VII
– Вы хотите сказать, что находитесь с ним в связи?
Песнь о диких зверях
– Вы все равно это узнали бы. Уверена, что скоро об этом заговорят.
1
– Часто это случалось?
Перед окнами квартиры Мари в Париже росли деревья.
– Нередко.
– Где?
Бланш спалось все хуже, не давала покоя боль, чаще всего подступавшая перед рассветом, но тогда можно было смотреть в окно, наблюдая за тем, как постепенно светает, и видеть, как проступают стволы, потом тени, в которых угадывались кроны деревьев, потом появляются листья. Прямо как по дороге к берегу реки. Как и прежде, лучшие мгновения наступали, когда Бланш была уже почти у цели. В воде обязательно будет стоять загорелый, обнаженный до пояса юноша, и когда он обернется, она обнаружит, что у него лицо Шарко и что она знала об этом всегда.
Мегрэ было важно это знать. Когда Омер Калас отсутствовал, посетителей должна была обслуживать его жена. Комиссар взглянул вверх. Могла ли она слышать из комнаты на втором этаже, как отворяется и затворяется дверь?
Выводы свои она аккуратно записывала печатными буквами. Слова становились почти объемными, — никаких сомнений, она словно бы решилась на что-то, на что ранее не отваживалась. Или взывала о помощи. Как нам пережить любовь. Как мы смогли бы жить без любви. Об этом следовало непременно рассказать Мари. Бланш была почти уверена, но прежде должна была во всем разобраться сама.
Все с тем же безразличием она показала глазами на полуоткрытую дверь в глубине зала.
Я всегда буду рядом с тобой. Чувство, что человек без благодетеля всегда живет под стеклянным колпаком, отчаянно царапает ногтями по стеклу, так и не выбираясь наружу. И вдруг там оказывается кто-то еще.
– Там?
И кто-то шепчет: я всегда буду рядом с тобой.
– Да.
Мари спросила, почему Бланш иногда кажется, что Шарко убила именно она. Потому, ответила та, что когда я вслед за ним миновала деревья. И мы встретилась на берегу реки. И когда он понял, что я люблю его. Он оказался не в силах бороться с темнотой. Если ты делишься своей темнотой с тем, кого любишь, иногда возникает столь сильный свет, что он убивает.
– Вас никогда не заставали врасплох?
Тебе следовало бы знать, Мари! Ты ведь уже видела этот смертельный голубой свет!
– Не Омер.
Неужели это любовь? — спросила Мари.
– А кто?
2
– Один посетитель, у которого были ботинки на каучуке. Он не увидел никого в зале и пошел на кухню.
Бланш дважды пишет в «Книге вопросов» о поворотном моменте. Во второй раз ей уже все ясно.
– Он сказал что-либо?
И тогда ее вводный вопрос звучит:
Когда у меня появилось объяснение крушению Мари? (в первый раз она пользуется несколько расплывчатым словом «дилемма»). Речь идет о краже письма из Ларкуэ. Бланш, вероятно, в конце концов осознала ее последствия.
– Он засмеялся.
И снова описание той кошмарной ночи.
– Он не говорил об этом Омеру?
Мари ворвалась ко мне в комнату и бросилась на колени возле моего ящика, ее лицо было мертвенно-бледным, волосы растрепаны, она воплощала величайшее отчаяние и изнеможение, но на лице у нее была написана такая неприступность и замкнутость, что мне захотелось, чтобы она заплакала, хоть она и сказала, что не может. В их общую с Полем квартирку вломились, и кто-то выкрал письма, которые Мари писала Полю. Самое ужасное, что среди них было и то длинное письмо, которое она написала в августе 1910 года из Ларкуэ. Я спросила, почему именно это письмо представляет такую большую опасность, она ответила: его не следовало писать. Почему же ты тогда написала, спросила я, всему виной любовь, ответила она.
– Нет.
– Он приходил снова?
Все, казалось, знали, но это не было достоянием общественности.
Этот вопрос возник интуитивно.
И вот стало.
– Он часто приходил еще? – настаивал он.
3 ноября 1911 года завершился Сольвей-конгресс. Мари и Поль принимали в нем участие, Мари вступила там в бурный спор с Резерфордом о свойствах бета-распада, а Эйнштейн написал в письме Генриху Цангеру, что во время конгресса интенсивно общался с Мари и Полем и что «они — действительно очаровательные люди, а мадам Кюри даже пообещала приехать навестить меня вместе с дочерьми». Эйнштейн описывает также свое восхищение «страстностью и блистательным умом» Мари, — а на следующий день после закрытия конгресса, 4 ноября 1911 года, жизнь Мари рушится, и в дальнейшем она уже никогда больше не сможет заниматься наукой.
– Раза два-три.
– Когда здесь был Антуан?
