Пошумели, пошумели. Переругались вдрызг — кому новым королем быть. А там к королеве пригляделись, глядишь, и поутихли. Тут ведь что со шляхтой ихней, что с боярами нашими, главное — терпение иметь. Дело по возможности дольше затянуть. На долгое время ни у кого запала не хватает.
А с Мнишком загодя понятно: не станет король ему на выручку идти. Разве что не помешает. Вот и гляди, как бы всех денег государевых даром не потратить. Толкуют о Мнишке разное. Не по карману живет. Не по карману. Деньги без счета тратит. Свои. А коли нашего государя? Неужто беречь их станет?
Одна надежда — Зигмунту союз с Москвой очень нужен. И хоть он православной веры не терпит, папежник рьяный понимает — с турками шутки плохи. Оно и выходит: хошь горшком назови, только в печь не ставь.
День бы выбрать удачный. У папежников свои праздники, у нас свои. Краков совсем рядом, а повременить с въездом придется. Как восьмого ноября — на Собор Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных въезжать?
Лучше в походной церкви полное молебствие отстоять. Тропарь положенный отчитать — для удачи в делах многотрудных: «Небесных воинств Архистратизи, молим вас присно мы недостойнии: да вашими молитвами оградите нас кровом крил невещественный вашея славы, сохраняюще ны припадающая прилежно, и вопиющая: от бед избавите ны, яко чиноначальницы вышних сил…»
Зато ноября девятое, кажется, куда лучше: празднование иконы Божьей Матери Скоропослушницы. На нее же все упование наше… Вот и пусть будет этот день.
Весь конец дороги сердце не на месте: каково-то король встречу назначит, честь какую государю нашему окажет. Дворяне-жильцы верхами ехали — первыми и закричали: толпы народу увидали. Глянул в оконце — верно. Темно впереди от повозок и всадников. На первых порах не разберешь, откуда взялись, по какому чину встреча будет.
Который день солнышка не видали — поземка мела, аж в ушах свистело. А тут ровно в сказке. Облака разошлись. Небо ясное. Синее, под конскими копытами ледок затрещал. Жнивье окрест снежком припорошило — от белизны глаза режет. Деревеньки на сколько верст видать. Дымки над трубами столбами встали.
Велел обозу остановиться. Всадникам почиститься, принарядиться. Возки от грязи обмахнуть, упряжь протереть. И чтоб всем в ряды выстроиться — перестать толпой ехать. Жеребцов дареных вперед пустить. Сокольникам соколов на парадные шесты посадить — длинные, золоченые, каменьями украшенные. Колпачки на кречетах с дорожных на шитые жемчугами сменить.
Покуда возились, не один час прошел. Темнеть стало. Зимние сумерки скорые. Торопиться пришлось.
Королевские послы навстречу вышли. С великим почетом раскланялись. Положенные приветствия проговорили. Кругом толпа — оказалось, горожане. Теснятся. Каждое слово ловят. Послам разгонять народ пришлось, чтобы поезду нашему дальше тронуться.
Сказали еще три версты ехать. Достойно московского государя встречать выехали, ничего не скажешь. Толпа вся вслед за поездом двинулась.
Двор посольству приготовлен в городе большой. Удобный. Для всех жилья хватило. Угощенье — от воеводы Мнишка. Преотличное. Положили день на отдых, чтоб достойно с родителем невесты встретиться. Порядок оговорить. Дары в порядок должный привести.
И опять удачно вышло — на Феодора Студита, одиннадцатого ноября, к родителю поехали. Дом каменный. Огромный. На рыночной площади. Весь в узорочье каменном. Убранство богатое. Службы полно.
Шляхетства целая зала набилась. Спросил — отвечали, мол, родные. Может, и так. Только скорее королевские соглядатаи. Их дело — нам таиться не с чем. При всем честном собрании из рук в руки передал воеводе Мнишку полмиллионом золотых рублей — кругом шепот пошел. Чашу золотую с бриллиантами да жемчугами отборными поднес — ровно ветер по зале прошел. Затеснились шляхтичи — хоть глазком на богатство неслыханное и невиданное взглянуть.
Очнуться не успели, дворяне наши вносить стали другие дары. Кинжалы в ножнах золотых да серебряных, каменьями драгоценными высаженных. Часы воеводе, чтоб на шее носить, — яйцо золотое и при нем золотая цепь. Персидских ковров груда. Соболей шесть сороков. Шубу и шапку из чернобурых лис.
А там и грамоту нашего государя будущему тестю передал. Воевода от богатства такого будто речи лишился. Кланялся только и благодарил. Не знал, как за стол богатейший усадить, чем потчевать. Как начали трапезу в полдень, так лишь к полночи разъехались.
Люди воеводские с факелами до дому провожали. Шляхтичи на конях у возка ехали.
Четырнадцатого ноября — заговенье на Рождественский пост. Память апостола Филиппа. Встреча с самим Зигмунтом.
Милостив король оказался. С лица неприветлив, а слова говорил со всяческим к московскому царю Дмитрию Ивановичу уважением. О союзе государей христианских. О походе против неверных. Известно, истинной наше вере православной Зигмунт куда как противен, но союз государей святым делом назвал, хоть обещаний никаких давать не стал. Разве что благоволение свое изволил высказать.
Тут дворяне прямо в залу трех киргизских жеребцов в полной оправе драгоценнейшей ввели. Лук и стрелы в сайдаке, из золотых нитей искусно сплетенном. Соболей сорок дюжин государь наш королевскому величеству пожаловал. Шуб из лис чернобурых восемь да из рыси целых тринадцать.
Придворные, затаив дух, глядели, только ахали. А уж как пришло время королю Зигмунту от московского царя Дмитрия Ивановича главный дар поднести — перстень с бриллиантом преогромным, такая тишина воцарилась: муха пролетит — слышно. Король Зигмунт с тронного места приподнялся, милостиво к руке своей приложиться послу разрешил и сам его драгоценностями одарил.
Прием надолго затянулся. Не так король Зигмунт посла расспрашивал, сколько пришлось самому послу ему рассказывать. Известно, какие слухи по странам нашим разбредаются, так чтоб и тени сомнения не оставить.
Спросил король Зигмунт о здравии царицы-матери, поблагодарил дьяк. В россказни пустился, каково было государыне-иноке в далекой обители, надзор какой над ней царь Борис Годунов учредил, как рвалось сердце материнское к сыну — спасибо, хоть весточки короткие от него передавать удавалось.
