Heлe Нойхаус

Белоснежка должна умереть

Симоне посвящается
Пролог

Вниз вела крутая и узкая ржавая железная лестница. Он нащупал на стене выключатель. Подслеповатая лампочка на двадцать пять ватт медленно залила помещение тусклым светом. Тяжелая железная дверь открылась бесшумно. Он регулярно смазывал петли, чтобы ее не разбудил скрип, когда он ее навещал. На него повеяло теплом, пропитанным сладковатым запахом вянущих цветов. Он аккуратно закрыл за собой дверь, включил свет и с минуту неподвижно постоял, словно прислушиваясь. Огромная комната — пять на десять — была обставлена очень скромно, но ей здесь, похоже, было хорошо. Он подошел к музыкальному центру и нажал на кнопку «воспроизведение». Комнату заполнил грубый голос Брайана Адамса.[1] Сам он в этой музыке ничего не находил, но она любила Адамса, а он привык уважать ее пристрастия. Если уж ему приходилось ее прятать, то она, по крайней мере, ни в чем не должна была испытывать недостатка. Она, как всегда, молчала. Она не разговаривала с ним, не отвечала на его вопросы, но это его не смущало. Он отодвинул в сторону ширму, делившую комнату на две половины. За ширмой на узкой кровати лежала она, тихая и прекрасная; руки ее были сложены на животе, длинные черные волосы веером рассыпались вокруг головы. Рядом с кроватью стояли ее туфли, а на тумбочке — стеклянная ваза с завядшими лилиями.

— Привет, Белоснежка… — сказал он тихо.

На лбу у него выступил пот. Жара была почти невыносимая, но она любила тепло. Она всегда быстро мерзла. Его взгляд медленно поднялся по стене к фотографиям, которые он повесил для нее рядом с кроватью. Он собирался спросить ее, можно ли повесить еще одну. Но нужно было выбрать подходящий момент, чтобы она не обиделась. Он сел на край кровати. Матрац подался под его тяжестью, и ему на мгновение показалось, что она шевельнулась. Но это был всего лишь обман зрения. Она никогда не шевелилась. Он протянул руку и коснулся ладонью ее щеки. Ее кожа с годами немного пожелтела и стала жесткой, словно дубленой. Глаза, как всегда, были закрыты, и хотя лицо было уже не таким нежным и розовым, как прежде, ее рот остался таким же красивым, как тогда, когда она говорила с ним и улыбалась ему. Он долго сидел и молча смотрел на нее. Никогда еще его желание защитить ее не было таким острым.

— Мне надо идти, — сказал он наконец с сожалением. — У меня столько дел…

Он поднялся, вынул из вазы увядшие цветы и убедился в том, что бутылка колы на тумбочке была полной.

— Если тебе что-нибудь понадобится, ты мне скажешь, хорошо?

Иногда ему очень не хватало ее смеха, и его охватывала печаль. Конечно, он понимал, что она мертва, и все же ему казалось, что так проще — делать вид, что он этого не знает. В нем до сих пор еще теплилась надежда на то, что она когда-нибудь улыбнется.

Четверг, 6 ноября 2008 года

Он не сказал «до свидания». Никто, выходя на свободу, не говорит «до свидания». За десять лет, проведенные за решеткой, он сотни раз представлял себе день своего освобождения. Сейчас он понял, что его мысли каждый раз доходили лишь до того момента, когда открывались тюремные ворота и он оказывался на свободе, которая теперь показалась ему зловещей. У него не было никаких планов на жизнь. Уже не было. Он и без заунывных наставлений социальных работников давно понял, что жизнь не ждет его с распростертыми объятиями и что ему придется в своем далеко не розовом будущем настроиться на предвзятость окружающих и избыток препятствий и поражений. Карьера врача, которая благодаря его отличному аттестату зрелости когда-то вполне могла стать реальностью, теперь превратилась в утопию. При удачном стечении обстоятельств он мог пока рассчитывать только на свои приобретенные в тюрьме знания и там же полученную специальность слесаря. Во всяком случае, пришла пора посмотреть жизни в глаза.

Увенчанные острыми зубцами серые железные ворота тюрьмы Роккенберг с лязгом закрылись за ним, и он увидел ее. Хотя она и была единственной из их старой компании, кто все эти десять лет регулярно писал ему, он удивился. Он вообще-то ожидал увидеть на ее месте отца. Она стояла на противоположной стороне улицы, прислонившись к крылу серебристого джипа, курила торопливыми затяжками сигарету и говорила по мобильному телефону. Заметив его, она выпрямилась, сунула телефон в карман плаща и щелчком отбросила сигарету в сторону. Он помедлил немного, потом пересек мощенную булыжником улицу и остановился перед ней. В левой руке он держал маленький чемоданчик с пожитками.

— Привет, Тоби, — сказала она и нервно улыбнулась.

Они не виделись десять лет — он не хотел, чтобы она навещала его.

— Привет, Надя, — ответил он.

Ему было странно называть ее этим чужим именем. В жизни она выглядела лучше, чем по телевизору. Моложе. Они стояли друг против друга, смотрели друг на друга и медлили. Ветер с шорохом гнал по мостовой сухую осеннюю листву. Солнце спряталось за густыми серыми тучами. Было холодно.

— Здорово, что ты опять на свободе. — Она обняла его за талию и поцеловала в щеку. — Я рада видеть тебя, честно.

— Я тоже рад.

Произнося эту пустую формулу вежливости, он спросил себя, действительно ли он рад. Радость совсем не похожа на это чувство отчужденности, неуверенности. Она убрала руки с его спины, поскольку он, судя по всему, не собирался отвечать на ее объятие. Когда-то она, соседская девчонка, была его лучшим другом, а ее существование в его жизни — чем-то само собой разумеющимся. Надя заменила ему сестру, которой у него никогда не было. Но все это осталось в прошлом. Изменилось не только ее имя: бойкая Натали, больше похожая на мальчишку, которая стеснялась своих веснушек, своей брекет-системы и своей груди, превратилась в Надю фон Бредо, знаменитую и всеми любимую актрису. Она осуществила свою честолюбивую мечту, оставила далеко позади деревню, в которой оба они выросли, и вскарабкалась по социальной лестнице до самого верха. А ему даже на самую низкую ступень этой лестницы дорога теперь заказана. С сегодняшнего дня он — бывший зэк, который, хотя и отсидел свой срок, вряд ли может рассчитывать на то, что общество встретит его цветами и братскими приветствиями.

— Твой отец не смог освободиться, поэтому я и приехала за тобой.

Она отступила на шаг, избегая его взгляда, так, словно его скованность передалась и ей.

— Спасибо.

Тобиас поставил чемоданчик на заднее сиденье, а сам сел вперед. На светлой коже сидений не было еще ни одной царапины, в салоне стоял запах нового автомобиля.

— Bay! — произнес он с искренним восхищением и посмотрел на торпеду, которая напоминала кабину самолета. — Классная машина!

Надя коротко улыбнулась, пристегнула ремень и, не вставляя ключ в замок зажигания, нажала на кнопку. Мотор в ту же секунду завелся и тихо, ровно заурчал. Двумя уверенными маневрами она вывела свой внушительный автомобиль на дорогу. Тобиас скользнул взглядом по мощным каштанам, стоявшим перед тюремной стеной. Вид на их верхушки из окна его камеры десять лет был для него единственным визуальным контактом с внешним миром. Эти деревья, менявшие свой облик в процессе смены времен года, были единственной реальной точкой соприкосновения с этим миром; остальная его часть утопала в рыхлом тумане за тюремной стеной. И вот теперь он, осужденный за убийство двух девушек и приговоренный к десяти годам лишения свободы, отсидев свой срок, должен был вернуться в этот туман. Хотел он того или нет.

— Куда тебя отвезти? Может, поедем ко мне? — спросила Надя, выезжая на автостраду.

В своих последних письмах она не раз предлагала ему пожить первое время у нее, говорила, что места в ее франкфуртской квартире больше чем достаточно. Мысль не возвращаться в Альтенхайн и не сталкиваться лицом к лицу с прошлым была заманчивой, но он отказался.

— Может, потом, чуть позже, — ответил он. — Сначала я хочу домой.

* * *

Старший комиссар полиции Пия Кирххоф стояла под проливным дождем на бывшем военном аэродроме в Эшборне. Ее белокурые волосы были заплетены в две короткие косички, выглядывавшие из-под бейсболки. Засунув руки в карманы куртки-пуховика, она с непроницаемым лицом наблюдала за своими коллегами из экспертного отдела, закрывавшими брезентом глубокую яму. При сносе одного из аварийных самолетных ангаров экскаваторщик обнаружил в пустом подземном резервуаре для горючего несколько человеческих костей и череп и, к большому неудовольствию своего начальства, вызвал полицию. И вот работа стояла уже два часа, и Пия имела сомнительное удовольствие слушать нескончаемые тирады возмущенного бригадира, многонациональная ремонтно-разрушительная команда которого при появлении полиции мгновенно сократилась вдвое. Бригадир закурил сигарету — третью за последние четверть часа — и поднял плечи, как будто это могло помешать дождю литься ему за воротник. Поток его проклятий и ругательств не прерывался ни на минуту.

