Полина Белая, встретившись с Васей на рынке, назначила ему свидание.
Вася пришел, посидел, попил чаю, послушал патефон с единственной пластинкой «У самовара я и моя Маша», попел вместе с девушками.
— Вася, ты нам нужен, — прямо сказала Полина Белая.
— В женихи, что ли?
— Это само собой. Но и для дела нужен. Для борьбы с захватчиками.
Вася встал, оглядел девушек серьезным взглядом.
— Вы, что ли, придумали?
— Не мы, — сказала Полина Белая. — А кто — тебе пока знать не положено...
— Что от меня требуется?
— Списки предателей. И неплохо бы тебе к Беляеву в охранники...
Беляев был главой Дновско-Порховского уезда.
Задание Вася Троянов выполнил.
— Давайте мне настоящее дело, — просил он. — Я все могу.
— Пока ничего не нужно, — сказала Полина Белая. — Ты пока смотри, слушай и нам обо всем докладывай...
И Вася Троянов начал работать на Железняка. Беляев негодовал и терялся в догадках: все его операции против партизан и подпольщиков неизменно проваливались. Каратели прибывали в указанные им места, когда партизан и след простыл. Зато сами партизаны действовали безошибочно. За короткий срок в Порхове и Дно были проведены крупные диверсии: выведены из строя овчинношубный завод, баня, водокачка. А когда появились маломагнитные мины, начали пылать цистерны с горючим, взлетали на воздух мосты.
Беляев организовал слежку за своими подчиненными, за своей охраной.
Тогда Железняк решил убрать этого матерого предателя. Операция была тщательно и хитро продумана. Ликвидировать Беляева решили руками врагов. Так было проще и безопаснее.
Железняк написал ему письмо, в котором благодарил за якобы оказанные партизанам услуги. Письмо это через Васю Троянова подбросили в гестапо.
Утром всех в уезде потрясла новость. Гестапо арестовало Беляева. В тот же день подорвался на мине состав с солдатами.
13. ЗАОЧНАЯ ДУЭЛЬ
Полина Черная вернулась из Пскова раньше срока. Глаза ввалились, лицо бледное.
— Нинку забрали прошлой ночью...
Она опустилась на лавку и долго смотрела в подслеповатое окошечко землянки. Железняк позвал ординарца:
— Ужин сообрази.
— Не хочу, — отказалась Полина. — И я еле выбралась. Теперь всюду двойные заслоны: немцы и полицаи.
Для Железняка эта новость была не совсем неожиданной. Он понимал, что против него работает вражеская контрразведка. Вот и первые тому доказательства. Заочный, так сказать, привет от майора Руста.
Железняк никогда не видел Руста, но знал его так, будто прожил с ним всю жизнь. Это был враг опытный, хитрый и тонкий. Арест Нинки совпал с провалом операции на железной дороге. Минеры, вышедшие на эту операцию, натолкнулись на карателей.
Кто же их предупредил?
И новый провал. Группа, выехавшая на поимку старшины Сошихинского района, неожиданно нарвалась на засаду. Двое были ранены, один убит.
Кто выдал эту группу?
Железняк наносил и ответные удары. Вот его радиограмма Центру:
«Нами задержан бывший военнопленный Белитенко. На предварительном следствии разоблачен как крупный шпион, окончивший школу в г. Витенбурге. По его показаниям, в августе и сентябре школа выпустит еще сто человек, с засылкой в Ленинградскую и Смоленскую области».
14. «ЗОЛОТА́ ГОЛОВУШКА»
В бригаде Германа было несколько девушек по имени Зоя. Одну из них звали сначала «рыженькой», потому что волосы у нее были пшеничного цвета, а позже, после славных ее подвигов, стали любовно называть «Золота́ головушка».
В районе действия бригады находилось несколько подразделений власовцев. Было известно, что есть среди них немалое число людей, мечтающих повернуть оружие против немцев. Центр поставил задачу: всячески разлагать части власовцев, а тех, кто готов искупить свою вину, принимать в бригаду. Эту работу взвалила на свои хрупкие плечи Золота головушка. По совету Железняка она устроилась официанткой в столовую командного состава РОА — так называемой Русской Освободительной Армии. Золота головушка обладала даром быстро сходиться с людьми. Через несколько дней она уже знала многих офицеров по имени, знала, откуда они, каково их семейное положение и даже настроение.