Полюбопытствовал король: а удавалось? Как не удаваться! Мало ли в Московском государстве людей истинному государю верных. Вслух, может, и не говорили, а делом сколько раз сироте помогали, матери-царице сочувствовали. Да и родни — Нагих немало.
Рассказал Власьев и о том, как состоялось свидание сына с матерью. Какие толпы невиданные собрались, чтобы посочувствовать, радость царскую разделить. Как царица-инока прижала к себе сына, да и обеспамятела на радостях — еле водой отлили. И уж потом на день один не пожелала с сыном расставаться. Весь путь до Москвы государь на коне у оконца каптаны ехал — матушке нарадоваться не мог. Вместе с царицей и прислуга ее былая из ссылки вернулась — от государя ни на шаг.
Еще рассказал посол о венчании на царство — великом празднестве для всего государства Московского. Тут уж и все бояре в государе царевича малого признали, по выходе из собора золотом осыпали — на счастливое царствование.
А теперь, мол, для полного благополучия не хватает московскому государю только супруги — род свой царский продолжить, подданных наследниками законными обнадежить, от смуты и неустройства на будущее державу избавить.
Доволен остался король Зигмунт беседой с послом. Велел дьяка думного Афанасия Власьева со всяческим почетом до дому проводить. Кушаний со своего стола начал что ни день присылать, чтоб посла уважить.
На память мучеников и исповедников Гурия, Самона и Авива — 15 ноября должен был Афанасий Власьев с сенаторами и воеводами беседовать о порядке обручения царской невесты — не вышло. Захворал думный дьяк, а поляки засомневались: истинна ли болезнь его или для всяческих ухищрений придумана. Между тем срок приезда королевской невесты — Констанции Ракушанки приближался, и все боялись, как бы свадьба королевская не затмила царской, не лишила ее блеска и торжественности.
Иные говорили, что уклонился Власьев от переговоров в тот день, потому что почел его неблагоприятным. Известно, мученики Гурий, Самон и Авив — покровители замужних женщин, защитники их от неправых мужей. Вспоминали историю девицы Евфимии из Едессы, на которой женился некий гот, скрыв, что уже имеет на родине законную супругу. Так что пришлось Евфимии стать рабой этой супруги, а родив сына, потерять его, потому что отравила его госпожа, возревновав к мужу. Тем же ядом Евфимия убила свою соперницу и должна была быть живьем замурована в склепе вместе с ее телом. И только святые мученики спасли несчастливую мать, а виновника ее страданий определили на казнь.
Зато на мученика Платона — 18 ноября прибыл на аудиенцию к королю Зигмунту и от имени государя Московского стал приглашать его приехать на будущую царскую свадьбу в Москву. От поездки король наотрез отказался. Зато согласился присутствовать на торжественном обручении в Кракове, где послу предстояло выступать заместителем царя Дмитрия Ивановича.
А на следующий день — на память преподобных Варлаама и Иоасафа, царевича Индийского, и отца его Авенира царя — прибыла наконец в Краков сама царская невеста в сопровождении матери.
Не первый раз пришлось думному дьяку слышать — хворает супруга Юрия Мнишка. Часто хворает. Вот и тут — еле довезли ее до Кракова. Из возка на руках вынесли. На руках и в спальню пронесли. А что если и воеводзинка ту же кровь переймет, никакой радости супружеской государю не доставит? Да что там радость — наследника не родит, смуте тем самым московской конца не положит? С кем посоветуешься? Что изменить сможешь?
Одно только складно получилось — исхитрился Афанасий Власьев хоть издалека увидеть царскую невесту. Не показалась девица послу, ох не показалась! Росточку малого — как раз государю под стать. Тоненькая что твоя былиночка. Личико худое. Длинное. Лоб высокий. Волосы негустые, разве что искусством каким взбитые да мастерски уложенные. На щеках ни кровиночки. Может, показалось? А походка — даром, что платья по французской моде пышные — скорая, легкая. Не идет — летит будто. Торопится.
О чем толковать, когда на Рынке работы строительные полным ходом идут, решено было стены пробить и объединить три соседних дома: Мнишков с Фирлеями и банкиром Монтелуппи. Иначе ни гостям не поместиться, ни торжества настоящего устроить. У Фирлеев часовню устроили, где епископ Бернат Мачиевский должен был обряд обручения совершить вместе с двумя прелатами и множеством низшего духовенства, все в самых дорогих облачениях, шитых жемчугом.
Знала. Все знала. Такое — один раз и на всю жизнь. Непонятную. Новую. В стране, откуда не будет возврата. Не будет! Русские царицы за границы не ездят, а захочет ли царь принять жениных родителей, позволит ли король Зигмунт им в Москву выехать, неизвестно. Отец сказал, не надейся.
Еще сказал: царство такого стоит. Мечтала стать всех выше. Мечтала о богатстве, славе. Все у твоих ног, остальным поступиться придется. Ни милости, ни снисхождения тебе не будет.
Пугал? Нет, о ней же думал. Чтобы с силами собралась, чтобы на одну себя рассчитывать стала.
Предупредил: король тебя советами, указами не оставит. Ничьей воле не подчиняйся. О себе думай. И о семье. Братья подрастут — в Париже выучатся, к себе возьмешь, на высокие должности государственные назначишь. Со своими легче станет — не предадут, хотя…
Замолчал. Догадалась, всякое в жизни бывало. Главное — богатства копи. О себе отдельно от мужа заботься. Что удастся, в отцовский дом отсылай. Здесь надежней. Если что…
Надежней… Решила няньку, пестунку свою, с собой забрать. Хоть один челрвек о ней самой подумает. Или тоже «нет»? И думать не надо!
Матушка совсем плоха. Как ни силилась, встать не смогла — чтобы в обручении участие принять, подарки, как положено, именем невесты забрать. Как ни просила — только рукой махнула: оставь, цуречко, вряд ли свидимся. Сама свое счастье вымолила, сама им и пользуйся.
На свадьбах принято желать: совет да любовь. Матушка даже на ложе приподнялась: так то у холопов — не у нас, высокородных, не у нас! Нам привыкать надо. Себя унимать. Сама видишь, как я…
И что тебе за то пришло, матечко? Сказать не сказала — про себя подумала. Как белого воску свеча, прозрачная стала. В губах ни кровинки. Благословить — силы нету руку поднять. «Марыню! Цуречко моя! Наиукоханьша моя… Пусть пан Бог тебя в своей опеке имеет. Пусть здоровья и сил не лишает… Пусть…» Голову на подушки откинула. Веки сами закрылись.