— Мы ждем патологоанатома. Он скоро должен приехать.

Пию не интересовало ни явное использование нелегального труда на строительном объекте, ни график ремонтно-демонтажных работ.

— Вы же можете пока сносить какой-нибудь другой ангар.

— Да, вам легко говорить! — откликнулся бригадир и махнул рукой в сторону ждущих экскаваторов и грузовиков. — Из-за каких-то там трех костей простаивает техника! Вы знаете, сколько это стоит?

Пия пожала плечами и отвернулась. По растрескавшейся бетонке, подпрыгивая на колдобинах, приближалась машина. Трава пробилась сквозь все щели в бетоне и превратила некогда гладкую взлетно-посадочную полосу в настоящую полосу препятствий. С тех пор как закрыли аэродром, природа убедительно и наглядно доказала, что способна преодолеть любую преграду, созданную рукой человека. Забыв про сердито бурчащего бригадира, Пия пошла к серебристому «мерседесу», остановившемуся рядом с полицейской машиной.

— Я уже думала, ты вообще не приедешь! — не скрывая досады, сказала она своему бывшему мужу. — Имей в виду: если я простужусь — виноват будешь ты.

Доктор Хеннинг Кирххоф, заместитель начальника отдела судебно-медицинской экспертизы франкфуртской полиции, остался невозмутим. Он в полном спокойствии, не спеша, надел специальный одноразовый комбинезон, переобулся, сменив сверкающие черные кожаные туфли на резиновые сапоги, и накинул на голову капюшон.

— Извини. У меня была лекция, — ответил он. — Потом попал в пробку возле выставочного комплекса. Ну что тут у нас?

— Скелет в старом подземном топливном баке. Его два часа назад нашли рабочие во время демонтажных работ.

— Его кто-нибудь трогал?

— Не думаю. Они только сняли бетон и землю, а потом срезали автогеном верхнюю часть бака, потому что иначе им его не увезти.

— Хорошо. — Кирххоф кивнул, поздоровался с сотрудниками экспертного отдела и полез в прикрытую брезентом яму, где находился топливный бак.

Вольдемар Балязин

Лучше его, конечно, никто не справился бы с этой задачей, потому что он был одним из известнейших в Германии специалистов по судебной антропологии и человеческие кости были его специализацией.

Последний император

Струи дождя под натиском ветра падали уже почти параллельно земле. Пия промерзла до костей. С козырька бейсболки на нос ей стекала вода, ноги совершенно заледенели, и она завидовала обреченным на безделье рабочим, которые сидели в ангаре и пили горячий кофе из термосов. Хеннинг, как всегда, работал основательно. Стоило ему увидеть какие-нибудь кости, и время, как и любые внешние раздражители, теряло для него всякое значение. Стоя на коленях перед скелетом, он внимательно изучал одну кость за другой. Пия, подсунув голову под брезент, вцепилась в поручни лестницы, чтобы не соскользнуть вниз.



— Это не просто кости, а целый скелет! — крикнул Хеннинг наверх. — Скелет женщины!

Неофициальная история России

— Старой или молодой? И сколько он тут уже лежит?



— Пока ничего конкретного сказать не могу. На первый взгляд — никаких остатков мягких тканей. Значит, предположительно уже несколько лет.

Цесаревич Николай Александрович

Кирххоф встал с колен и полез наверх. Сотрудники экспертного отдела начали осторожно поднимать из ямы кости и фрагменты почвы. Через какое-то время их доставят в отдел судебно-медицинской экспертизы, где Хеннинг со своими коллегами займется их детальным изучением. Человеческие кости, обнаруженные при сносе строений, — не редкость, и очень важно точно установить, сколько времени скелет пролежал под землей, поскольку уголовное преследование за преступления, связанные с насилием, прежде всего за убийства, через тридцать лет прекращается за сроком давности. Только после установления возраста убитого и времени преступления можно сопоставить полученные результаты с данными о пропавших без вести за соответствующий период. Полеты на старом военном аэродроме были прекращены в пятидесятые годы, тогда же, по-видимому, в последний раз и наполнялись подземные топливные резервуары.

Первенцем императорской четы и, таким образом, наследником престола был Николай, родившийся 6 мая 1868 года. В 1881 году Николаю исполнилось 13 лет. Кроме него, у царя и царицы были еще два сына – десятилетний Георгий и двухлетний Михаил, а также одна дочь – шестилетняя Ксения. Через год Мария Федоровна родила еще одну девочку, Ольгу, свою последнюю дочь. Каждому из этих героев книги будет уделено определенное внимание, но, конечно, больше всех прочих станет интересовать нас старший сын императорской четы, цесаревич Николай Александрович, ибо именно он через тринадцать лет, в 1894 году, станет последним императором России.

Погибшей могла быть американская солдатка с военной базы США, просуществовавшей до октября 1991 года, или обитательница бывшего общежития для эмигрантов и политических беженцев по ту сторону ржавого проволочного забора.

До девяти лет его воспитывали, как обычно, няни и бонны – у маленького Ники, по желанию его родителей, это были преимущественно англичанки, – затем появились учителя-наставники, обучавшие мальчика чтению, письму, арифметике, началам истории и географии. Особое место занимал законоучитель – протоиерей И. Л. Янышев, прививший наследнику престола глубокую и искреннюю религиозность.

— Может, выпьем где-нибудь кофе? — Хеннинг снял очки, вытер их, потом сбросил с себя мокрый комбинезон.

Современный историк А. Н. Боханов так пишет об этом: «Достаточно точное суждение о Николае II принадлежит Уинстону Черчиллю, заметившему: „Он не был ни великим полководцем, ни великим монархом. Он был только верным, простым человеком средних способностей, доброжелательного характера, опиравшимся в своей жизни на веру и Бога“. Вот это качество – вера в Бога, – вера такая простая и глубокая у него, очень многое объясняет в жизни человека и правителя. Это по сути дела своеобразный ключ к пониманию его душевных состояний и поступков… Бог олицетворял для Николая Высшую Правду, знание которой только и делает жизнь истинной, в чем он уверился еще в юности… Вера наполняла жизнь царя глубоким содержанием, помогала переживать многочисленные невзгоды, а все житейское часто приобретало для него характер малозначительных эпизодов, не задевавших глубоко душу. Вера освобождала от внешнего гнета, от рабства земных обстоятельств. Русский философ Г. П. Федотов очень метко назвал Николая „православным романтиком“… По словам хорошо знавшего царя протопресвитера армии Г. И. Щавельского, „Государь принадлежал к числу тех счастливых натур, которые веруют, не мудрствуя и не увлекаясь, без экзальтации, как и без сомнения. Религия давала ему то, что он более всего искал – успокоение. И он дорожил этим и пользовался религией, как чудодейственным бальзамом, который подкрепляет душу в трудные минуты и всегда будит в ней светлые надежды“. Разумеется, все это пришло к Николаю позже, но основы были заложены в детстве.

Пия с удивлением посмотрела на бывшего мужа. Походы в кафе в рабочее время были не в его стиле.

Еще одним качеством, в какой-то мере врожденным, а в значительной степени благоприобретенным и развитым под влиянием окружающих и его собственными усилиями, была пресловутая «обольстительность», столь свойственная Романовым, особенно мужчинам.

— У тебя что-нибудь случилось, что ли? — спросила она с досадой в голосе.



Он надул губы, потом тяжело вздохнул.

«Император Николай II, – писал русский историк-эмигрант С. С. Ольденбург, – обладал совершенно исключительным личным обаянием… В тесном кругу, в разговоре с глазу на глаз, он умел обворожить своих собеседников, будь то высшие сановники или рабочие посещаемой им мастерской. Его большие серые лучистые глаза дополняли речь, глядели прямо в душу.»

— Я тут вляпался в одну историю… Мне нужен твой совет.



* * *

Эти природные данные еще более подчеркивались тщательным воспитанием. «Я в своей жизни не встречал человека более воспитанного, нежели ныне царствующий император Николай II», – писал граф Витте уже в ту пору, когда он, по существу, являлся личным врагом государя. А последнее качество – воспитанность, под коей понимались и хорошие манеры, и то, что в старину называли «благонравием», и умение располагать к себе, – тоже было плодом усилий тех, кто воспитывал и учил цесаревича, и в значительной мере результатом его собственных регулярных усилий.

Деревня приютилась в долине, между двумя уродливыми многоэтажными монстрами, построенными в семидесятые годы, когда каждая уважающая себя община считала своим долгом воздвигнуть хотя бы один высотный дом. Справа на склоне холма раскинулся «квартал миллионеров», как старожилы не без ноты презрения называли две улицы, на которых в солидных виллах с роскошными участками земли жили немногие новоселы.