Никто не мог заподозрить в этой девушке разведчицу. Многим она напоминала сестренку, многим дочку, с ней охотно разговаривали, расспрашивали и о себе рассказывали. Появились у нее друзья — Анатолий и Глеб. Точнее, подружился с ней Анатолий, а Глеб был его другом.
Анатолий, бывший младший лейтенант Советской Армии, был синеглазым, высоким, не по возрасту серьезным парнем. На эту серьезность и обратила внимание Золота головушка.
— Вы откуда, Анатолий?
— Из Омской области.
— Мы, значит, земляки! А я из Омска. На Лугу жила, за деревянным мостом...
Все свободное время они проводили теперь вместе, частенько бывал с ними и Глеб.
— Тоскуете, ребята? — как-то спросила Золота головушка.
Оба признались, что тоскуют по родным краям.
— Что же вы не воюете за них?
— Не моя воля, — вздохнул Анатолий.
— А вот и неправда! — воскликнула Золота головушка.
Друзья посмотрели на нее вопросительно. Но она ничего больше не прибавила.
Уходя из бригады, Золота головушка прихватила с собой несколько листовок и газету с рассказом Алексея Толстого «Русский характер». Рассказ этот ей самой нравился, сколько ни читала его, все плакала. «Вот бы показать его обоим, — думала Золота головушка. — Пусть бы почитали».
Однажды она натерла на кухне глаза луком и вышла к обеду. Все заметили покрасневшие ее глаза, стали расспрашивать, что случилось. Анатолий придержал за руку.
— Да так... Рассказик один прочитала...
— Дай и нам.
Газету она обработала, срезав число, иначе поймут, что вышла она совсем недавно, и начнут доискиваться — кто принес? Отдала ее Анатолию, а у самой сердце колотится.
После работы, как всегда, Анатолий и Глеб пошли ее провожать. У калитки Анатолий сказал:
— Все понятно, девочка.
— Что понятно?
— Если знаешь выход — подскажи. Не выдадим.
— Это точно, — подтвердил Глеб. — Сами ищем выход, да не можем связаться с нужными людьми...
Таиться больше не имело смысла.
— Хорошо, — согласилась Золота головушка. — Только действовать не в одиночку. Людей нужно готовить. А пойти можно к партизанам. Я подскажу, куда и когда двигаться.
Вскоре с помощью Анатолия и Глеба были подготовлены к уходу в партизаны семьдесят человек.
Золота головушка выхлопотала отпуск на два дня «ввиду болезни матери», вышла на связь с Железняком. Был разработан маршрут, и вся группа благополучно выведена в Громулинские леса. Власовцы всполошились, усиленно заработало гестапо. Но все усилия отыскать виновных успеха не имели. Через месяц уже триста человек во главе с Анатолием и Глебом, прихватив оружие, ушли в лес. Перед уходом Анатолий оставил в казарме листок:
«С оружием — к партизанам!»
15. ПОЧТАЛЬОНША
Каратели напали на партизанскую базу. Знали о ней немногие. Кто-то, значит, работал на немцев. Кого-то прихватил на крючок майор Руст.
Но кто? Железняк ломал голову и не мог найти ответа.
— К вам Роза, — доложил ординарец.
Вошла Роза. На лице всегдашняя полуулыбка. Собственно, она не улыбалась, просто у нее верхняя губа была вздернута, видны зубы, и казалось, что улыбается.
Роза была выброшена в тыл с полгода назад. Вначале куда-то пропала, и Железняк решил: нарвалась на немцев. Потом нашлась, рассказала, что схватили ее полицаи, но она их обманула и даже устроилась паспортисткой в Порхове, в волостном управлении. Приносила она надежные сведения. Железняк вначале придирчиво проверял, потом перестал — данные всегда были точными. И сейчас Роза явилась с важными сведениями.
— Добро, — поблагодарил Железняк. — Только не исчезай опять надолго.
В дверях Роза столкнулась с ординарцем.