Жалко. Еще как жалко. Но ведь у каждого своя жизнь. Проживать ее самому надо. Вот епископу и прелату одеяния фиолетовые решено одеть. Это почему же? Почему не алые? Узнать надо. Поспешить. Может, для того, чтобы перед королем унизить?
Отец рассказал: на аудиенцию королевскую посол Власьев на 200 конях прибыл. Что Рынок — улицы соседние запрудили! Одежды на после королю не снились. Будто бы не всякий в них устоять может от множества драгоценных каменьев, тканей парчовых, атласов да бархатов. В часовню в доме Монтелушш прошел — посла уже там его королевское величество, королевна Анна шведская и королевич Владислав ждали. Посол Власьев, по русскому обычаю, королю Зигмунту поклонился, а тот и шапки не снял, не пошевелился. Зато королевич Владислав шапку скинул. Посол недоволен остался: раз представлял он царскую персону, значит, и наш король поклон ему отвесить должен был. Прав, прав посол: должен был!
Платье подвенечное сама себе выбирала. От посла отмахнулась: какая там московская мода! Какое русское одеяние царское! Не для того царицей становятся, чтобы чужую волю творить. Пусть будет по французской моде. Белое парчовое. Сплошь жемчугами крупными расшитое. В косах, на плечи спадающих, нити жемчуга и драгоценных каменьев. На голове корона. Еще посмотрим, сумеет ли король Зигмунт Констанции Ракушанке такое построить!
Когда ясновельможные паны Станислав Миньский, воевода Леньчицкий и Миколай Олесьнецкий, каштелян Малогосский под руки взяли, чтобы в часовни ввести, думала — сердце оборвется. Королева! Еще несколько минут — и королева…
Посол Власьев короткую речь сказал. У отца от имени московского государя Дмитрия Ивановича о руке дочери попросил и о благословении отцовском. Два отрока московских ловко ковер расстелили шелковый, красоты необычайной, на него мы и вступили с послом. Епископ Мачиевский обряд начал. О таинстве святого причастия сказал. К Власьеву с вопросом обратился: не давал ли кому царь московский брачного обета?
Ничего посол не сказал. Никакого ответа не дал! По толпе придворных шум пошел: давал кому-то, выходит? Почему молчит дьяк? А Власьев: не было такого вопроса в договоре, так и ответа на него быть не может. Не за себя, мол, отвечает, протокол посольский блюдет и нарушить его не позволит. А кабы царь Дмитрий Иванович кому жениться обещался, так его, посла, сюда бы не посылал.
Епископ заторопился. Хор и капелла вступили. Посол и вовсе вскинулся: не буду епископу отвечать! Мое дело от имени царского с невестой одной говорить — не с попами чужими. Еле уговорили.
А может… может, все не так просто с ответом посла? Отчего отец побагровел весь? Отчего шляхта пересмеиваться начала? На невесту поглядывать?
Почудилось… Или знали что? Отец ответа боялся? Спросить! Спросить бы, что там в Москве. Почему никакого письма ей самой — ни грамоты царской не написал царь. Отец говорил: не должен. Утешал? Своего добивался? Нрава дочернего испугался?
Посол Власьев из рук своего придворного ларец принял. Из ларца — кольцо обручальное диковинное. С бриллиантом в лесной орех — поверить трудно. Засверкал — зажмурились все. На палец невесты надел — как влитый. Словно для Марины Мнишек ювелир над ним трудился. Размер угадал. От ясновельможного отца для московского государя епископ перстень принял. Посол — надевать на свою руку не дал: не вольно царские вещи подданным носить. Не вольно, даже брать. Перед епископом тот же ларец раскрыл — туда и легло кольцо. Афанасьев ларец на ключ закрыл, трижды повернул, себе на шею на цепи золотой повесил — для бережения.
Не позволил и руку свою епитрахилью с невестой связать. Как епископ ни настаивал, ладонь платком белым обернул, чтоб не дай Бог государыни своей новой не коснуться: не дозволено на Руси. После церемонии тут же мне в землю поклонился, как царице. И сын его тоже.
Из часовни в залу столовую пошли — впереди царица Московская и Всея Руси Марина Юрьевна, за ней королевна шведская Анна, Афанасий Власьев и сорок придворных московских с дарами для государыни. Не смогла матушка с постели встать — вместо нее бабка, воеводина Львовская Тарлова, подарки приняла, каштелян Малогосский Миколай Олесьнецкий от имени государыни царицы благодарность выразил и государю Московскому и матери его царице-иноке Марфе. Только когда подарки расставили, в залу король Зигмунт с царевичем Владиславом вошли. И было им, как и всем остальным, чему подивиться.
Прежде всего часы — восьмое чудо света: слон с золотой башней на спине. Каждый час слон в бубны бьет, в трубки и флейты дует, пока башня кругом себя повернется. Затем Диана золотая на олене и пеликан, сердце свое раздирающий. Еще одни часы — павлин с хвостом распущенным, на котором циферблат в виде знаков Зодиака изображен: тень от короны павлиньей на часах время показывала. Тканей, мехов, ковров — без числа.
За стол садиться стали — король на первом месте, справа от него государыня Московская, слева королевна Шведская и королевич. Напротив — епископ Мачиевский и нунций Рангони.
За другим столом — сенаторы, Афанасий Власьев с сыном и самые знатные из московитов.
В другой зале — дворяне королевские польские и московские. На королевском столе посуда вся золотая, на остальных серебряная.
И снова с послом одни раздоры. Сесть не сел. Государыне своей прислуживать отказался. Мол, нет в Москве такого обычая простым подданным с государями вместе трапезовать, тем паче, не дай Господь, супруги государевой ненароком коснуться.
Как король ни просил, наотрез на своем стоял. Ему-де одной чести при столе царском присутствовать достаточно. Спорить не время — король плечами пожал: твоя, посол, воля. На государыню Московскую поглядел. Поняла: трудно будет. Господи, как трудно! На своем настоять? Да разве такому Власьеву прикажешь! Только государя своего послушает. А государь? Захочет ли московитов переламывать или сам у них на поводу пойдет? Глядишь, и супругу в тереме закроет, как сказывали, всех цариц испокон веку закрывали. Так, может, здесь за любого шляхтича выйти лучше было? Поздно…
Король шапку снял, за здоровье государыни Московской тост поднял. За ним тот же тост королевна Шведская подняла — от ее имени подчаший царице Московской поздравления принес. Королевна и царица поклонами обменялись.
