москву только что пришли слухи о мученической смерти Аввакума, сожженного в ссылке, в сыром срубе, вместе со своими ближайшими сподвижниками. На воскресенье 25 июня было назначено венчание Ивана и Петра на царство, а на 23-е стрельцы-раскольники потребовали открыть собор для свободного обсуждения вопросов веры.

В назначенный день утром раскольники во главе с Никитой Пустосвятом пришли в Кремль, но Хованский уговорил их перенести открытие собора на неделю.

5 июля страсти накалились до предела, но собор все же открылся. Вместе с патриархом Иоакимом в Грановитую палату пришла Софья, Наталья Кирилловна, царевна Мария Алексеевна и сестра Алексея Михайловича – Татьяна Михайловна.

Невиданное это было дело – особенно для раскольников, – чтобы среди князей церкви сидели женщины-мирянки, хотя бы и царского рода!

Спор шел до сих пор с переменным успехом довольно долго. Но когда чаша весов стала уверенно склоняться в пользу раскольников, Софья сама взяла слово. Она привела все аргументы в пользу официального ортодоксального православия, говорила страстно, убежденно, красиво, используя приемы своих наставников-риторов Полоцкого, Медведева, Истомина, собственное незаурядное красноречие, но, в конце концов, поняла, что сторонников Никиты Пустосвята переубедить нельзя.

И тогда она прибегла к последнему доводу правителей – грубой, всесокрушающей силе: Никиту Пустосвята и пятерых наиболее активных его сторонников по приказу Софьи схватили стрельцы Стремянного полка, который был предтечей конной гвардии и отличался особой преданностью престолу. Ересиарху отрубили голову, а его клевретов, побив кнутом, разослали по дальним острогам.

После казни Пустосвята надвинулась на Софью новая беда: князь Хованский, все чаще упоминавший о своем царском происхождении от Великого Литовского князя Гедимина, похоже, стал заявлять свои претензии на шаткий московский трон.

Стали поговаривать, что 19 августа, во время крестного хода в Донской монастырь, стрельцы перебьют всю царскую семью, всех бояр и возведут князя Ивана Андреевича на престол.

Ни цари, ни царицы, ни царевны, ни бояре с крестным ходом не пошли, а 20 августа и вовсе уехали из Москвы – в Коломенское. Не было ни царской семьи, ни бояр и на праздновании Нового года – 1 сентября. А 2 сентября к воротам царской усадьбы оказалось прибито подметное письмо, в котором Хованского обвиняли в том, что он собирается убить обоих царей, Софью, Наталью Кирилловну, патриарха и архиереев. Собирается выдать за своего сына одну из царевен, а прочих – постричь и сослать в монастыри, бояр же всех перебить. Софья тут же переехала со всеми своими ближними в хорошо укрепленный Савво-Сторожевский монастырь, под Звенигород, и немедленно разослала грамоты, обязывая всех служилых людей прибыть «конно, пеше и оружно», ничем не отговариваясь, с великим поспешанием, чтобы извести воровство и крамолу Ивашки Хованского со товарищи.



Конец «хованщины»

13 сентября Софья переехала в село Воздвиженское, приказав, чтобы к 18 сентября съехались туда все бояре и служилые московские люди.

Накануне, 17 сентября, были именины Софьи, и в Воздвиженское прибыли тысячи людей. Ехал туда и Хованский, не подозревая о грозившей ему опасности.

Он был еще в пути, когда Дума, прослушав подметное письмо, которое зачитал им думный дьяк Федор Шакловитый, не желая спрашивать Хованского, заочно приговорила его к смерти. Навстречу Хованскому был послан с большим отрядом боярин, князь Лыков, чтобы захватить и доставить его в Воздвиженское.

Лыков схватил Хованского-старшего и послал за Хованским-младшим. Княжича Андрея схватили в его подмосковной вотчине и привезли в Воздвиженское.

Хованских не пустили во дворец, а тот же Шакловитый в присутствии думных чинов вычитал им их вины перед воротами царской усадьбы.

Приговор кончался словами: «Злохитрый замысел ваш обличился. Государи приказали вас казнить смертию».

Отца и сына тут же и казнили, отрубив им обоим головы.



Боясь мести стрельцов за казнь их любимца и его сына, Софья тут же поехала в Троице-Сергиев монастырь – неприступную крепость, приспособленную к многомесячной осаде, – и велела всем служилым людям немедленно двигаться туда же. Софья за два дня добралась до Троицы, вошла в обитель и заперлась в ней.

Далее события развивались совершенно в пользу Софьи. Стрельцы в Москве, узнав о казни Хованских, сначала схватились за оружие, но на Троицу не пошли, выставив лишь пушки у городских ворот, да усилили надзор за боярскими холопами – вчерашними своими союзниками, боясь, что они выступят против них по наущению своих, бежавших к Софье, господ.