— Почтальонша пришла, — доложил Горбунов.
— Давай, давай, — обрадовался Железняк.
Почтальоншей называли Марию Арсентьевну Хрусталеву. Она и впрямь работала у немцев почтальоном. «По совместительству» была и партизанской связной, тем более, что передвигаться по району могла беспрепятственно.
Неспокойно было на душе у Маруси Хрусталевой. Никогда ничего не боялась, и вдруг...
И вдруг вышло такое:
— Стой! Как раз тебя-то и поджидаем. — Это случилось под Порховом. Вышли из-за угла двое, нездешние, морды жирные, аж лоснятся.
— Почтальон я. Вот мои документы.
— Двигай. А ну!
Толкнули Марусю прикладом и на документы смотреть не стали.
«Кто-то предал!» — всю дорогу думала Маруся. Сомнений у нее не было: схватить могли только по доносу.
Привели ее в Порхов, в гестапо. В кабинет вошел начальник, уставился на Марусю бесцветными глазами:
— Партизанка?
— Нет, я не партизанка...
— На связи состоишь?
— Ага, на связи. Я — почтальонша.
Маруся разыгрывала простушку. Майор ее прервал:
— Ви ни есть связь...
И махнул рукой. Повели Марусю по темным коридорам, втолкнули в камеру. Решила: ни слова правды, притворяться, разыгрывать дурочку или молчать. «А если они всё знают?..» Забылась только под утро. Подняла голову, рядом кто-то лежит.
— Кто здесь?
— Не спится тебе? Мне тоже.
Лицо было незнакомое. Рот треугольником, будто улыбается, а глаза серьезные.
— За что тебя? — спросила незнакомка.
— Перепутали с кем-то. Почтальонша я...
Незнакомка вроде опять улыбнулась, не поверила. А Марусю кольнуло: «Неспроста она, неспроста здесь».
— Как хочешь думай, — перепутали и все.
Каждый день ее вызывали на допросы, но не били, не пытали, требовали назвать сообщников, и каждый раз, когда она возвращалась в камеру, незнакомка спрашивала:
— Ну что? Да ты говори, меня ж тоже вызывают. Посоветуй.
— Что вы, тетечка. Куда мне до вас. Вы городская, образованная...
— Не придуривайся! — крикнула незнакомка.
— А что говорить-то, — прикинулась Маруся. — Говорить-то могу, да все не по делу. Есть вот у меня один знакомый в Требёхе.
Маруся вспомнила, что как раз в Требёхе появился предатель, родственник старосты. Староста сам ничего мужик, а родственник на своих доносит. Незнакомка ночью исчезла. А Марусю на утро — в закрытую черную машину.
— В Требёху, — приказал офицер.
Ехала Маруся, и сердце замирало. «Что-то будет? А вдруг староста за родственничка заступится?» Неожиданно машина остановилась. Не слышно было ничего, только под потолком гудела муха. Потом открылась дверь.
— Выходи.
Свет полоснул Марусю по глазам, и она невольно зажмурилась. «Расстреливать привезли», — мелькнула догадка. Ноги сделались ватными, непослушными, будто чужие.
— Быстрей, — поторапливал солдат.
Как ей удалось вырваться, она и сама не знает... Выручили прибрежные камыши. Кинулась в их чащу, вдогонку стреляли, а она бежала, не чуя под собой ног. Партизаны привели ее прямо к Железняку.
— Ты откуда такая встрепанная?
— Попить дайте. Напилась — стало легче.
— Что случилось?
— От смерти едва спаслась... — И Маруся рассказала обо всем, что пережила за эту неделю.
На следующий день она ворвалась к Железняку сама не своя.
— Она! — крикнула Маруся с порога. — В лагере нашем...
— Кто?
— Та самая. Рот треугольничком... Все выведывала, все подделывалась, когда в камере вместе сидели...
Через несколько минут Роза стояла перед Железняком.
— Вы еще здесь, оказывается?
— Да, задержалась.
— Ну что ж, рассказывайте... На подсадке, значит, работаете?
— Что вы говорите? Я ничего не понимаю...