Царица Московская за королевича бокал подняла. Королевич — за посла царского, посол Власьев — за епископа Мачиевского. И так пока ясновельможный воевода-отец не пожелал, чтобы дочь его, царица Московская, здоровье супруга своего, государя Московского, не провозгласила.
И тут без посла не обошлось. Вскочил и на пол перед царицей упал. Лежал на полу, пока все за царя Дмитрия Ивановича пили. Тогда только и встал, когда бокалы на столы вернулись. Обычай! Еще один обычай. А сколько их узнать придется. Со сколькими поспорить. Скольким подчиниться. Плакать захотелось: чужая страна — чужой обычай. Кабы с самого начала знать, чем сватовство Дмитрия обернется. Притворялся царевич? Или сам многого не знал, столько лет проведя на чужбине — какая разница!
Только к полуночи из-за столов вставать стали. Слуги что сил в ногах заторопились посуду вынести, залы для танцев приубрать. Музыканты в скрипки ударили. Дамы прихорашиваться стали. Послала послу сказать, что должен свою государыню от имени царя Московского на первый — самый почетный танец пригласить.
Побагровел Власьев. Издалека видно, еле сдержался: не принято на Руси достойным людям в пляски пускаться. На то потешники есть, скоморохи. А уж чтобы сама государыня царица — неслыханно! Никогда такого не бывало!
Не бывало? Не бывало, говоришь, пан посол? Так будет! Недолго тебе ждать — все будет на Москве! И балы — французский король завидовать станет. И туалеты — английской королеве и не снятся. А сейчас первый приказ молодой царицы Всея Руси: давай, посол, руку. Танцевать не умеешь, так вокруг залы с Мариной Юрьевной пройдешься — иначе что за свадьба.
Первый приказ… И не подумал Власьев. Даже в сторону царицы не взглянул. Набычился — смотреть смешно. Пусть государыня свою волю творит, а он, посол, знает, как государя Московского в свете представлять!
В первом танце с самим королем Зигмунтом прошлась. Потом с королевичем Владиславом. На третий ясновельможный воевода-отец руку дочери предложил — так в пляс пустились, что остальные засмотрелись. На двадцать лет Ежи Мнишек помолодел. Ноги сами такие выкрутасы выделывали, что мальчишкам желторотым впору.
Закружил дочь. К себе притянул: «А теперь поклонись, Марыню, благодетелю нашему, славному королю Зигмуту, в ноги поклонись. За все благодари!»
— Я — царица Московская? В ноги королю польскому? В уме ли ясновельможный отец?
— В уме, в уме, цуречко!
— Никогда тому не бывать! Царица — королю? Он мне кланяться должен. Он! А тут, видишь, шапки перед послом не приподнял!
— Так ведь перед послом — не перед супругом твоим.
— А кого же здесь посол представлял, как не персону царскую?
— Представлять персону — одно, быть персоной — другое. Сама знаешь, как мне снисхождение королевское нужно.
— Пусть попробует снисхождения отцу не оказать, с Москвой дело иметь будет! Вся Москва против него встанет!
— Встанет — не встанет, а нам жить здесь, цуречко. Здесь — не где-нибудь. Пока до тебя до Москвы весть дойдет, пока супруга своего известишь да уговоришь грамоту сюда послать, лишится родитель твой с братьями твоими всякого состояния. Берут легко, отдают трудно.
— Не один отец от короля зависит, что же всем в ногах его величества и валяться?
— Не всем, Марыню, не всем. А вот на отца твоего сенаторы словно взъелись: отчета по экономии Самборской требуют.
— Разве ясновельможный отец не должен им таким отчетом?
— Должен-то должен. Только расходы у меня за последние годы больно велики оказались. Пришлось в ожидании твоего замужества потратиться, сама знаешь.
— Отец хочет сказать, есть растраты?
— Так полагают сенаторы.
— Ты можешь им доказать их неправоту.
— Это трудно, Марыню. А после таких празднеств, таких богатств, скорее всего и вовсе невозможно. Блеск твоего золота затмит их здравый смысл — все поглотит зависть.
— Значит, только Самборская экономия…
— Не совсем так. Еще соляные копи русские — они были у меня на откупе.
— Расходы легли и на них?
— Как же иначе. Кого-то надо было улестить. Кому-то из придворных рты закрыть, чтобы в уши королю ничего злого не нашептывали.
— И теперь ценой моей гордости ясновельможный отец хочет…
— Почему ценой гордости — мы и впрямь за многое благодарны его королевскому величеству. Простая вежливость обернется благодеянием не только для твоего отца, но и для твоего супруга, великого государя Московского.
— Если он простит своей супруге такое унижение.
— А лучше ли будет, если суду и унижению подвергнется отец его супруги?
— Нет, ясновельможный отец, нет!
— А ты подумала, как за твои богатства несметные, царица Московская, нас теперь здесь ненавидеть будут? Как твоя же сестра с супругом своим, ясновельможным Константы Вишневецким, каждый грош твой высчитывать станет и нас, родителей своих, им же попрекнет?
— Ты говоришь о богатствах, ясновельможный отец. Но, глядя на них, сенаторы не смогут тебя обвинить. Они будут знать, что ты с ними всегда сможешь расплатиться.
— О, да! Уж они постараются обобрать Мнишка до последней нитки. Уж они и сейчас руки потирают, какое судилище над ним устроить можно ко всеобщей радости.
— Если ясновельможному отцу это так нужно, я поговорю с его величеством во время личной аудиенции, которую ему дам. Это будет разговор двух монархов.
— Личной? А ты уверена, что король захочет согласиться на такую аудиенцию? Не обманывай себя, царица Московская, Зигмунт в тебе монархини не видит — только свою подданную.
— Подданную? После обручения?
— Разве ты не на его земле? Не в его владениях? Разве тебя уже венчали на царство?
— Какая разница? Будут венчать!
— Будут! Вот ты сначала сумей доехать до Москвы, войди в кремлевский собор, обвенчайся не с послом — с московским царем в личной его особе…
— Ясновельможный отец все время выражает какие-то опасения.
— Не только выражаю — имею основания для опасений. Не артачься, дочь, падай сейчас же, при всей шляхте королю в ноги.
— И что от этого случится? Что?
— А то, что все увидят, как милостиво он тебя поднимет, как обойдется с царицей Московской, в какой комитиве — согласии вы разойдетесь.
— Милостиво? Король польский царицу Всея Руси!