В 1877 году, когда Николаю было девять лет и он перешел из женских рук в мужские, его главным воспитателем стал пятидесятидвухлетний генерал от инфантерии Григорий Григорьевич Данилович, директор 2-й Санкт-Петербургской военной гимназии, составивший, а затем и осуществивший программу обучения цесаревича, рассчитанную на 12 лет: 8 лет – гимназический курс и 4 года – университетский, правда с известными коррективами, но не за счет сокращения, что заставило потом увеличить время обучения еще на один год. «Г. Г. Данилович, – писал видный дипломат А. П. Извольский, – не имел других качеств, кроме ультрареакционных взглядов». Однако действительным наставником и воспитателем Николая был учитель английского языка Хетс – очень одаренный и очень обаятельный человек, преподававший еще и в Царскосельском лицее. Ему Николай был обязан великолепным знанием английского языка и любовью к спорту. Но Хетс не был Лагарпом. Он не имел и малой доли тех знаний, какими обладал великий швейцарец, не имел даже университетского образования и потому не мог сделать то, что сделал с цесаревичем Александром Павловичем Лагарп.

«Карла Осиповича», как обычно называли мистера Хетса, можно было считать и воспитателем, и нянькой, ибо он глубоко был предан всей семье, приютившей его, и искренне любил своего воспитанника. Он был чистейшим идеалистом, прекрасно рисовал и занимался многими видами спорта. Особенно любил он конный спорт и сумел передать любовь к нему Николаю, тем более что цесаревич с удовольствием служил в лейб-гвардии гусарском полку.

Чем ближе они подъезжали к дому его родителей, тем сильнее колотилось его сердце. Прошло одиннадцать лет с тех пор, как он был здесь в последний раз. Вот справа фахверковый домик старенькой фрау Домбровски, который всегда выглядел так, словно он держался на фундаменте только потому, что был втиснут между двумя другими домами. Чуть дальше слева начинался двор Рихтеров с продуктовой лавкой. А напротив, по диагонали, стоял трактир его отца «Золотой петух». Тобиас судорожно глотнул, когда Надя затормозила перед его дверью. Он удивленно скользнул взглядом по обшарпанному фасаду, по облупившейся штукатурке, по закрытым ставням, по водосточному желобу. Сквозь асфальт повсюду пробивалась трава, ворота покосились. Он уже готов был попросить Надю ехать дальше — прочь отсюда, скорее, скорее, — но поборол в себе и этот соблазн, коротко поблагодарил ее, вышел из машины и взял с заднего сиденья чемоданчик.

Николай помнил, как совсем маленьким мальчиком, когда рядом с ним еще не было генерала Даниловича, а окружали его няньки да мамки, августейший дед брал его с собою на разводы, смотры и парады тех частей, где был он сам или Николай – шефами. А летом 1876 года, когда шел Николаю девятый год, его впервые обрядили в мундир, повесили на пояс маленькую саблю, дед взял его с собою на смотр и поставил в ряды первой роты лейб-гвардии Павловского полка, хотя формально военная служба началась для Николая годом раньше: по примеру старых времен, он был семилетним ребенком записан в лейб-гвардии Эриванский полк и через год получил там же первый офицерский чин прапорщика. Двенадцати лет он стал поручиком, но это все еще были не более чем детские потехи, а серьезная, настоящая военная служба началась после принятия им присяги в день своего шестнадцатилетия. Но все это будет позже, а сейчас, в 1881 году, он проходил усложненный курс гимназии, где, помимо всех обычных премудростей, изучал не два живых языка, как в гимназии, а четыре: английский, немецкий, французский и датский. Последний был родным языком его матери, и он знал, что рано или поздно окажется у своих родственников в Копенгагене, сможет изъясняться и по-датски. Языки давались Николаю легко, и он с удовольствием занимался ими. Особенно же любил он английский язык и владел им настолько безукоризненно, что столь же безупречные русские знатоки английского языка находили, что Николай и думает по-английски, а потом переводит свои мысли на русский язык.

…6 мая 1884 года, когда Николаю исполнилось 16 лет, в Большой церкви Зимнего дворца он принял присягу по случаю вступления в действительную военную службу. Он все еще, как и четыре года назад, был поручиком, но парадокс заключался в том, что по традиции цесаревич был атаманом всех казачьих войск, а во главе каждого из них непременно стоял генерал, и таким образом все они, хотя и номинально, подчинялись шестнадцатилетнему поручику. Из-за своего атаманства Николай принимал присягу под знаменем лейб-гвардии Атаманского полка, в котором служили представители всех одиннадцати существовавших тогда казачьих войск – от Кубанского до Уссурийского.

— Если тебе что-нибудь будет нужно, позвони мне, — сказала Надя на прощание, потом дала газу и умчалась.

Неофициально считалось, что в день принятия присяги для присягающего наступало совершеннолетие, и, таким образом, цесаревич ощущал себя взрослым человеком. До его вступления на престол оставалось еще целых десять лет.

А чего он, собственно, ожидал? Радостной встречи? Он стоял один посреди маленькой асфальтированной автостоянки перед зданием, которое когда-то было центром этого унылого захолустья. Некогда белоснежная штукатурка потемнела и потрескалась, выцветшая надпись «Золотой петух» стала почти неразборчивой. На входной двери, за надтреснутым матовым стеклом, висела табличка, на которой полинявшими буквами было написано: «Временно закрыто». Отец когда-то говорил ему, что закрыл трактир, и объяснял это своими проблемами с позвоночником, но Тобиас чувствовал, что принять это тяжелое решение его заставили какие-то другие причины. Хартмут Сарториус, трактирщик в третьем поколении, был предан своему делу душой и телом. Он сам был и мясником, и поваром, и виноделом и ни разу не позволил себе из-за болезни бросить хозяйство хотя бы на день. Наверное, посетители просто перестали к нему ходить. Никто не хотел обедать или тем более отмечать какие-то торжества у отца убийцы.

А все эти годы вокруг бурлила взрослая жизнь, и цесаревичу предстояло этим же летом 1884 года очутиться на свадьбе своего любимого дяди Великого князя Сергея Александровича.

Тобиас тяжело вздохнул и пошел к воротам. Вид двора привел его в ужас. Там, где когда-то в летние месяцы под мощным раскидистым каштаном и в живописной, увитой диким виноградом перголе стояли столы и стулья, между которыми бойко сновали официантки, теперь царили запустение и печаль. Тобиас обвел взглядом беспорядочные нагромождения старой ломаной мебели и мусора. Пергола наполовину обрушилась, дикий виноград засох. Никто не сметал в кучу опавшие листья каштана, контейнер для мусора явно давно уже не выставлялся на улицу — рядом с ним успела вырасти зловонная гора полиэтиленовых мешков с мусором. Как родители могли жить здесь? Тобиас почувствовал, что его покидают последние крохи мужества, с которыми он сюда приехал. Он медленно прошел сквозь этот хаос к крыльцу дома, поднял руку и нажал на кнопку звонка. Сердце его билось уже у самого горла, когда дверь нерешительно приоткрылась. При виде отца на глаза у него навернулись слезы, и в то же время он почувствовал, как в груди закипает злость — на себя и на людей, бросивших его родителей на произвол судьбы, когда он сел в тюрьму.

Свадьба Великого князя Сергея Александровича с Гессенской принцессой Елизаветой

— Тобиас!..

Великий князь Сергей Александрович был четвертым сыном Александра II. Он родился 29 апреля 1857 года.

Осунувшееся лицо Хартмута Сарториуса, не имевшего ничего общего с прежним Сарториусом, живым, уверенным в себе человеком, осветила слабая улыбка. Некогда густые темные волосы поседели и заметно поредели. Сгорбленная фигура красноречиво говорила о том, как тяжело было бремя, взваленное на него жизнью.

В день своего рождения царственный младенец был произведен в прапорщики и зачислен в лейб-гвардии Преображенский полк. В раннем детстве его воспитательницей была Анна Федоровна Тютчева, в замужестве Аксакова. Когда Сергею исполнилось семь лет, его воспитателем стал капитан-лейтенант Д. С. Арсеньев, состоявший в этой должности, пока его воспитаннику не исполнился 21 год.

— Я… хотел тут немного навести порядок, но мне не удалось отпроситься с работы и…

В юности сильное воздействие на великого князя оказал преподававший ему историю России профессор К. Н. Бестужев-Рюмин. Он утвердил Сергея Александровича в идее незыблемости самодержавия, в том, что историю творят великие люди, и привил ему любовь к археологии, особенно во время большой поездки по русскому Северу. С детства Сергей Александрович дружил со своим младшим братом Павлом – пятым и последним сыном царя. Образование свое Сергей Александрович завершил в 20 лет, прослушав курсы права (К. П. Победоносцев), политэкономии (В. П. Безобразов), истории России (С. М. Соловьев), а также курсы русской, немецкой, английской и французской литератур и, соответственно, этих же языков. Военные науки, столь обязательные для Великих князей, читали ему генералы Г. А. Леер и М. И. Драгомиров – тактику и стратегию; военную статистику – П. Л. Лобко; фортификацию – профессор и композитор Ц. А. Кюи; артиллерию – Н. А. Демьяненко.