Железняк сделал знак ординарцу. Вошла почтальонша. Роза вскрикнула и сразу обмякла.
— Вот и кончена игра, — сказал Железняк. — Теперь слушаю вас.
Запираться не имело смысла. И Роза все рассказала. Оказывается, при выброске она действительно попала к немцам и, спасая свою шкуру, согласилась на них работать. Это она выдавала разведчиков, это она навела карателей на партизанскую базу. И никто бы не знал об этом, не встреться предательница с почтальоншей.
16. ПЕСНЯ НЕ УМИРАЕТ
Полина Черная шла быстро. До захода солнца нужно было выйти из города. У шлагбаума опять стояла толпа. Проверяли документы. Маячила опять фигура Фрица.
— Платточек! — увидев ее, закричал немец.
Всегда, проходя шлагбаум, она пела. Фриц и другие немцы слушали. И всегда на ее песни собиралась толпа.
На этот раз что-то случилось. Фриц, не дойдя до нее, выхватил из кобуры пистолет. И за спиной у нее оказались двое с автоматами.
— Хенде хох! — Фриц вырвал у нее сумку.
Полину прикладами подтолкнули к черной машине, и не успела она опомниться, дверца захлопнулась.
Бросили ее в темную камеру. Со свету она не могла разглядеть, кто с ней рядом, только чувствовала, что кто-то есть.
— И тебя взяли?
Голос был знакомый, а лица она не узнала. Лицо было чужим, неузнаваемо распухшим.
— Это я, Раечка. Неужели не узнаешь?
— А Нина где? Ведь ее схватили?
— Нинка сбежала. Обхитрила их...
Раечке сделалось плохо, и Полине пришлось за нею ухаживать. Ей и самой было нехорошо, ее тоже били, но Раечке было совсем худо. Ночью она пришла в себя, зашептала:
— Из-за меня все получилось... Я проговорилась по пьянке...
Полина невольно отодвинулась.
— Правильно, — простонала Раечка. — Меня ненавидеть надо...
Каждую ночь Полину вызывали на допросы, пытали, подвешивали к потолку за косу. Она ничего не сказала. Потом ее оставили в покое, как будто забыли, даже пищу не приносили. Она лежала и старалась не двигаться, потому что каждое движение вызывало боль.
Неожиданно заскрипели двери.
— Поднимайтесь!
Подталкивая прикладами, их повели к машине, втолкнули в кузов. Там уже сидело двое — седой как лунь старичок и заросший черной бородой парень. Лица обоих были знакомы Полине, и в то же время как бы незнакомы — опухшие, страшные, в кровоподтеках. Старичок поддерживал сломанную на допросах руку.
Машину окружили мотоциклисты, и они поехали. Когда машина остановилась и их всех вывели, Полина все поняла.
Находились они на городской площади, у виселиц. Кругом вооруженные немцы, а за ними толпа. И гробовое молчание. Сотни людей, согнанных на площадь, стояли молча.
Полина посмотрела на своих товарищей. Впервые разглядела страшное лицо Раечки, не лицо, а сплошной кровоподтек. Это особенно бросалось в глаза, потому что рядом с Раечкой стоял румяный, сытый немец. Пошел дождь. Капельки его приятно освежали кожу. И Полине вдруг показалось, что все это — виселицы, румяный немец, безмолвная тишина на площади — все это сон. Сейчас она проснется, и все будет хорошо. Засияет солнце. Послышится родная русская речь. Ей развяжут руки, и она побежит по знакомым улицам Пскова. Не может ведь она умереть, еще не пожив как следует.
Рядом о чем-то заговорили немцы, и тотчас отчаянно взвизгнула Раечка.
— Перестань, — сказала Полина. — Возьми себя в руки.
Их подвели к открытому грузовику, неизвестно когда очутившемуся под виселицей,- велели подняться в кузов. Появился немецкий офицер в пенсне и какой-то тип с продолговатой, похожей на дыню, головой. Офицер читал по-немецки, а тип переводил. Полина его не слушала. Она вглядывалась в толпу, стараясь увидеть знакомых людей.