— Хватит, Марыню, хватит! Нет пока никакой царицы Московской — видимость одна. Есть Мнишкувна — не более того. Делай, что отец приказывает. Тогда, может, и супруг твой будущий — слышишь, Марыню, будущий! — лучше с тобой обходиться станет. Запомнит, какая у супруги его поддержка есть, кто в случае чего на помощь к ней придет. Ступай же, Марина Мнишкувна, ступай!
Посол Власьев с кресла приподнялся: зачем царица Московская к польскому королю направилась. Сама! Нет такого в договоренности и быть не могло. Не могло, а стало! Даже глаза рукавом прикрыл, как увидел, что перед королем его государыня, супруга царя Московского, перед полячишкой на колени упала.
Замер зал. Какие там разговоры! Какие танцы!
— Ваше королевское величество, разрешите мне от всего сердца принести вам благодарность и признательность…
За что? За богатства неслыханные? За роскошь дивную, которой никогда на королевских свадьбах не бывало и не будет? За то, что государь Московский согласился с ним, королем, турками битым-перебитым, в союз войти? Что же это, Господи!
Король помедлил, чтобы все увидели, как лежит у его ног Царица Московская. Как благодарствует ему голосом пусть слишком тихим, да все равно все расслышать позволяющим.
Помедлил. Осмотрелся. И тогда только шапку снял, к царице наклонился. Поднял ее со всеми ее жемчугами и бриллиантами, в платье бесценном. Перед собой поставил. Поздравление начал произносить. Длинное. Да какое. Не царицей, не государыней — всего-то навсего великой княгиней Московской Марину назвал.
В зале — муха пролетит слышно. Шляхетство только переглядывается. Ежи Мнишек краснее бурака стал. Посол Власьев так рукава от лица и не отвел: такое увидеть!
Отыгрался король Зигмунт — ничего не скажешь. Напомнил великой княгине Московской о священной ее обязанности мужа своего, великого князя Московского в истинную веру обратить, о нерушимом союзе Польской державы и Московии денно и нощно печься, потомство свое в истинной вере воспитывать.
Вспылил Афанасий Власьев: быть детям государя великого Московского в той вере, какую исповедуют в Московском государстве. Так испокон веку было, так до конца веков и останется!
Будто не слышал его никто: шляхетство стеной перед ним стало. Говорит по-русски: кто его тут поймет, кроме своих! В Москве тоже не больно-то рассказывать станет — его промашка, его, посольский, недосмотр.
У царицы Московской слезы глаза застилают. Хотела от короля на место свое вернуться, отец ясновельможный не дал. За руку подвел к королевичу Владиславу, чтобы и ему до земли поклонилась. И к королевне Анне — чтобы и ей.
Только тогда взяли Марину под руки ясновельможные Панове Миколай Олесьнецкий, каштелян Малогосский и Ваповски — из зала к матери больной, в постели лежащей проводили. На ногах не стояла от обиды горькой, от унижения, от улыбок шляхетских, с какими царицу Московскую провожали.
Первым его величество король Зигмунт с семейством уехать изволил. Как бы Ежи Мнишек стал дочь свою провожать, когда мог самому королю помочь в карету сесть, милостивую благодарность за торжество и послушание Марины Юрьевны выслушать. Вся челядь мнишковская, вся родня и слуги с величайшим почтением экипаж королевский на конях до самого замка проводили.
Доволен ли ясновельможный отец остался? Где там! И его король нашел способ унизить. Все суды и по Самборской экономии, и по копям соляным велел отложить — до возвращения Мнишка из Москвы.
Что еще там, в Кремле, случится, чего новая царица добиться сумеет, поживем — увидим.
Посол Власьев ни одной ночи глаз не сомкнул. Что теперь делать? Как честь московскую восстановить? Как ни в чем не поддаться польскому Зигмунту?
Наконец-то понял, что не искал Зигмунт настоящей дружбы с Москвой. Завидовал несметным богатствам Московского государя. Подчинить себе хотел. С помощью царской невесты.
И отцу невесты не Москва снилась — лишь бы из своих неприятностей местных выпутаться. Задним числом узнал (а коли бы и раньше, велика ли разница?), покойная королева Анна Ягеллонка в смерти короля Августа Зигмунта не кого-нибудь — Мнишка с его ордой приспешников обвиняла. Грабителями, сводниками обзывала, потому что искали любовниц для старого короля. Прощения им не дала. При всей шляхте.
Узнал Ежи Мнишек, и как королевский казначей подарки московские царской невесте оценивал, ничего не упустил. Наву золотую — в шестьдесят тысяч рублей. Ожерелье жемчужное, каждый жемчуг — в мускатный орех, красоты невиданной. Жемчугов меньших, но еще более драгоценных, — целых двадцать пять фунтов, а всего жемчугов для платья ее царского — сто фунтов. Посуды золотой и серебряной в виде людей и зверей — еще на шестьдесят тысяч.
Как не оценить, чтобы на свадьбе королевской лицом в грязь не ударить. Завидует Зигмунт. Издаля видать — крепко завидует.
Как теперь послу Власьеву государю Дмитрию Ивановичу на глаза показаться: не так свадьба прошла, совсем не так. Не сумел добиться, чтобы в соборе Мариацком церемония состоялась. Воспротивился Зигмунт — известно, он всему хозяин. Поди с ним поспорь!
Через пару дней государыня Московская со всеми своими придворными, как назло, в собор прошествовала, чтобы при церемонии присутствовать, как нунций, папы Римского полномочный посланник, ксендзу Бернату Мачиевскому кардинальские полномочия передавал. Ей-то что за печаль, что за праздник! Нет, мало что высидела, под благословение к новому кардиналу подошла, чуть не до земли поклонилась. Будто назло.
А кругом, толмачи рассказали, топот стоял. Мол, малая шляхтяночка в царицы вышла, государыню из себя строит. После Самбора-то! Каково такое слушать?
Посла тоже вниманием не обошли. Обычаев придворных не знает: пригоршнями из мисок да блюд кушанья берет, когда следует кончиками пальцев, взять, ножом мелко порезать да в рот кусочками малыми класть. А вилок, мол, и вовсе не видывал.
А они что видывали? Без них в Москве известно, что герцоги Медицейские моду такую завели. Так у кого приборы такие есть? У них самих, что ли?
Дружба с Москвой — слова одни. Сердцем они к Москве не прилежат. Только и ищут, к чему придраться, какое лыко в строку московитам поставить.
* * *
— Ты нашла ясновельможного пана Мнишка, Теофила?