Он замолчал, улыбка на его лице погасла, он просто стоял сломленным стариком перед сыном, пристыженно избегая его взгляда, потому что сознавал неприглядность представшего ему зрелища. Тобиас не выдержал, это было выше его сил. Он неловко обнял этого чужого, изможденного, бесцветного человека, в котором лишь с трудом узнал отца. Через несколько минут они смущенно сидели друг против друга за кухонным столом. Им надо было столько сказать друг другу, но при этом любое слово казалось кощунством. Пестрая клеенка на столе была усеяна крошками, окна заросли грязью, засохший цветок в горшке на подоконнике уже давно проиграл свою отчаянную битву за жизнь. В кухне было сыро и неуютно, пахло прокисшим молоком и застарелым сигаретным дымом. Со дня его ареста шестнадцатого сентября 1997 года здесь не переставили ни один стул, не перевесили ни одну картину. Но тогда здесь все сверкало чистотой, было светло и уютно; его мать была хорошая хозяйка. Как она могла допустить такую разруху?

13 июня 1876 г., 19 лет от роду, Великий князь приступил к обязанностям ротного командира в летних лагерях в Красном селе. В августе он был произведен Александром II во флигель-адъютанты.

— А где мама? — первым нарушил молчание Тобиас.

29 апреля 1877 г., в день своего совершеннолетия, двадцатилетний князь принес присягу и тут же был произведен в полковники. А 21 мая Сергей Александрович с Д. С. Арсеньевым отправился в действующую армию, на северный берег Дуная, вместе с отцом – Александром II и старшим братом – будущим императором цесаревичем Александром Александровичем. Вскоре Сергей Александрович был переведен в Рущукский отряд, которым командовал цесаревич, бывший на двенадцать лет старше его. 21 сентября на Дунай приехал и его младший брат – Павел, но не для того, чтобы воевать, а лишь для того, чтобы повидаться с отцом и братьями. Сергей Александрович пробыл в Болгарии до декабря 1877 года, вернулся в Петербург вместе с отцом-императором. В Болгарии довелось ему побывать и в одном серьезном бою, происходившем у села Кошево 12 октября. Во время всего боя он сохранял полное хладнокровие, которое потом назвали «мужеством» и наградили за это орденом Георгия 4-й степени, а эта награда давалась исключительно за личное мужество, проявленное в бою.

Он заметил, что вопрос смутил отца еще больше.

Вместе с тем, военная служба не была единственным делом великого князя.

— Мы… сначала хотели тебе сказать, но потом… потом подумали, что будет лучше, если ты этого не узнаешь… — не сразу ответил Хартмут Сарториус. — Твоя мать пару лет назад… ушла. Но она знает, что ты сегодня должен был вернуться домой, и рада будет тебя видеть…

Знавшие его отмечали, что Сергей Александрович и на церковных службах не был случайным человеком. В 1881 году, после смерти отца, он вместе с Великими князьями Павлом Александровичем и Константином Константиновичем отправился в Италию и Палестину. Вернувшись, Сергей Александрович организовал в России в 1882 году Императорское православное палестинское общество для поддержания православия в Палестине, стал первым председателем его и оставался им до самой смерти. Общество помогало паломникам в путешествиях в Святую землю и занималось изучением ее истории.

Тобиас смотрел на отца непонимающим взглядом.

Он пожертвовал большие средства на раскопки в Иерусалиме, благодаря которым была обнаружена часть древней городской стены, что позволило уточнить местонахождение Голгофы и других мест Иерусалима, связанных с земной жизнью Иисуса Христа.

На нужды Палестинского общества правительство ежегодно ассигновывало по 130 тысяч рублей золотом, не считая добровольных взносов членов общества и лиц, поддерживающих его деятельность. С первых же дней своего существования Палестинское общество стало крупнейшим научным центром, осуществлявшим исследовательскую деятельность не только по истории и востоковедению, но и по географии, медицине и т. п. Обществом были созданы православные культурно-просветительские заведения и в ряде стран Ближнего Востока: учительские семинарии, школы и другие просветительные и благотворительные учреждения.

— Что значит… ушла?

Палестинское общество существует и сегодня, входя в Российскую академию наук. С 1918 г. оно именуется Российским Палестинским обществом и продолжает публикаторскую деятельность, начатую им с самого начала. К 2001 году Палестинское общество издало более ста томов научных трудов «Палестинского сборника».



— Нам пришлось несладко, когда ты… когда тебя забрали. Эти бесконечные разговоры да пересуды… Она в конце концов не выдержала. — В его голосе, надтреснутом и тихом, не было упрека. — Четыре года назад мы развелись. Она теперь живет в Бад-Зодене.

Через пять лет после возвращения с войны, в 1882 году, Сергей Александрович вступил в Преображенский полк, начав с должности командира 1-го батальона, который, как и весь этот элитный полк, славился и своими несомненными боевыми заслугами, и немалой распущенностью офицеров – богачей-аристократов, умудрявшихся поддерживать в образцовом порядке свои роты и одновременно в свободное от службы время предаваться разнузданным оргиям.

Тобиас проглотил комок в горле.

В юности Сергей Александрович, самый красивый из сыновей Александра II, был высоким блондином с серо-зелеными глазами и тонкими чертами лица. Великий князь любил чтение и музыку и был равнодушен к прекрасному полу, потому что, как говорили, питал слабость к красивым молодым офицерам.

— Почему же вы мне так ничего и не сказали? — почти шепотом произнес он.

Тем не менее, еще в юности ему понравилась красивая, умная принцесса Елизавета, которую все в доме звали Эллой, – вторая дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига и его жены Алисы – дочери английской королевы Виктории, родившаяся 20 октября 1864 года. У нее было четыре сестры и два брата. Все они воспитывались в строгих пуританских традициях старой Англии и были набожны, нравственны и хорошо образованны.

— Это ничего бы не изменило. Мы не хотели тебя расстраивать.

Элла познакомилась с Сергеем еще в детстве, когда императрица Мария Александровна – его мать – приезжала в Германию с детьми. А Элла и ее сестры и братья часто ездили в Англию к своей бабке – королеве Виктории.

— Значит, ты живешь здесь один?

Элла выросла красивой стройной девушкой с прекрасными чертами лица, необычайно набожной, готовой отдать для ближнего все. Она обладала прекрасным характером, хорошо рисовала и музицировала. Казалось, что на ней лежит благословение ее святой патронессы Елизаветы Тюрингской – родоначальницы Гессенского и Саксонского домов, отличавшейся глубоким благочестием и любовью к людям, после смерти причисленной католической церковью к лику святых. Знавшие ее утверждали, что Элла была красивейшей женщиной Европы. Об этом осталось множество свидетельств ее родных, близких, писавших ее портреты художников, редко удовлетворенных своими работами, потому что, считали они, оригинал оставался недосягаем.

Хартмут Сарториус кивнул и принялся ребром ладони перекатывать по столу крошки, сметать их в какие-то фигуры и вновь разгребать в разные стороны.

Знатоки искусств считают, что более других приблизился к подлиннику великий скульптор М. Антокольский, изваявший ее бюст из белого мрамора.

— А свиньи? Коровы? Как ты со всем этим управляешься один?

В 1884 году, перед самой свадьбой, ее увидел Великий князь Константин Константинович, писавший под псевдонимом «К. Р.», и, пораженный ее красотой, оставил такие стихи:

— Скотину мы давным-давно распродали. Я немного занимаюсь огородом… И работу я нашел хорошую, в Эшборне, на кухне.



Я на тебя гляжу, любуюсь ежечасно:

Тобиас сжал кулаки. Каким слепцом он был, думая, что жизнь наказала только его! До него никогда по-настоящему не доходило, как досталось из-за него родителям. Навещая его в тюрьме, они искусно делали вид, что все по-прежнему, что у них нормальная, благополучная жизнь, которой, оказывается, и в помине не было. Одному богу известно, чего им это стоило!

Ты так невыразимо хороша!

О, верно, под такой наружностью прекрасной

Бессильная злоба так сдавила ему горло, что стало трудно дышать. Он поднялся, подошел к окну и уставился невидящим взглядом в пустоту. Его намерение, проведав родителей, уехать куда-нибудь подальше от Альтенхайна и начать новую жизнь улетучилось, бесследно исчезло. Нет, он останется здесь, в этом доме, в этой проклятой дыре, где его родителей заставили страдать, хотя они ни в чем не были виноваты.

Такая же прекрасная душа.