Наконец чтение кончилось. Наступила страшная пауза, и в тишине Полина уловила вздох толпы. Тотчас засуетился розовощекий. Подошел к седому старичку. И как только подошел к нему, старичок отчетливо произнес:
— Звери вы, звери...
Последней была очередь Полины. Она хотела взглянуть в глаза розовощекому, но палач отвел их в сторону и накинул веревку. В петлю попала коса, и Полина привычным движением хотела забросить ее за спину. Коса не послушалась. Розовощекий уловил ее жест и выбросил косу из петли. Полина вдруг поняла: это конец. И сами по себе, как протест, из горла вырвались последние слова:
— Прощайте, товарищи! Да здравствует...
Толпа колыхнулась.
Полина уже не слышала, как из-за домов затрещали выстрелы, как ворвались на площадь партизаны.
17. ПЛАМЯ
— Пожар! Пожар!
Фашисты оцепили площадь. Горела биржа труда. Ненавистное всему городу здание.
С первых дней Железняк и его группа многое делали, чтобы спасти советских людей от угона в фашистское рабство. Поначалу немцы осторожничали, маскировались, добиваясь регистрации всего взрослого населения. Немногие шли к ним на службу. Тогда они начали прижимать голодом и страхом. Создали специальные рабочие батальоны, принудили людей идти на заводы, на железную дорогу, на торфоразработки. Потом стали отправлять молодежь в Германию.
Еще перед уходом в Громулинские леса Железняк провел предварительную работу. Организовал через своих людей боевые группы сопротивления, во главе поставил надежных парней. В одной из деревень такую группу возглавлял Михайлов.
— Сила-парень, — говорили о нем. — Кулаком гвоздь в доску заколачивает.
Железняк пригласил Михайлова к себе.
— Назначаю тебя старшим. Чтобы на немцев не работать никому, понятно?
— Оружия бы нам...
— Оружие доставайте сами.
Что было делать? У партизан в то время лишнего оружия не водилось. Позже, когда оно было добыто в боях, эти группы влились в бригаду и неплохо воевали против захватчиков.
Необходимо было направить своих людей на биржу груда. Но как их там устроить? Кандидаты проходили строгую проверку: через полицию и гестапо. За всеми, кто там служил, был установлен контроль, проверялся каждый шаг.
— Неужели не найдется патриота, который уже служит на бирже и согласен нам помочь? — спросил Железняк Нину Парину.
— Найдется, — как всегда решительно сказала она.
Нина знала город, земляков своих, и ее хорошо знали люди. Кто же там работает, на этой бирже труда? Оказалось, Дмитриев. Нина вместе с ним училась в школе.
Встретились они по случаю дня рождения. Нинке пришлось специально доставать самогонку. Пришли школьные подруги. Собралось почти полкласса.
— Как на восьмое марта! — воскликнул Дмитриев, входя в комнату. — Одни девчонки...
Пели песни, вспоминали школу. У всех было довольно грустное настроение.
Нинка буквально напросилась проводить Дмитриева до дому. По дороге сказала:
— Слушай, достань мне справку с биржи. Очень нужно...
Дмитриев долго не отвечал, все смотрел на небо, словно угадывал, не будет ли дождя. Потом положил свои большие руки ей на плечи, произнес тихо:
— Достану.
С этого и началось. Дмитриев стал снабжать чекистов бланками документов, дающих освобождение от трудовой повинности, своевременно сообщал о предстоящих мобилизациях.
Гестапо занялось биржей. Майор Руст самолично проверял служащих.
«Что делать?» — запросил Дмитриев.
«Сжечь биржу», — пришел ответ от Железняка.
Дмитриев стал готовиться к выполнению приказа. Нужно было достать горючее, принести его в здание, заминировать выходы, чтобы никто не смог помешать пожару, выбрать удобный момент для поджога. Гестапо свирепствовало. Нужно было спешить.
Он завел себе сапоги с широкими голенищами. В них проносил плоские бутылочки с бензином. Его помощница Егорова маломагнитную мину пронесла в шляпе с глубоким дном.
Наконец все было подготовлено. Оставалось выбрать удобный момент. Но его-то как раз и трудно было выбрать. Приходили все служащие к определенному часу, уходили одновременно, а если и оставался кто-то, непременно находился под приглядом немцев. А тут нужно было остаться одному. Дмитриев извелся в ожидании.