— Нашла, ваше величество.
— И передала мое желание его видеть? Немедленно?
— Со всем моим усердием, ваше величество.
— Но он не пришел с тобой, как я вижу?
— Думаю, пан будет здесь вскорости.
— Что значит, ты думаешь? Ты не уверена? Да отвечай же, наконец, толком. Ты отлично знаешь, я не терплю недомолвок. Где ты отыскала отца?
— У ясновельможного пана широкое застолье, и собралось множество ваших придворных, ваше величество.
— Мы же только что пустились в путь и после слишком обильного завтрака. Когда они успели загрузить поваров? Откуда взялась снова провизия?
— Я не сумею вам ответить на ваши вопросы, ваше величество. Но застолье самое широкое. Вино льется рекой, и я не решилась приблизиться к столам — там слишком шумно и не пристало паненке…
— Без тебя знаю, что тебе пристало, что нет. Камер-фрау пристало выполнять приказы ее королевы, а не рассуждать об удобствах или неудобствах. Так с каким же ответом ты пришла?
— Пан Яцевич со слов ясновельможного пана отвечал, что как только все выпьют третий бокал за здоровье Московской царицы Марины, он будет здесь. И еще — что нет ничего важнее этих тостов сегодня.
— Ты сама слышала голос ясновельможного пана?
— Вы же знаете, ваше величество, как далеко разносится голос ясновельможного пана во время застолий.
— Что же, кроме ответа Яцевича, тебе удалось услышать?
— Ясновельможный пан желал вашему величеству как можно скорее принести наследника русскому престолу и польской короне. И — мне неудобно повторять, ваше величество…
— Я приказываю!
— Ясновельможный пан говорил, чтобы не дай Бог ваше величество не были похожи на вашу родительницу с ее постоянными недугами и лежанием в постели. Что-то, что с трудом можно терпеть в шляхетском замке, недопустимо во дворце. Королева обязана быть здоровой и сильной.
— Он мог бы оставить эти замечания при себе! Так оскорблять род Тарло. Да, кстати, и князей Острожских — как никак сестрица моей родительницы, супруга самого князя Константы.
— Ваше величество, вы сами приказали…
— Знаю! А тебе приказываю забыть о моих словах. Тебе незачем встревать в семейные королевские дела.
— Я знаю свое место, ваше величество. Краем уха мне удалось дослышать еще пару слов.
— Каких же?
— Ясновельможный пан бранился, что в обозе слишком много повозок с нарядами королевы и что этот груз мешает быстрее двигаться: на подставах трудно находить овес для такого множества лошадей.
— Это не его дело! Он никогда не заботился о моих туалетах, а теперь встревает в то, что составляет прерогативу королевского костюмера и самой королевы, наконец! Тем более мне нужен разговор с ним.
— О, только не ссылайтесь на мои слова, ваше величество! Ради Бога! Ясновельможный пан никогда мне не простит их и отыграется на моих родных в Самборе.
— Ты находишься под моей опекой, и этого достаточно. Да мне и незачем называть имя какой-то камер-фрау. Такие вести может принести на хвосте любая сорока. Но, кажется, это отец. Кого он там распекает? Кого смеет распекать в королевском штате? Поди, поди, Теофила, и скажи, чтобы мне доложили о его приходе. Я приму его, когда он подождет в приемной, — не раньше. Ясновельможный пан забывается!
— Ваше величество, у вас просит аудиенции ясновельможный пан Ежи Мнишек. Пан ссылается на то, что вы сами выразили желание его видеть.
— Ах да, церемониймейстер, пригласи ясновельможного пана. И закрой плотнее двёри. Мне надоели эти русские сквозняки — и подслушивающие уши. Проси пана Ежи Мнишка.
— Ваше королевское величество, вы правильно делаете, что муштруете свой двор. Надо, чтобы все заранее привыкли к дворцовому обиходу и не учились на ходу у московитов, которые, впрочем, вряд ли вообще имеют представление о настоящем дворцовом обиходе. Ух, какая жесткая лавка. Ты могла бы хотя распорядиться класть на время полавочники, еще лучше подушки.
— Что вы делаете?!
— Как что? Как видишь, усаживаюсь. А ты что думала?
— Немедленно встаньте! Я не давала вам разрешения садиться в присутствии королевы! Это не по протоколу!
— Да ведь здесь же нет никого, даже слуг. Ты забываешься, дочь! Так распоряжаться отцом?
— Не просто отцом! Родителем царицы Московской. Вы первый могли бы позаботиться об уважении к королеве, а не делать замечания ей. И уж тем более не пить с вашими собутыльниками за рождение наследника.
— Еще одна новость! А это почему?
— Потому что он может и не родиться. Или надолго задержаться с рождением. Вы ставите мое благополучие наравне с туманными проектами, которые к тому же вам вовсе и не нужны.
— Почему наследник может не родиться? Погляди на свою мать — в чем душа держится, а исправно приносит наследников в дом Мнишков. Поболеет, поваляется в спальне, докторов целый замок нагонит, но с наследниками никаких перерывов. И твоя старшая сестра пана Константы Вишневецкого что ни год радует. Что — тебе что-нибудь сказал доктор? И ты скрыла?
— Ничего никакой доктор мне не говорил. Но вы забыли, отец, какие трудности существовали в семье Дмитрия. Я не говорю, что сам он не слишком крепок.
— Царь Дмитрий не крепок? Ты сошла с ума! Он же гнет подковы одной рукой и осаживает вздыбившегося коня. Ты сама это видела у Вишневецких, а я и вовсе не один раз. Он может скакать на коне весь день и обходиться без еды и питья. Царь Дмитрий не крепок! Надо же выдумать подобную глупость! Его сила послужила одним из доказательств его родства с царем Иваном Грозным.
— Хотя его старший брат, царь Федор, как мне говорили, был слабоумен и не мог держать прямо голову.
— Замолчи, Марыню! Замолчи! Царь Федор! Он был сыном от другой супруги царя Грозного. От другой, слышишь? И унаследовал ее слабое сложение. Царица Мария Нагая — дело. Ты сама скоро ее увидишь и убедишься, как она хороша и сильна, несмотря на свои сорок лет и годы, проведенные в этом ужасном северном монастыре.
— Ее никто не видел.
— Не видел? Ее видели еще во дворце наши послы и говорили, что она была редкой красоты и стати, как любят выражаться московиты. А знаешь, мне это нравится в них:, судить женщину как кобылу.