* * *



Какой-то кротости и грусти сокровенной

В «Черном коне» негде было яблоку упасть. Гул, стоявший в обшитом деревом зале, вполне соответствовал количеству посетителей. За столиками и у стойки собрался чуть ли не весь Альтенхайн — явление необычное для раннего вечера в четверг. Амели Фрёлих, ловко маневрируя в толпе, доставила к столику номер девять три порции шницеля по-охотничьи с жареным картофелем, расставила тарелки перед гостями и пожелала приятного аппетита. В другой день кровельщик Удо Питч и его дружки не преминули бы отпустить пару идиотских шуточек по поводу ее внешности, но сегодня она могла бы обслуживать их голой, и они бы даже не обратили на это внимания. В зале царило такое острое напряжение, какое бывает разве что во время трансляции матча Лиги чемпионов. Амели навострила уши, когда Герда Питч наклонилась к соседнему столику, за которым сидели Рихтеры, владельцы продуктового магазина на Хауптштрассе.

В твоих очах таится глубина,

— …видела, как он приехал, — донеслись до нее слова Марго Рихтер. — Это ж какую надо иметь наглость! Притащиться сюда как ни в чем не бывало!

Как ангел, ты тиха, чиста и совершенна;

Амели вернулась в кухню. Перед окном раздачи Розвита ждала ромштекс для Фрица Унгера, столик номер четыре, средней прожаренности, с луком и маслом с пряностями.

Как женщина, стыдлива и нежна.



— Что это у нас здесь сегодня за собрание? — спросила Амели свою старшую коллегу, которая, сбросив ортопедический башмак, незаметно чесала правой ногой левую, пестревшую варикозными прожилками.

Пусть на земле ничто средь зол и скорби многой

Розвита с опаской оглянулась на шефиню, но та еле успевала отпускать напитки, так что в этот момент ей было не до контроля за персоналом.

Твою не запятнает чистоту.

И всякий, увидав тебя, прославит Бога,

— Представляешь, сын Сарториуса сегодня вышел из тюряги! — сообщила Розвита, понизив голос. — Десять лет отсидел! За убийство двух девчонок!

Создавшего такую красоту!



В этой книге жене Сергея Александровича отводится особое место, ибо таких, как она, было немного в истории России: выдающаяся женщина и человек, она заняла в конце концов место в пантеоне православных святых великомучениц.

Из-за своей знатности, красоты и высокой нравственности Елизавета, безусловно, была первой невестой Европы, и ее руки домогались многие наследные принцы. Однако же более других претендовал на ее руку прусский принц Вильгельм – будущий император Германии. Но победил в этом споре претендентов Сергей Александрович, женившийся на Елизавете летом 1884 года. В ту пору ей было девятнадцать лет.

— Да ну?! — Амели удивленно распахнула глаза. Она знала этого Хартмута Сарториуса, который жил один на своем огромном запущенном участке неподалеку от ее дома, но ни о каком сыне никогда не слышала.

…В начале июня Сергей и Елизавета прибыли в Петербург. Невеста великого князя ехала в золоченой карете Екатерины II, запряженной шестеркой белых лошадей, с форейторами в золоченых ливреях.

— Да. — Розвита кивнула в сторону стойки, за которой сидел столяр Манфред Вагнер, тупо уставившись стеклянными глазами в свой уже десятый или одиннадцатый по счету бокал пива. В обычные дни для этой нормы ему требовалось на два часа больше. — Вон его, манфредскую дочку Лауру он и угробил, этот Тобиас. И еще Шнеебергершу. Так ведь до сих пор, змей, и не признался, что он с ними сделал!

Следом по улицам, украшенным цветами и флагами, ехала вся царская семья…

— Ромштекс с луком и маслом с пряностями!

После свадьбы Сергей Александрович и Елизавета уехали в Ильинское – имение великого князя, расположенное в шестидесяти верстах от Москвы, за Одинцовом. Там в типичной помещичьей усадьбе средней руки – в двухэтажном деревянном доме, неподалеку от деревни с сельским храмом, среди липовых аллей и усыпанных цветами полян молодые и остались проводить свой медовый месяц.

Перед тем как приехать в усадьбу, они на несколько дней остановились в Москве. Разумеется, вся московская знать и московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков торжественно встречали их и дали в честь молодоженов несколько балов.

Помощник повара Курт поставил тарелку в окошко, Розвита сунула ноги в башмаки и, как скоростной ледокол, устремила свою тушу сквозь битком набитый зал к столику номер четыре. Тобиас Сарториус — этого имени Амели еще ни разу не слышала. Она приехала в Альтенхайн из Берлина всего полгода назад, причем не по своей воле. Деревня и ее жители интересовали ее так же мало, как прошлогодний снег в Сибири, и если бы не эта работа в «Черном коне», которую ей организовал шеф ее отца, она бы до сих пор никого здесь не знала.

Великий князь и великая княгиня поселились в Кремле и часто оказывались на церковных службах. Елизавета ревностно отстаивала их, хотя и была еще протестанткой, целовала и крест, и иконы, и руки священникам, готовя себя к переходу в православие.



— Три бокала пшеничного пива, маленькая кола-лайт! — крикнула Йенни Ягельски, молодая хозяйка заведения.

В Ильинском молодожены вели жизнь простых дачников: катались на лодке, ездили верхом и в дрожках, собирали цветы и ягоды.

Амели схватила поднос, поставила на него бокалы с пивом и колой и мельком взглянула на Манфреда Вагнера. Значит, его дочку убил сын Хартмута Сарториуса! Надо же, как интересно! В Альтенхайне, где даже мухи мрут от скуки, вдруг разверзлись неведомые бездны! Она сгрузила пиво на стол, за которым сидели брат Йенни Ягельски Йорг Рихтер и еще двое мужчин. Йорг вообще-то должен был бы стоять за стойкой вместо Йенни, но он редко делал то, что должен был делать. А тем более сейчас, в отсутствие хозяина, мужа Йенни. Колу-лайт заказывала фрау Унгер за четвертым столиком.

Элла стала усердно изучать русский язык и православный катехизис, а во время прогулок заходила в избы крестьян, поражаясь окружающей их нищете. Здесь же началась и ее благотворительная деятельность, столь характерная для Великой княгини на протяжении всей ее жизни.

Впоследствии в Ильинском были построены больница и родильный дом, и многие мальчики и девочки стали крестными детьми хозяев имения.

Короткий перекур на кухне. Все посетители получили свои заказы, а Розвита во время очередного рейда по залу раздобыла новые детали и теперь с пылающими щеками и дрожащим от возбуждения бюстом делилась ими со своими сгорающими от любопытства слушателями. Кроме Амели ее публику составляли помощники повара Курт и Ахим и сам шеф-повар Вольфганг. Продуктовая лавка Марго Рихтер (к удивлению Амели, в Альтенхайне все говорили «я пошел к Марго» или «сходи к Марго», хотя лавка в такой же мере принадлежала и ее мужу) располагалась почти напротив бывшего «Золотого петуха», поэтому Марго и парикмахерша Инге Домбровски, которая заглянула в лавку поболтать с хозяйкой, стали сегодня после обеда свидетелями возвращения «этого типа». Он вылез из шикарной машины серебристого цвета и пошел к дому своих родителей.

Но, разумеется, большую часть времени – осень и зиму, а также и часть лета, когда шли лагерные сборы и Красносельские маневры, – молодые супруги проводили в Петербурге. И здесь, сколь бы ни была привлекательна и значима Великая княгиня Елизавета, первую роль все же играл ее муж – генерал-адъютант и Великий князь Сергей Александрович.

— Во наглость!.. — возмущалась Розвита. — Девчонки сгинули ни за что ни про что, а ему хоть бы хны! Явился не запылился!

Справедливо будет заметить, что Сергею Александровичу в молодости не был чужд образ жизни его офицеров, хотя пьяницей он не был, а что же касается цесаревича Николая, проходившего в Преображенском полку два лагерных сбора, то он вообще никогда не преступал законов нравственности и максимум, на что был способен – это на участие в легкой пирушке в офицерском собрании.

— Ну а куда ему еще идти? — снисходительно заметил Вольфганг и отхлебнул пива из кружки.

26 февраля 1887 году Сергей Александрович был произведен в генерал-майоры и в тот же день назначен командиром полка.

— Да ты что, сдурел, что ли?.. — вскинулась на него Розвита. — Тебе хорошо говорить! Посмотрела бы я на тебя, если бы он угробил твою дочку!

Великий князь Константин Константинович и его брак с герцогиней Елизаветой Саксен-Альтенбургской

Вольфганг равнодушно пожал плечами.

— Ну а что дальше-то? — перебил ее Ахим. — Куда он пошел?

Начнем этот раздел немного необычно, дав в начале характеристику нашему герою, которая, может быть, была бы более уместна где-нибудь в конце.

— Куда-куда! В дом, конечно, — продолжала Розвита. — Вот, наверное, удивился, когда увидел, что там творится!

Вот что писал о нем уже неоднократно цитировавшийся прежде Александр Михайлович: «…Константин Константинович был талантливым поэтом и очень религиозным человеком, что до известной степени как бы суживало и одновременно расширяло его кругозор. Он был автором лучшего перевода шекспировского „Гамлета“ на русский язык и любил театр, выступая в главных ролях на любительских спектаклях в Эрмитажном театре Зимнего дворца. Он с большим тактом нес обязанности президента Императорской академии наук».