Бескровный триумф Софьи

Софья между тем выжидала, с каждым днем накапливая силы, шедшие к ней со всех сторон. Стрельцы знали об этом и стали просить патриарха послать в Троицу архимандрита Чудова монастыря Адриана, чтобы звать на Москву Софью и ее братьев, дабы принести им повинную. Софья, дождавшись Адриана, потребовала, чтобы в Троицу прибыли выборные по двадцать человек от каждого полка. Стрельцы покорно выполнили ее волю и, явившись в Троицу, пали ниц перед царевной. Вычитав им суровое нравоучение, Софья велела, чтобы каждый полк подал повинную челобитную с поименным общим рукоприкладством. После того выборных отпустили в Москву. С помощью патриарха такая повинная была составлена и подписана всеми стрельцами.

Софья с братьями и всем царским семейством возвратилась в Москву, въехала в Кремль как победительница, тотчас же заменив стрелецкие караулы дворянами и прочими верными ей служилыми людьми.

Начальником Стрелецкого приказа стал Шакловитый, начав свое управление казнью пяти заводчиков новой смуты и разослав по окраинам несколько десятков самых заядлых гилевщиков.

Так, почти бескровно, положила Софья Алексеевна конец великой смуте и с этой поры семь лет управляла Россией от имени двоих своих братьев.



Очищение огнем

Однако управлять Россией было ох как нелегко! В Москве не проходило дня без татьбы, воровства и убийств. Городовые стрельцы и объезжие головы сбивались с ног, беспрестанно ратоборствуя с шайками головорезов, вооруженных пищалями и самопалами. Их ловили, били кнутом, рубили головы, но воровство и татьба продолжались.

Прямо под городом, на Троицкой дороге, бесчинствовали с шайкой своих холопов князь Лобанов-Ростовский и столбовой дворянин Иван Микулин, грабя купцов, мещан и тороватых мужиков. Их поймали, а поймав, били кнутом и, отобрав имения, сослали в Сибирь.

Повсеместно дрались и сварились между собою помещики, наезжая друг на друга во главе своих хорошо

вооруженных отрядов. Они жгли усадьбы, грабили пожитки, сжигали деревни и травили хлеба, угоняя лошадей и коров. И против них шли правительственные войска, усмиряя бунтарей и прекращая бесчинства.

Но более прочих докучали правительству раскольники. Их велено было смирять огнем и железом, беспощадно пытать, а в крайних случаях сжигать живьем. Самые фанатичные раскольники не только не боялись пыток и казней, но сами сознательно шли на них.

В 1687 году три тысячи фанатов захватили Палеостровский монастырь на Онежском озере и, запершись, сели в осаду. Когда под стены обители подошли правительственные войска, расколоучители Емельян и Игнатий подожгли монастырь, и в огне погибло две тысячи семьсот человек, веря в то, что, очищенные этой огненной купелью, они тут же войдут в Царствие Небесное.

А в 1689 году в этом же монастыре, вновь захваченном раскольниками, «крещение огнем» приняли еще пятьсот праведников.



«Канцлер» Голицын и дела внешне-политические

Внутренние дела государства занимали Софью более всего, тогда как дела внешние целиком лежали на ее «канцлере», как называли князя Голицына иноземные послы и резиденты. И если дипломатия была поприщем почти одного Голицына, то в делах внутренних правительница опиралась на Федора Леонтьевича Шакловитого.

В годы правления Софьи наибольшим успехом русской внешней политики следует считать заключение «вечного мира» с Речью Посполитой.

«Вечный мир» был подписан в Москве 6 мая 1686 года. С польскими послами Гжимултовским и Огийским по-латыни и по-польски беседовал сам Василий Васильевич. Тридцать три статьи договора согласовали довольно быстро, положив в основание Андрусовское перемирие 1667 года, по коему к России навсегда переходила Левобережная Украина с Киевом, Запорожье, Северская земля с Черниговом и Стародубом, а также и Смоленск с окрестностями.

Правда, за Киев поляки выторговали компенсацию в 146 тысяч рублей и потребовали, чтобы Россия вошла в антитурецкую лигу, образованную Речью Посполитой, Священной Римской империей и Венецией.

Борьба с османами и Крымским ханством была на руку и Голицыну, и потому и эта «препозиция» с готовностью была им воспринята.

Что же относится до политики восточной, то здесь нельзя не упомянуть о «Нерчинском договоре», подписанном 27 августа 1689 года между Московским государством и Цинской Маньчжурской империей. Это был первый договор в истории взаимоотношений России и Китая. Его подписывали у стен осажденного маньчжурами Нерчинска боярин Федор Алексеевич Головин и мандарин Сонготу.