— Ясновельможный отец знает, я не терплю грубиянства. И к какой же породе кобыл отец отнесет свою дочь?
— Я не имел в виду тебя. С тебя иной спрос. Царь Грозный выбирал супруг из числа своих подданных, Марина же Мнишек вместе со своей рукой дарит Московии такой долгожданный союз с Польской державой.
— И возможность польским панам добраться обходным путем до Турции. Но вы ошибаетесь в одном: царица Марина не позволит сделать ее царство вотчиной польских королей и сейма. Это будет независимое царство, с которым придется договариваться.
— О чем договариваться? Все условия уже оговорены с царем Дмитрием, и только на этом основании ты едешь сейчас во главе польских ратников. Тебе придется обойтись ролью хозяйки дворца и заниматься в основном своими туалетами. И детьми! Если хочешь по-настоящему укрепить свое положение.
— Укрепить свое положение? Но ясновельможный отец только что доказал: союз со мной для царя Дмитрия — это союз с Польшей. Стало быть, расстаться со мной слишком рискованный и ничем неоправданный риск. На кого в таком случае ему останется опираться в этой бесконечной стране? А насчет царицы Марии Нагой мне не нужны сказки послов. В Московии до сих пор царицы не показывались на официальных приемах, где их можно было увидеть, а уж тем более рассмотреть. Единственная возможность видеть царицу — и то мельком — была в церкви. Но — туда не допускались люди иных конфессий. Значит, оставались те мгновения, когда царица садилась в возок или каптану, отправляясь на богомолье или в загородный дворец, но тогда послам было невместно смешиваться с толпой зевак, да на них и так все стали бы обращать внимание.
— Откуда ты все это знаешь, ваше величество? Это невероятно — ты осведомлена больше, чем те, кому довелось побывать в Москве.
— Ничего удивительного: читала, разговаривала со сведущими людьми.
— А, вот что значили приходы к тебе иезуитов!
— И их тоже. Я собираюсь не просто числиться царицей — я буду править. Вместе с Дмитрием или его руками. Он слишком влюблен в свою супругу, чтобы отказать мне в этом. Для начала. А дальше — дальше я справлюсь со всем сама. Ты говоришь, ясновельможный отец, царь Дмитрий обожает верховую езду и охоту, тем лучше — супруга не будет препятствовать ему заниматься всеми этими развлечениями.
— Ты много на себя берешь, тем более в такой азиатской стране. Да и как можно заниматься делами политическими без опыта, советчиков, когда никто тебя не знает. Не смеши отца, дочь!
— Мне жаль, что у ясновельможного отца это вызывает только смех. Король Зигмунт отнесся к моим мыслям иначе: он просил о переписке с ним и уверял, что будет ценить каждое написанное ему мною письмо.
— Король Зигмунт? Ты договорилась с ним об обмене письмами? Когда успела? И ничего не сказала мне?
— Зачем? Это королевские дела и королевские интересы, при всем моем дочернем почтении к ясновельможному отцу. И вообще, не знаю, каких обещаний вы добились от царя Дмитрия. Если надо, мы пересмотрим их с королем Зигмунтом.
— Правый Боже, и это моя дочь! Откуда у тебя столько самоуверенности? Ты еще не увидела Московии, не была в Москве!
— А что изменится от того, что увижу? Я собираюсь править ею из дворца, а не из этих погребенных под снегом деревень или городов, где главными остаются такие похожие друг на друга церкви.
— Да уж, надеюсь, и не с ратного поля.
— Почему же? Если будет нужда, я поеду в поход вместе с царем Дмитрием. Во всяком случае, неудобства походной жизни меня не остановят. Если только в моем присутствии возникнет политическая необходимость.
— Теперь понимаю, ты говорила с королем Зигмунтом в дни твоего венчания в Кракове. Никогда бы не подумал, что можно озаботиться во время свадебных торжеств такими делами.
— А не винными стаканами, хочет сказать ясновельможный отец.
— Да-да, не бокалами, роскошной трапезой и нарядами, которые ты, ваше королевское величество, помнится, без устали сменяла. Дамы не успевали рассмотреть один твой наряд, один набор драгоценностей, как панна млода появлялась в ином. Впрочем, кавалеры тоже не отрывали от Марины Мниппсувны глаз.
— От царицы Московской, явившейся между ними.
— Я думал, ваше королевское величество скажет о своей красоте.
— Не скажу. Не сейчас и никогда. Красота рядом с царским венцом слишком явно теряет свое значение. Среди обыкновенных шляхтянок выбирают ту, которая вызывает вожделение. Царица вызывает вожделение у каждого.
— Боже правый, ваше королевское величество, вы удивляете своего родителя все больше и больше. Ваши слова мне кажутся непристойными для девицы.
— Здесь нет девиц, ясновельможный пан отец. А в словах моих простой здравый смысл, который раскрыл передо мной патер Рангони.
— Ах, вон оно что. Прелат не обошел панны млодой своими уроками и наставлениями. Отсюда и твоя уверенность в себе, и знание дворцового обихода.
— Если возникнет необходимость, я смогу обратиться за советом и благословением…
— К патеру Рангони или кому-нибудь из краковских прелатов?
— Ни в коем случае. Они послужат простыми передатчиками моих писем к его святейшеству.
— Что?! К его святейшеству Папе Римскому?
— Конечно. Только такое благословение и наставление пристало королевской особе.
— Это тебе так кажется в непомерной твоей гордыне!
— Непомерной гордыне? В моих бумагах лежит письменное благословение его святейшества. Он желает мне всяческого благополучия и готов разрешить любые мои сомнения.
— Это по меньшей мере невероятно. Кто тебе подсказал все это? Кто надоумил?
— Никто. Да я и не нуждаюсь в подобных подсказках. Королевское положение обязывает. А что касается рождения наследника, я настоятельно буду просить ясновельможного отца не касаться этой темы. Ребенок придет на свет тогда, когда на то будет Господне произволение обсуждать этот вопрос за пьяными застольями бессмысленно. Ясновельможный отец отлично знает, у царя Дмитрия сократились, но не прекратились совсем его болезненные припадки. Никто из врачей не может поручиться, как это отзовется на его способности оставить после себя наследника. Не исключено, что самым роковым образом. И что тогда? Ведь все обвинения лягут на царицу — не на царя. Рангони рассказывал, сколько выкидышей пережила сестра царя Бориса Годунова, нынешняя монахиня царица Арина. Младенцы не выживали, а Боярская дума, зная это, требовала развода с бесплодной супругой.