Согласитесь, поэт, ученый и актер – качества, не очень-то часто встречающиеся среди кавалерийских офицеров и генерал-адъютантов Романовых.

Двустворчатая дверь распахнулась, в кухню решительным шагом вошла Йенни Ягельски и остановилась, уперев руки в бока. Как и ее мать, Марго Рихтер, она была уверена, что, стоит ей только отвернуться, как подчиненные сразу запускают руку в кассу или начинают перемывать ей косточки. Три беременности подряд окончательно испортили фигуру и без того приземистой Йенни. Она стала круглой, как бочка.

— Розвита! — рявкнула она «докладчице», которая была лет на тридцать старше ее. — Десятый столик ждет счета!

Константин Константинович родился 10 августа 1858 года в семье Великого князя Константина Николаевича – одного из сыновей Николая I – и Великой княгини Александры Иосифовны, в девичестве герцогини Александры Саксен-Альтенбургской. Родился он в Стрельне, на берегу Финского залива, рядом с Петергофом. Его отец – командующий Военно-морским флотом и министр Военно-морского флота – был самым последовательным сторонником реформ, проводимых Александром II. Когда Константин Константинович был еще ребенком, его отец сразу же после окончания Крымской войны решительно и последовательно преобразовал парусный флот в паровой, обновил Морской устав, отменил на флоте телесные наказания, деятельно участвовал в освобождении крестьян. Он был основателем специального журнала «Морской сборник», предназначенного для моряков. Он привлек к работе в журнале Н. А. Гончарова, А. Н. Островского, А. Ф. Писемского, В. И. Даля, Д. В. Григоровича. Великий князь так сформулировал главную задачу «Морского сборника»:

Розвита послушно исчезла. Амели хотела последовать ее примеру, но Йенни удержала ее.



— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты приходила на работу без своего дурацкого пирсинга и с нормальной прической! — Возмущение было крупными буквами написано на ее одутловатом лице. — Да и блузку бы наконец не мешало надеть — вместо этого лифчика! Ты бы уж сразу сняла юбку и обслуживала гостей в купальнике, чего там скромничать! Запомни: у нас здесь приличное заведение, а не какая-нибудь берлинская… подпольная дискотека!

«Цель наша не в том, чтобы извлекать денежные выгоды, но чтобы знакомить Россию с флотом, возбуждать к нему уважение и привязанность».

— А мужчинам это нравится! — вызывающе ответила Амели.



Глаза Йенни сузились, толстая шея покрылась красными пятнами.

Мальчик был любознателен, любил читать, и, конечно, публикации в «Морском сборнике» способствовали укреплению в нем склонности к «изящной словесности».

— А мне плевать! — угрожающе прошипела она. — Почитай инструкцию санитарного надзора!

В юности его учителями были выдающиеся историки – профессора С. М. Соловьев и К. Н. Бестужев-Рюмин. Собеседования по праву проводил с ним Ф. М. Достоевский.

У Амели уже готова была сорваться с языка какая-нибудь дерзость, но в последнюю секунду она все же пересилила себя. Хотя ее и тошнило от этой Ягельски с ее дешевым пережженным перманентом и толстыми колбасами вместо ног, но окончательно портить с ней отношения ей было невыгодно. Ей была нужна эта работа в «Черном коне».

Конечно же, мальчика с раннего детства готовили к морской службе. Двенадцати лет он ходил в учебной эскадре Морского училища на фрегате «Громобой» в Балтийском море, в 1867 году – девятнадцати лет, в чине мичмана, воевал на Дунае с турками и за храбрость получил орден Георгия 4-й степени. В двадцать лет стал лейтенантом флота и был пожалован во флигель-адъютанты по Министерству двора.

— А вы чего стоите? — Хозяйка грозно сверкнула глазами на поваров. — Вам что, нечем заняться?..

С сентября 1880 по январь 1882 года он ходил на корабле «Герцог Эдинбургский» по Средиземному морю, посетив Грецию, где встретился со своей сестрой Ольгой Константиновной, а также побывал в Италии, Алжире, Египте и Палестине.

Амели вышла из кухни. В этот момент Манфред Вагнер свалился на пол вместе с табуретом.

Пребывание в Святой земле сделало его еще более верующим, хотя глубокая религиозность была присуща Константину Константиновичу с детства.

В 1882-1883 годах он находился в отпуске и, посетив Альтенбург – родину своей матери, решил жениться на своей дальней родственнице принцессе Елизавете Саксен-Альтенбургской.

— Эй, Манни! — крикнул ему кто-то из-за стола завсегдатаев. — Еще же только полдесятого!

С апреля 1882 года Константин Константинович начал публиковать стихи, подписанные криптонимом «К. Р.» Под этим литературным именем он проработал до конца своих дней, написав множество стихотворений, рассказов, поэм и пьес. Его перу принадлежали и многочисленные рецензии, и литературно-критические очерки. До сих пор остаются высокими образцами переводы зарубежных пьес – особенно переводы Шекспира и Шиллера.

Остальные добродушно рассмеялись. Никто не придал случившемуся особого значения: в том или ином виде этот спектакль повторялся почти каждый вечер, правда, часа на полтора позже. Хозяева звонили жене Вагнера, та через несколько минут приходила, оплачивала счет и тащила мужа домой. Но сегодня главный герой внес изменения в привычный сценарий. Обычно очень миролюбивый Манфред Вагнер поднялся на ноги без посторонней помощи, повернулся к стойке, схватил свой бокал и грохнул его об пол. Разговоры за столиками стихли. Вагнер, шатаясь, подошел к столу завсегдатаев.

В 1884 году в Санкт-Петербург приехала невеста Константина Константиновича – Саксен-Альтенбургская принцесса Елизавета. После крещения по православному обряду она продолжала носить прежнее имя, получив отчество «Маврикиевна», и таким образом стала великой княжной, а после венчания и великой княгиней Елизаветой Маврикиевной.

— Вы, мудаки! — произнес он заплетающимся языком. — Сидите тут и порете всякую чушь, как будто ничего не случилось! Конечно… вам плевать… — Вагнер, держась за спинку стула, обвел компанию мутным взглядом налившихся кровью глаз. — А я… я должен смотреть… на эту тварь… и думать… — Он умолк и опустил голову.

После женитьбы, оставаясь в звании штабс-капитана, Константин Константинович семь лет был командиром роты в лейб-гвардии Измайловском полку.

Йорг Рихтер встал и положил Вагнеру руку на плечо.

— Брось, Манни, — сказал он, — не заводись. Я сейчас позвоню Андреа и…

Там проявился его яркий талант педагога и психолога. В полку он создал свои знаменитые «Измайловские досуги» и таким образом заменил обычные кутежи офицерских собраний интересными вечерами, посвященными современной русской литературе. Хорошо разбираясь в тайниках души русского простолюдина, он значительно преобразовал методы воспитания молодых солдат. Для него не было большего удовольствия, как провести утро в казармах, где он занимался с ними «словесностью». Будучи в течение многих лет, с 1900 до 1915 года, начальником Главного управления военно-учебных заведений, он сделал многое, чтобы смягчить суровые методы нашей военной педагогики… Казалось бы, что такой гуманный и просвещенный человек был бы неоценимым помощником государя в делах управления империей. Но, к сожалению, он ненавидел политику и чуждался всякого соприкосновения с политическими деятелями. Он искал прежде всего уединения в обществе книг, драматических произведений, ученых, солдат, кадетов и своей счастливой семьи, состоявшей из жены, шестерых сыновей и двух дочерей.

— Не трогай меня! — взревел Вагнер и с такой силой оттолкнул Рихтера, что тот не удержался на ногах. Падая, он ухватился за спинку стула, и сидевший полетел на пол вслед за ним.

Конечно же, он не мог в течение семи лет оставаться только командиром роты. С мая 1889 года и до дня смерти, последовавшей 2 июня 1915 года, он на протяжении 26 лет был президентом Российской Императорской академии наук. (Только граф С. С. Уваров занимал этот пост дольше, по воле Александра I и Николая I.)

В зале мгновенно разразился хаос.

Константин Константинович был на своем посту чрезвычайно деликатен и готов всегда поддержать новое полезное начинание, даже если оно казалось небесспорным. Так, например, он первым решительно признал гений Павлова, хотя далеко не все биологи разделяли концепцию Ивана Петровича.

— Я убью эту скотину! — орал Вагнер, вырываясь и беспорядочно молотя кулаками во все стороны.

Лишь 33 лет он был произведен в полковники, что для особы царской крови было довольно поздно, и еще через три года стал генерал-майором.

В 1900 году его назначили начальником Главного управления военно-учебных заведений России, и через много лет сотни офицеров с теплотой и любовью вспоминали Константина Константиновича, отмечая его человечность и огромные знания.

Бокалы на столе опрокинулись, пиво полилось на упавших мужчин. Амели, стоя у кассы, как зачарованная, следила за происходящим, в то время как оказавшаяся в гуще событий Розвита старалась как можно скорее унести ноги. Драка в «Черном коне»! Настоящая! Наконец-то в Альтенхайне, в этой дыре, хоть что-нибудь происходит! Мимо в направлении кухни проскакала Йенни Ягельски.