Головин вынужден был отказаться от обширного Албазинского воеводства в пользу империи Цин, но все другие статьи однозначно трактовать было невозможно, ибо названия рек и гор по русским картам, где они были писаны по-латыни, и по маньчжурским картам, где писаны они были китайскими иероглифами, толмачи согласовать не смогли.

Итак, во всех этих и других важнейших государственных делах главные роли сыграли сторонники Софьи и ее фавориты – Василий Васильевич Голицын и Федор Леонтьевич Шакловитый.

В одном из интереснейших источников того времени – «Гистории о царе Петре Алексеевиче», написанной его сподвижником, хорошо осведомленным о семейных делах династии, князем Борисом Ивановичем Куракиным, и рассказывающей о событиях 1682-1694 годов, – немалое место отводится царевне Софье и двум ее фаворитам – Голицыну и Шакловитому.

Первое упоминание о Голицыне относится к тому времени, когда Софья отправилась с верными ей войсками в Троице-Сергиеву лавру.

«И тогда же она, царевна Софья Алексеевна, – писал Куракин, – по своей особой инклинации („склонности“, лат.) к амуру князя Василия Васильевича Голицына назначила дворцовым воеводою войском командировать и учинила его первым министром и судьею Посольского приказу, которой вошел в ту милость через амурные интриги. И почел быть фаворитом и первым министром, и был своею персоною изрядный, и ума великого, и любим ото всех».

И сразу же после этого Куракин упоминает и другого фаворита Софьи, правда будущего, думного дьяка Федора Леонтьевича Шакловитого, поставленного царевной после казни Хованских во главе Стрелецкого приказа.

Возвратившись из Троице-Сергиева монастыря в Москву, Софья стала участвовать во всех дворцовых и церковных церемониалах наравне с официально провозглашенными царями Иваном и Петром. Она приказала чеканить золотые монеты с ее портретом, что являлось прерогативой правящего монарха, стала надевать царскую корону и давала официальные аудиенции иноземным послам в Золотой палате Московского Кремля.

Далее князь Куракин писал: «Что принадлежит до женитьбы с князем Василием Голицыным, то понимали все для того, что оной князь Голицын был ее весьма голан („талант“, любовник, фр.); и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учинено. По вступлении в правление царевна Софья для своих плезиров („плезир“, радость, удовольствие, фр.) завела певчих из черкас (черкасы – украинцы), а также и сестры ее по комнатам, как царевны: Екатерина, Марфа и другие, между певчими избирали себе голантов и оных набогащали, которые явно от всех признаны были». Таким образом, те венерины кущи, что пышным цветом стали расцветать в XVIII веке, получили первую робкую завязь в веке предшествующем.

Из-за того, что правительство Софьи и православная церковь, традиционно пользовавшаяся поддержкой самодержавного российского правительства, продолжали преследовать раскольников, не подчинявшихся официальным духовным властям, в Москве сначала в раскольничьих кругах, а затем и по всему городу распространялись слухи, всячески порочившие обитательниц кремлевского терема. И как втихомолку говорили староверы: «Царевна Софья была блудница и жила блудно с боярами, да и другая царевна, сестра ее. И бояре ходили к ним, и робят те царевны носили и душили, и иных на дому кормили».

После подписания «вечного мира» с Речью Посполитой российские государи стали официально именоваться в международных документах и челобитных: «Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцы». С этого же момента и имя Софьи писали в царском титуле на всех документах.

Подписание «вечного мира» сильно укрепило авторитет Голицына. Иностранцы, посещавшие Посольский приказ, писали, что российское дипломатическое ведомство занимает четыре огромных каменных здания с множеством просторных и высоких зал, убранных на европейский манер.

Сам канцлер, коего его сторонники называли «оком всей великой России», поражал их необычной роскошью своей одежды, сплошь усыпанной алмазами, сапфирами, рубинами и жемчугом. Говорили, что у Голицына не менее ста шуб и кафтанов, на которых каждая пуговица стоит от 300 до 700 рублей, а если бы канцлер продал один свой кафтан, то на эти деньги мог бы одеть и вооружить целый полк.

Конечно же, вся эта роскошь появилась во многом благодаря благосклонному вниманию к своему любимцу Софьи Алексеевны.

Упоминавшийся французский эмиссар в Москве, де Невилль, писал о князе Голицыне: «Разговаривая со мною по-латыни о делах европейских и о революции в Англии, министр потчевал меня всякими сортами крепких напитков и вин, в то же время говоря мне с величайшей ласковостью, что я могу и не пить их. Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав. Он любит беседовать с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе. Не уважая знатных людей по причине их невежества, он чтит только достоинства и осыпает милостями тех, кого считает заслуживающими их».