В один из дней обер-лейтенант Фогель приказал служащим:
— Всем на проверку! Быстро! Момент!
«Вот оно», — сказал себе Дмитриев, ощущая во всем теле незнакомый доселе озноб. Поманил глазами Егорову, в коридоре успел шепнуть:
— Мину ставь у входа за батарею. И уходи. Слышишь, уходи!
Сам свернул в туалет. Слышал, как постепенно затихают шаги, как все уходят. Теперь нужно было незаметно вернуться, достать бензин, облить бумаги, поджечь и скрыться через запасной ход.
Действовал он быстро, но ему все казалось, что медленно, и он торопил себя. Облил бензином бумаги в своей, в соседних комнатах, поднялся на второй этаж и там облил шкафы. Одна из бутылочек соскользнула со стола на пол. Дмитриев вздрогнул, притаился. Ему почудилось, что часовой у входа услышал стук.
Прошла минута, другая. Все было спокойно. Теперь оставалось поджечь бумаги и бежать. Щелкнул зажигалкой, вспыхнул огонек. Прикрывая его ладонью, побежал по комнатам, начал поджигать бумаги, столы, шкафы. Все, к чему он прикасался, моментально вспыхивало. Только теперь он почувствовал, как во всем здании пахнет бензином.
Он еще успел подбежать к своему столу, выдернуть из-за бумаг мину, и тут послышались шаги.
Он помчался по коридору, на ходу нацеливая стрелку мины на самое короткое время действия. В этот миг за его спиной послышался взрыв. «Молодец, Егорова!» — одобрил он про себя и, швырнув мину, выскочил во двор, перемахнул через забор.
Здание ненавистной биржи было в огне. И ветер трепал пламя, раздувая его еще сильнее.
18. ДО ПОЛНОЙ ПОБЕДЫ
Из боевого донесения:
«С мая по декабрь 1943 года:
1. Перехвачены каналы засылки агентов псковского гестапо в партизанскую бригаду под видом членов «советского подполья».
2. Контролировались дороги:
Псков — Луга — Ленинград
Псков — Порхов — Старая Русса
Псков — Остров
Остров — Порхов — Дно.
3. Совершено пятнадцать диверсионных актов на железных дорогах, сожжено восемь складов с горючим.
4. За счет разложения подразделений РОА партизанская бригада пополнилась на две тысячи человек».
Шла жестокая борьба. Гестапо ставило преграды на пути чекистов, готовило сотни ловушек, подсылало в бригаду своих агентов. Железняк и его люди быстро распознавали предателей.
Погибли в немецких застенках сестры Тахватулины, повар псковского ресторана Дмитриев, смелый разведчик Ураган, геройский старик дядя Вася. В боях были убиты боевой чекист Пушкин, разведчик Тимоненко.
На место погибших вставали новые бойцы. Борьба продолжалась. Она продолжалась до полной победы. И в этой замечательной победе, в ее торжестве есть немалая доля чекистов, известных и безвестных героев.
Слава им!
ВЛАДИМИР ДРУЖИНИН
ЧЕЛОВЕК И ЕГО ИМЯ
Имен в этой повести много. В захваченной фашистами Риге, в концлагере, был военнопленный, который значился по спискам Никулиным, офицером из триста восьмого стройбата.
В кадрах абвера — гитлеровской военной разведки — состоял агент Давыдов. Агент отличной репутации, награжденный за успехи бронзовой медалью.
Из осажденного Ленинграда за линию фронта ушел разведчик по кличке Пограничник. Он получил от советского командования задание большой важности.
Кто зашифрован под этой кличкой, знали немногие.
Есть и другие имена в этой повести о событиях войны. Имен больше, чем людей. В тайной борьбе нельзя доверяться именам, — ведь бывает, что их несколько, а человек один. Но каждое имя — реальная сила. С ней считаются, ее свято берегут или стараются уничтожить.
Имя может пережить человека, остаться в строю, а может и исчезнуть. В донесениях, помеченных «секретно», появляется новое имя, новая роль.