Круг его друзей и почитателей говорит сам за себя: А. А. Фет, А. Н. и Л. Н. Майковы, Я. П. Полонский, Н. Н. Страхов, Ф. И. Тютчев.

На его стихи писали музыку П. И. Чайковский – шесть романсов, Р. М. Глиэр, Ц. А. Кюи, А. К. Глазунов.

— «Приличное заведение»!.. — презрительно фыркнула Амели и получила в ответ мрачный взгляд хозяйки.

Сам великий князь был прекрасным пианистом и очень неплохим композитором, сочинившим несколько романсов на стихи Алексея Толстого, Аполлона Майкова, Виктора Гюго.

Константин Константинович был не только драматургом, но и режиссером и настоящим актером. Он играл главные роли в своих пьесах и различные – в пьесах других авторов.

Через несколько секунд та вернулась в зал в сопровождении Курта и Ахима. Повара мгновенно скрутили пьяного дебошира. Амели, схватив щетку и совок, направилась к столу завсегдатаев, чтобы убрать осколки. Манфред Вагнер больше не сопротивлялся и покорно потащился к двери, но на пороге опять вырвался из рук поваров и повернулся к залу. Он стоял, шатаясь и глядя мутными глазами на своих земляков. Изо рта к всклокоченной бороде протянулась струйка слюны. На брюках ширилось темное пятно. «Да он же пьяный в хлам!» — подумала Амели. Раньше она ни разу не видела, чтобы он во хмелю надул в штаны. Ей вдруг стало жалко этого Вагнера, над которым она обычно про себя посмеивалась. Может, это смерть его дочери была причиной того, что он с таким завидным постоянством каждый вечер нажирался до зеленых слюней? В зале повисла гробовая тишина.

Великий князь был отменным семьянином, часто навещал своих немецких родственников. Так и летом 1914 года он вместе с женой поехал в Германию, в Альтенбург. Но в августе началась Первая мировая война, и он был задержан как генерал вражеской армии. Не помогло ни то, что сам кайзер Вильгельм II был его родственником, ни то, что жена была по происхождению немецкой принцессой.

— Я убью эту тварь! — крикнул Вагнер. — Я убью его… эту… эту мразь!..

Их интернировали, и хотя и не долго, но все же подвергали непривычным для них унижениям. Наконец, они были отпущены из неволи, но на великого князя пребывание в плену произвело весьма тяжелое впечатление. Приехав в Россию, он занемог, почувствовав боли в сердце.

Он уронил голову на грудь и всхлипнул.

А в начале октября 1914 года с фронта пришло извещение, что в Восточной Пруссии погиб его сын Олег – подававший надежды пушкинист, талантливый поэт, проживший всего 21 год.

* * *

После этого болезнь сердца усилилась, и через девять месяцев, 2 июня 1915 года, Константин Константинович умер.

Похоронили его в Петропавловском соборе – царской усыпальнице.

Тобиас Сарториус вышел из-под душа и взял полотенце, которое заранее положил поближе. Он вытер тыльной стороной ладони запотевшее зеркало и всмотрелся в свое лицо, освещенное тусклым светом единственной не перегоревшей лампочки. В последний раз он видел себя в этом зеркале шестнадцатого сентября 1997 года, потом они пришли и арестовали его. Каким взрослым казался он себе в то лето, после получения аттестата зрелости! Тобиас закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу. Здесь, в этом доме, где ему до боли знаком был каждый уголок, десять тюремных лет казались вырезанными из его жизни. Он помнил каждую деталь последних событий перед арестом, как будто все произошло только вчера. Уму непостижимо, как он был наивен! Но в его памяти до сих пор остались и те черные дыры, в существование которых суд так и не поверил. Он открыл глаза, уставился в зеркало и почти удивился, увидев угловатое лицо тридцатилетнего мужчины. Он потрогал кончиками пальцев беловатый шрам, протянувшийся от щеки до подбородка. Этот шрам, который он получил на второй неделе своего пребывания в тюрьме, и стал причиной того, что он все десять лет провел в одиночной камере и почти не общался с другими заключенными. В суровой тюремной иерархии убийца девушки стоит лишь на полступеньки выше убийцы ребенка, то есть принадлежит к самым последним отбросам общества.

Елизавете Маврикиевне удалось эмигрировать.

Она скончалась 24 марта 1927 года.

Дверь ванной теперь плохо закрывалась. Сквозь щель его мокрую кожу обдало холодом, он поежился. Снизу доносились голоса. К отцу кто-то пришел. Тобиас отвернулся от зеркала, натянул трусы, джинсы и футболку. Он только что осмотрел остальную часть двора, вид которой привел его в еще больший ужас, и убедился, что по сравнению с задворками территория перед домом выглядит вполне сносно. От своего смелого решения как можно скорее уехать из Альтенхайна он отказался. Он не мог бросить отца одного в этой разрухе. Поскольку надеяться на то, что ему скоро удастся найти работу, все равно было глупо, он и займется в ближайшие дни наведением порядка на участке. А там будет видно.

Юность цесаревича

Он вышел из ванной, прошел мимо своей бывшей комнаты, дверь в которую стояла открытой, и спустился по лестнице, по старой привычке пропуская скрипучие ступеньки. Отец сидел за столом на кухне. Несмотря на то что гость сидел спиной к Тобиасу, он сразу его узнал.

Теперь мы снова вернемся к цесаревичу Николаю.

* * *

В семнадцать лет он закончил среднее образование и перешел к изучению серии дисциплин, предусмотренных программами академии Генерального штаба и двух факультетов университета – юридического и экономического. Высшее образование заняло у цесаревича еще пять лет. Руководителем всего учебного процесса был Победоносцев, читавший к тому же курсы законоведения, государственного, гражданского и уголовного права. Протоиерей И. Л. Янышев читал цикл лекций по истории религии, богословию и каноническому праву. Член-корреспондент Академии наук Е. Е. Замысловский, видный специалист по истории России и истории международных отношений, читал курс политической истории. Академик Н. Х. Бунге, министр финансов, преподавал политэкономию и статистику.

Академик Н. Н. Бекетов, создатель физической химии как самостоятельной науки, преподавал химию. Николай продолжал совершенствоваться в языках, сделав особые успехи в английском.

Когда Оливер фон Боденштайн, старший комиссар и начальник отдела по расследованию особо тяжких преступлений при Региональном управлении уголовной полиции в Хофхайме, вернулся в половине десятого домой, единственным живым существом, встретившим его, была собака, приветствие которой показалось ему скорее смущенным, чем радостным, — верный признак угрызений совести. Причину этого смущения Боденштайн унюхал еще до того, как увидел. Позади у него был тяжелый и нервный четырнадцатичасовой рабочий день плюс скучнейшее совещание в главном управлении, обнаруженный в Эшборне скелет, который его начальница, криминальрат[2] доктор Николь Энгель, с ее пристрастием к англицизмам, назвала «cold case»,[3] и на закуску еще отвальная вечеринка одного коллеги из отдела К-23, которого переводят в Гамбург. У Боденштайна урчало в животе: на вечеринке, кроме спиртного в огромном количестве и чипсов, ничего не было. Он с мрачным видом открыл холодильник, но не обнаружил там чего-либо отвечающего его гастрономическим привычкам. Неужели Козима не могла хотя бы что-нибудь купить, если уж не приготовила ему ужин? И где она вообще? Он прошел через прихожую, игнорируя зловонную кучу и лужу, которая благодаря электрическому отоплению пола подсохла, превратившись в желтоватое пятно, и поднялся по лестнице в комнату своей младшей дочери. Кроватка Софии была, как и следовало ожидать, пуста. Наверное, Козима взяла ребенка с собой. Звонить ей у него желания не было — она же не удосужилась оставить ему хотя бы записку или прислать эсэмэску!

Вторую половину всего обучения занимали военные науки. Курс стратегии и военной истории читал главный редактор «Энциклопедии военных и морских наук», начальник Академии Генерального штаба, член-корреспондент Академии наук, генерал от инфантерии Г. А. Леер. Фортификацию вел инженер-генерал Ц. А. Кюи, автор 14 опер и 250 романсов. Среди преподавателей военных наук были выдающиеся генералы М. И. Драгомиров, Н. Н. Обручев, А. К. Пузыревский, П. К. Гудима-Левкович, Н. А. Демьяненко и другие. Для изучения пехотной службы цесаревич провел два лагерных сбора в Преображенском полку, где командиром был его дядя – Великий князь Сергей Александрович. Первый год Николай исполнял обязанности взводного, а на второй год – ротного командира. Следующие два летних лагерных сбора провел он в лейб-гвардии Гусарском полку, приобщаясь к кавалерийской службе так же, как и перед тем – сначала младшим офицером, а потом командиром эскадрона. Девятнадцати лет получил он чин штабс-капитана, двадцати трех – капитана и наконец 6 августа 1892 года стал полковником и в этом звании оставался до конца своих дней, даже после того, как стал императором.