— Ты права, Марыню. Но что же тогда?
— Ничего. Я рожу сына.
— Ты хочешь сказать…
— Я ничего не хочу сказать. Ясновельможный отец может строить какие ему заблагорассудится догадки, но сын у меня будет. Или сначала дочь, но потом непременно сын. И совершенно неважно, на кого он будет походить.
— Что ж, мне остается только дать тебе свое родительское благословение. И задать один вопрос — почему ты даже не делаешь попыток познакомиться с русским языком. Тебе предстоит роль русской царицы, а это обязывает.
— Ясновельможный отец забывает, монархи не обязаны знать языка страны, где им предстоит царствовать. Разве из тех претендентов на польский престол, которых выбирали в первое и второе бескоролевье, был хоть один, кроме Стефана Батория, который разумел бы польский? В лучшем случае латынь, кроме своего родного. Принц Анжуйский вполне обходился французским, эрцгерцог Максимилиан немецким. Испанские принцессы спокойно уезжали в Англию. Почему Марина Мнишек должна представлять исключение? Да, кстати, последняя византийская принцесса, приехавшая в качестве супруги московского великого князя, Зоя Палеолог до конца своих дней, как утверждает Рангони, не понимала местного наречия. В конце концов, на нем общаются простолюдины — не более того. Я не буду забивать себе голову подобными глупостями. А во дворце все знают польский. В Москве так принято. А челядь я сохраню только нашу. Я никогда не поверю местным и не стану с ними общаться.
— Ты настоящая королева, ваше величество. И, пожалуй, это царю Дмитрию, а не Марине Мнишкувне повезло, вступая в этот царственный брак.
— Я тоже так думаю и надеюсь, царь Дмитрий оценит все выгоды и удобства нашего союза. А пока, ясновельможный отец, я прошу вас перестать бесконечно поднимать тосты за будущее и тем более за здоровье царицы Марины. Такая бурная радость ни к чему и может наводить московитов на разные невыгодные для нас мысли. Ясновельможного отца может только заботить судьба и удобство царицы Марины. Это главное, о чем следует помнить. Царица едет по своей державе!
— Ты стоишь десятка восточных мудрецов, Ян Бучиньский. Мне определенно повезло, что я имею такого превосходного секретаря.
— Благодаря вам, ваше величество. Может быть, ваше величество найдет возможным, кроме конфиденциальных услуг, найти для верного ему человека и какой-то достойный официальный статус.
— Тебе недостаточно, что ты во всякое время находишься при мне и знаешь все мелочи царской жизни, что я постоянно обращаюсь к тебе за более и менее значительными советами? А знаешь ли, как недовольна твоим присутствием царица-мать и все ее окружение? При каждом случае она старается мне внушить, что на твоем месте должен быть не только московит, но еще и один из моих родственников. Так всегда было принято в Московии.
— И вы склоняетесь к ее доказательствам?
— Конечно, нет. Но дать думские чины тебе, твоему брату?
— Что же в этом особенного, ваше величество? Ведь Боярская дума подчинена вам, а не вы Боярской думе. Разве слово царя не закон?
— Это ты читал мне слова какого-то, если не ошибаюсь, английского сочинителя: «Стать королем — ничто, им нужно прочно стать». Вот тогда-то и вы с братом, и Слонский получите все, что заслужили.
— Значит, нет, ваше величество.
— Я не говорю — нет. Я говорю — пока нет. Если бы ты понимал русскую речь и все доводы, которые приводят бояре по поводу еретиков и иноземцев! Поэтому мне пришлось ввести в думе чин мечника — носителя царского меча и назначить им Михайлу Скопина-Шуйского. Несмотря на его двадцать лет…
— Это правда, Янек? Пан Адам Вишневецкий…
— В Москве, ваше-величество.
— Какая неслыханная дерзость! Он даже не соизволил заручиться моим согласием на этот приезд!
— Это было бы не в его характере, ваше величество.
— Ясновельможный пан забывается. Явиться во дворец московского царя без приглашения!
— И достаточно настойчиво добиваться аудиенции.
— Настойчиво, для Вишневецкого, значит, с криками и шумом.
— Именно так, ваше величество. Если бы не казаки, которые охраняют вас, он бы ворвался в царские покои.
— Ты думаешь, жолнежи…
— Они бы просто растерялись. К тому же пан Вишневецкий знает секреты обращения с ними. А они знают, что им придется возвращаться в Край и, не исключено, на его земли.
— А казаки, наоборот, наверно, захотели проучить ясновельможного пана. От них можно и этого ожидать.
— Ваше величество, они были настолько пьяны, что вряд ли толком понимали, кого вытолкали взашей. Пан Вишневецкий надолго запомнит московский прием. И тем не менее — тем не менее, осмелюсь заметить вашему величеству, разговор с паном Вишневецким неизбежен.
— Он приехал с новостями из Самбора? От Мнишков?
— Нет, его привела страсть к деньгам.
— К деньгам? Ничего не понимаю. Я ничего ему не должен.
— Пан Вишневецкий утверждает, что тем не менее он истратил на нужды вашего величества несколько тысяч собственных рублей.
— Каким образом? Это полная несуразность. Я вообще не стану объясняться с ним на подобную тему. Что это за торговля!
— К сожалению, он не только не первый, ваше величество. Скорее всего и не последний. Мухи всегда слетаются на запах меда.
— Навозные мухи.
— Всякие. Но пан Вишневецкий обладает определенным влиянием в Крае, и ссора с ним может повредить отношениям двух держав.
— Ты становишься дипломатом, Бучиньский. Или — или Вишневецкий нашел путь к твоему сердцу.
— Он мне глубоко безразличен, ваше величество. И именно поэтому мне кажется, что существует способ избавить вас от назойливых и необоснованных притязаний.
— Какой же? При настырности ясновельможного пана и его вечно худом кармане?
— Не соизволит ли ваше величество отослать пана Вишневецкого к боярам? Пусть он попытается им доказать свои права и что бы то ни было получить от них. В отказе можно не сомневаться, а у вашего величества будет основание развести руками.
— Няню! Пестунка моя! Что это — уже запрягают?
— Запрягают, горлиночка моя, давно запрягают.
— Что ж не будила раньше? Как это я так заспалась?
— Какой же грех в том, Марыню. Сон человеку — лучший друг. Лучшего не бывает. Он и свой срок знает. Спишь, значит, так и надо.
— Какое надо! Москва же ведь скоро. Конец пути нашему.
— Говорят, скоро.