В сущности, у разведчика может быть и сто имен, и тысяча, ибо тайный воин гигантски силен. На весах войны он иногда равен дивизии и армии.
В этом вы убедитесь сами...
Только теперь настала пора раскрыть все клички, все псевдонимы и поведать о замечательном подвиге чекиста.
НИКУЛИН
— Значит, Никулин?
Человек на госпитальной койке медленно поворачивается. Рука и ноги у него забинтованы.
Никулин, — мы будем называть его так, как он сам себя называет, — положил за правило с ответом не спешить. Никогда не спешить. Сперва надо поглядеть на того, кто спрашивает, уловить его намерения.
Шебякин сидит на краешке койки, от него слегка несет спиртным. В назойливых глазах тонет, ускользает усмешка. Ясно одно — он узнал...
Никулин заметил его еще вчера. Шебякин стоял за порогом, дверь была открыта настежь. Тогда, наверное, и узнал... Шебякин разговаривал с санитаром, но раза два скользнул взглядом по койкам. Что ему здесь нужно? Разгуливает свободно, сапоги на нем новенькие, шевровые, прямо со склада, — стало быть, перекинулся к немцам, на службе у них.
— Да, Никулин. Я самый и есть.
Ну, что же ты сидишь? Беги к своим хозяевам! Заработаешь еще на выпивку, подлец! Верно, для того и шныряешь тут, по лагерю.
Шебякин не двигается.
— Никулин так Никулин...
Тон наигранно-равнодушный. Усмешка то прячется, то показывается опять. Странная усмешка, осторожная какая-то, пожалуй, даже пугливая...
— Ну, я Никулин. А ты кто?
Усмешка исчезла, лицо Шебякина отвердело.
— Я Савельев, — произнес он тихо, кося глазами в сторону.
— Понятно.
Стало быть, Савельев... Тоже под чужим именем, тоже скрывается. Впрочем, что ему скрывать? Был офицером в соседней воинской части, любитель выпить в тесной, не слишком шумной мужской компании, при закрытых окнах. Вообще служил незаметно, развлекался втихомолку, в узком кругу приятелей. Это, кажется, все, что приходит на память. Знакомство было шапочное — иногда, козырнув друг другу, справлялись о здоровье, а чаще расходились молча. Шебякин всегда как-то торопился.
Значит, Шебякина здесь нет. Есть Савельев и Никулин.
— Ты когда попал?
— В июле.
Смертельно жаркий, душный был день. Смертельно долгий, вобравший в себя и то, что произошло, и то, что мерещилось тогда в тяжком полубреду от ран, от свирепого июльского зноя, от жажды. День последнего боя и плена. Рыжий обер-лейтенант тыкал рукояткой пистолета в грудь, спрашивал, как зовут, звание, из какой части. Пожалуй, хорошо, что тыкал. Иначе, чего доброго, с губ сорвалось бы настоящее имя. Боль шла волнами по всему телу, ноги онемели, накатывалось забытье. Никулин — сосед по квартире. Фамилия короткая, простая, она почему-то всегда нравилась. Другую, посложнее, вряд ли удалось бы и выговорить.
Так появился, попал в списки пленных Никулин Николай Константинович. Теперь он уже свыкся с новым именем. Так и следовало себя назвать. Никулиных много. Да, триста восьмой стройбат. Не станут немцы искать этот батальон из-за него, затерянного в массе пленных, дознаваться, есть ли такой батальон, был ли там начальником штаба Никулин. Батальон, может, и был. И вполне мог исчезнуть, рассеяться на дорогах войны.
До сих пор все складывалось удачно. Но вот теперь в лагере враг, предатель, который знает твое настоящее имя, звание, прежнюю должность. Сейчас руки у него связаны. Он боится за себя. Но очень-то уверенным быть нельзя...
Надо будет сказать о нем друзьям. Санитару Морозову, майору Дудину.
Шебякин не уходит. Почему? Что ему еще нужно?
— А тебя неплохо устроили.
Опять мелькнула и погасла острая, недобрая усмешка. Ну устроили! Дальше что? К чему он ведет?
— Лежишь, как барин, лечат тебя... Чай тебе подают...