Едва Боденштайн успел раздеться и направиться в ванную, чтобы принять душ, как зазвонил телефон. Трубка, конечно же, не стояла на базе в прихожей, на комоде, а лежала неизвестно где. С растущим раздражением Боденштайн отправился на поиски, наступил в гостиной на какую-то валявшуюся на полу игрушку и выругался. Когда он наконец обнаружил трубку на диване, звонок оборвался. В ту же секунду в замочной скважине входной двери повернулся ключ, и собака возбужденно залаяла. Вошла Козима, держа на одной руке сонного ребенка, а в другой огромный букет цветов.

Следует сказать и о внешних сторонах службы Николая в гвардии. Глядя в глаза правде, надо признать, что нравственная сторона отношений господ офицеров вне строя была, мягко выражаясь, далека от идеала: характернейшей чертой их быта были бретерство, волокитство, игра в карты, склонность немалого числа офицеров к гомосексуализму и забубенное пьянство.

— Так ты, оказывается, дома! — сказала она вместо приветствия. — Почему ты не взял трубку?

Дело врачей и психологов объяснить, почему именно так произошло, но факт остается фактом: в 80-х годах среди офицеров гвардии широко распространился гомосексуализм. Александр III, бывший эталоном нравственности, с омерзением относился к носителям этого порока, но изгонять со службы не мог, ибо их было слишком много, и ограничивался отставками офицеров, чьи похождения получали громкую скандальную огласку.

Особенно славился этим пороком Преображенский полк, где командиром был Сергей Александрович, показывавший своим однополчанам пример за примером извращенного мужеложства. Император вынужден был отставить от службы сразу двадцать офицеров-преображенцев, не предавая их суду только из-за того, что это бросило бы тень на его родного брата – их командира.

Боденштайн сразу же вспыхнул, как спичка.

Племянник Сергея Александровича великий князь Александр Михайлович, приводит в своих «Воспоминаниях» такой эпизод:

— Потому что мне пришлось ее искать! А ты куда пропала?



«Некоторые генералы, которые как-то посетили офицерское собрание Преображенского полка, остолбенели от изумления, услыхав любимый цыганский романс великого князя в исполнении молодых офицеров. Сам августейший командир полка иллюстрировал этот любезный романс, откинув назад тело и обводя всех блаженным взглядом!»

Не ответив и никак не отреагировав на то, что он стоял в одних трусах, она прошла мимо него на кухню, положила букет на стол и протянула ему Софию, которая окончательно проснулась и громко захныкала. Боденштайн взял дочь на руки. Судя по ударившему ему в нос запаху, памперс срочно нуждался в замене.



— Я послала тебе несколько эсэмэсок, чтобы ты забрал Софию у Лоренца и Тордис, — сказала Козима, снимая плащ. Она выглядела смертельно уставшей и раздраженной, но Боденштайн не чувствовал себя виноватым.

— Я не получал никаких эсэмэсок.

София заплакала и стала вырываться у него из рук.

Зато Лейб-гусарский полк, где почти не было гомосексуалистов, славился патологическим пьянством. И здесь тон задавал командир полка – один из самых горьких пьяниц русской гвардии великий князь Николай Николаевич. Его однополчане, собираясь в офицерском собрании, пили по неделям, допиваясь до чертиков и белой горячки.

— Потому что твой мобильник был выключен! — резко произнесла Козима. — Ты же еще месяц назад знал, что мне сегодня нужно в Музей киноискусства на открытие фотовыставки, посвященной Новой Гвинее. Ты же обещал сегодня прийти пораньше и посидеть с Софией. Поэтому когда ты — как всегда! — не явился и не ответил на мои эсэмэски, я попросила Лоренца забрать Софию к себе.

Боденштайн с ужасом вспомнил, что и в самом деле обещал Козиме пораньше вернуться домой. Оттого что он совершенно забыл об этом, он разозлился еще больше.

Водку пили не рюмками, а «аршинами», и нужно было выпить не менее аршина рюмок, поставленных в ряд. А ведь аршин равнялся 71 сантиметру! Другой забавой была «лестница», когда следовало подняться на второй этаж, выпивая по одной рюмке на каждой ступеньке.

— У нее уже памперс лопается! — сказал он и слегка отстранил от себя ребенка. — Кстати, собака сделала в прихожей кучу и еще лужу в придачу! Ты же могла ее хотя бы просто выпустить, когда уходила. А еще тебе неплохо было бы как-нибудь при случае купить каких-нибудь продуктов, чтобы я после долгого рабочего дня мог найти в холодильнике хоть что-нибудь съедобное…

После этого офицеры-гусары начинали игру «в волков». Участники игры, раздевшись донага, становились на четвереньки и начинали выть. Тогда старик-буфетчик выносил лохань, наполнял ее шампанским или водкой, и вся «стая», стоя на четвереньках, с визгом отталкивая друг друга и кусаясь, лакала вино. И так же, как в Преображенском полку, здесь, в Лейб-гусарском, безусловным лидером в этом виде офицерского «спорта» был его командир, великий князь Николай Николаевич. Бывало, что и сам командир раздетым залезал на крышу собственного дома и, как и его офицеры, тоже выл на луну, а то и пел серенады своей возлюбленной купчихе, невенчанной супруге, жившей с ним в Царском Селе, где квартировал Лейб-гусарский полк.

Козима не ответила. Она смерила его таким взглядом из-под приподнятых бровей, что он почувствовал себя безответственным мерзавцем, отчего пришел в ярость. Она взяла у него из рук плачущего ребенка и пошла наверх, чтобы помыть и уложить его спать. Боденштайн в нерешительности потоптался на месте. В нем отчаянно боролись гордость и благоразумие. В конце концов победило последнее. Тяжело вздохнув, он достал из шкафа вазу, налил в нее воды и поставил цветы. Потом принес из кладовки ведро и рулон «клинекса» и принялся устранять следы несанкционированной собачьей жизнедеятельности. Ссориться с Козимой ему хотелось меньше всего.

Однако, проходя службу в Преображенском полку, цесаревич Николай был совершенно непричастен к порочным наклонностям офицеров-гомосексуалистов, а служа в Лейб-гусарском, не позволял себе пьянства, хотя ханжой не был и иногда в офицерском собрании пропускал две-три рюмки водки или бокал-другой шампанского.

* * *

Здесь же выявилась и одна из симпатичных черт его характера – стремление помочь своим товарищам-однополчанам, если они женились на скомпрометированных ранее дамах.

— Привет, Тобиас! — Приветливо улыбаясь, Клаудиус Терлинден встал со стула и протянул Тобиасу руку. — Поздравляю с возвращением домой.

По законам офицерской чести эти офицеры должны были оставлять Преображенский полк, и цесаревич всячески помогал им в их дальнейшей карьере – армейской, гражданской, а иногда даже духовной.

Тобиас ответил коротким рукопожатием, но ничего не сказал. Клаудиус Терлинден, отец его бывшего лучшего друга Ларса, несколько раз навещал его в тюрьме и обещал помочь родителям. Тобиас никак не мог понять причин такого проявления заботы о нем и его семье, потому что во время следствия он своими показаниями поставил Терлиндена в довольно неприятное положение. Тот, похоже, не был на него за это в обиде. Более того, он в короткий срок нанял для него одного из лучших франкфуртских адвокатов. Но и адвокату не удалось добиться смягчения приговора, и Тобиас получил максимальный срок.

О его службе в Преображенском полку сохранилось свидетельство командира полка с 1891 года, Великого князя Константина Константиновича. Вот запись в его дневнике от 6 января 1894 года, когда цесаревич уже два года носил звание полковника и командовал первым батальоном преображенцев: «Ники держит себя в полку с удивительной ровностью; ни один офицер не может похвастаться, что был приближен к цесаревичу более другого. Ники со всеми одинаково учтив, любезен и приветлив; сдержанность, которая у него в нраве, выручает его».

— Я на минутку. Зашел просто, чтобы кое-что тебе предложить, — сказал Клаудиус Терлинден и опять сел на стул.

Военная подготовка цесаревича не ограничилась знакомством с пехотной, кавалерийской и артиллерийской службой. Будучи атаманом всех казачьих войск, он знал и казачью службу, а кроме того, был приобщен и к службе на флоте.

Он почти не изменился за эти годы: стройный и, несмотря на ноябрь, загорелый; седеющие волосы зачесаны назад, некогда резкие черты лица немного сгладились.

И вообще, следует признать, что Николай, с учетом его возраста, был подготовлен к военной деятельности гораздо лучше, чем к какой-либо другой. А. П. Извольский, выдающийся русский дипломат, занимавший в 1906-1910 годах пост министра иностранных дел, писал в своих «Воспоминаниях»:

— Когда отдохнешь и придешь в себя, можешь работать у меня, если захочешь. Если, конечно, тебе до этого не подвернется какая-нибудь очень интересная работа. Что ты на это скажешь?