— Ты, по-моему, лучше устроен, — отвечает Никулин, — лучше моего, я вижу.
Не очень-то легко произнести это без ярости.
Шебякин дернулся.
— Навоевались, — выдавил он зло. — Хватит! Или ты не навоевался еще?
Он мерзко кривит губы.
Никулин насмотрелся на всяких людей. Пора бы привыкнуть. Чем так взволновал его Шебякин? Одним предателем больше... Но ведь он же служил с ним рядом, козырял, жал руку. Выполнял приказы, жил по уставу, ничего дурного за ним, как будто, не знали.
— Смеешься, что ли? Какой я воин! Едва хожу. Ковыляю до двери и обратно.
— Неважнец, — кивает Шебякин. — А то и для тебя нашлось бы занятие. Я потолковал бы кое с кем...
— О чем же?
— Ладно, отставим... Ковыляй пока!
Он встал. Продавленная, хлипкая койка словно вздохнула, избавившись от него.
Следовательно, обещаешь протекцию? Покровитель какой явился! С чего бы это? Со страху, что ли?
Но черт его ведает, он все-таки может напакостить. Страх — плохая гарантия. Всего можно ждать. Никулин восстанавливает разговор в уме, слово в слово. Похоже, ничего лишнего не слетело с языка. А вот он, бывший Шебякин, показал себя в достаточной мере.
Что ж, надо надеяться — пронесло... Самое опасное — удариться в панику. Может быть, глупо полагаться на предчувствие, верить в счастливую звезду, что ли... Наверное, не по-марксистски! Но что поделаешь, коли верится. Отчего, с каких пор? Никулин не может сказать точно. Видимо, с самого начала войны. Ведь взял же он с собой ключ от квартиры, когда ушел воевать, запер дверь и сунул в карман, уверен был, что скоро вернется. Потерялся тот ключик. Лежит в лесу, в том лесу, где вырывались из окружения...
Он мог бы истечь кровью. Мог бы схватить гангрену, — раны загноились. Раны были тяжелые, в обе ноги и в руку. Редкая удача спасла ему жизнь. До сих пор везет ему. Поразительно везет! Тьфу, чтоб не сглазить, как говорится...
Никулин перевернулся на бок и застонал, — надавил на руку, на больное место. «Устроили», — вспомнилось вдруг и неприятно кольнуло. Да, устроили. Опять удача. Теперь таких раненых, как он, немцы попросту добивают. Когда он прибыл сюда, лагерь был еще новенький, а в лазарете еще пахло свежим сеном. Кто-то где-то распорядился направить Никулина в лазарет. Немцы аккуратны, приказ не затерялся...
Теперь жутко что творится. Те, кого гоняют за проволоку, на работы, рассказывают. Прибывает эшелон с пленными. Его отводят на боковой путь, не доезжая Риги, и солдатня выталкивает людей из вагонов. Спрессованную человеческую массу, живых и мертвых, задохнувшихся или умерших от ран, умерших стоя. Слабых, не способных двигаться, тут же приканчивают.
В Риге есть журналисты из нейтральных стран. Их, разумеется, к эшелону не допускают. Видеть им такое не полагается. Им демонстрируют лагерный лазарет. Вот, мол, любуйтесь! Арийцы гуманно относятся к побежденным. Фашистские зверства? Ложь, выдумка коммунистов!
Да, так вот и устроили, лечат пленного, назвавшего себя Никулиным.
А если все-таки выяснится, что нет Никулина, нет и не было триста восьмого стройбата...
Что будет тогда, гадать незачем. На соседней койке лежал харьковчанин Коля. Шрапнель избороздила ему спину, раны заживали трудно. Никулин видел, как Колю стащили с койки, как били его по спине, потом вывели. Колю расстреляли. Он был политруком роты. Выдала его одна сволочь. Никулин запомнил его — красивый ладный парень, сохранивший и в лагере признаки молодцеватой выправки. Как, по какому признаку распознать предателя? Нет, лжет пословица, не метит бог шельму...
Никулину пока что везет. Надо же было застать в лазарете не кого иного, как фельдшера Морозова, бывшего сослуживца. Встреча сперва испугала, а оказалась счастливой.