На первой странице газеты «Ле Журналь» в качестве главной новости сообщается, что Мари Склодовская-Кюри «разбила брак женатого мужчины». Приводится и ее фотография. Заголовок звучит: «Любовная история: мадам Кюри и профессор Ланжевен». Статья начинается словами: «Лучи радия разожгли своим загадочным голубым сиянием огонь в сердце одного из ученых, интенсивно изучавших его активность, а жена и дети ученого тем временем безутешно рыдают».
– Нет.
Этот загадочный голубой свет. Мари, Мари, вот и понеслось.
Было легко узнать, в кафе ли Антуан: ранее пяти часов он должен был оставлять перед дверью свой велосипед.
– Вы были одна?
Если находишься так высоко, падение оказывается глубоким и тяжелым.
– Да.
А это было падением, тут все, казалось, были единодушны. Даже Мари, упавшая в пылающий кратер любви и внезапно ощутившая боль. Столь несправедливую! несправедливую! Ведь она просто любила!
– Вам приходилось ходить с ним на кухню?
Но ведь были еще и дети. Чего им только не пришлось вынести! Подруги, школа, все то, что находилось вне ее контроля и ударяло по детям!
У Мегрэ было впечатление, что в ее глазах пробежала искра еле уловимой иронии. Не ошибся ли он?
Дети!
– К чему меня спрашивать, раз вы поняли? Она тоже поняла комиссара. Оба они, казалось, мыслили одинаково, точнее говоря, имели одинаковый жизненный опыт.
Не было ни одной газеты, не кипевшей яростью. «Ле Пти Журналь» полагала, что необходимо вновь вернуться к проигранным в свое время дебатам по поводу Дрейфуса: Мари ведь наверняка была еврейкой, и здесь существовала, пусть неявная, но несомненная связь. Французской семье угрожала еврейка и иностранка. Опять то же самое! как в армии! как в политике!
Это произошло так мгновенно, что секунду спустя комиссар поклялся бы, что это игра его воображения.
На большом развороте печатались интервью; утопавшая в слезах Жанна Ланжевен была застенчива и ненавидела публичность, но все-таки выслала к журналистам свою мать. Та дала подробную характеристику разрушительнице брака Мари Склодовской-Кюри: полька, лишенная женственности, интересующаяся лишь книгами, лабораторией и славой.
– Много было других? – спросил он тихо, словно по секрету.
– Несколько.
Все уважаемые газеты дружно осудили Мари, это произошло 6 ноября. 7 ноября — события следуют прямо одно за другим — агентство новостей «Рейтер» распространило телеграмму, сообщавшую, что Мари Кюри присудили Нобелевскую премию по химии за 1911 год.
Тогда, не меняя позы, не наклоняясь к ней, он задал последний вопрос:
Впервые Нобелевская премия присуждалась кому-либо во второй раз. Ни слова об этом событии во французской прессе. Позор! Позор, что безнравственная женщина разрушила французскую семью, и позор для Франции, что «французской» исследовательнице при таких прискорбных обстоятельствах присудили Нобелевскую премию!
– Почему?
О чем лучше было помалкивать.
На этот вопрос она ответила только неопределенным жестом. Она не принимала романтических поз, не создавала загадок вокруг своей особы. Мегрэ спросил у нее – почему, и если сам этого не понимал, ей нечего было ему объяснять. Будет ли она так же откровенно отвечать на вопросы о своем прошлом?
Он не мог это проверить теперь же: вернулся Лапуэнт. Отхлебнув глоток вина, инспектор начал:
Я должна бежать, сказала она Бланш в ту ночь. Мне надо исчезнуть вместе с детьми. С моего тела сорвали одежды, и я голой выставлена на всеобщее обозрение, позор!
– Есть один поезд на Пуатье по будним дням, в четыре сорок восемь. Комиссар вокзальной полиции уже опросил двух служащих, но они не видели никого, кто соответствовал бы названным приметам. Он будет продолжать поиски и сообщит вам результат. Однако считает, что надежнее было бы позвонить в Пуатье. Так как поезд делает по дороге несколько остановок и далее следует на юг, в Пуатье выходит меньше пассажиров, чем садится на вокзале Монпарнас.
— Я знаю, каково тебе, — ответила Бланш.
– Передай это Люкасу. Пусть позвонит в Сент-Обен и ближайшие деревни. Там где-то должен быть полицейский пост. Есть также постоялые дворы.
— Что ты знаешь?
Лапуэнт попросил еще несколько жетонов, и г-жа Калас равнодушно протянула их. Она ни о чем не спрашивала и, кажется, находила естественным, что ее расспрашивают о поездке мужа. Ей, однако, было известно о находке в канале Сен-Мартен и о поисках, которые целый день продолжались почти под ее окнами.
— Мари, — сказала Бланш, — ты сейчас находишься в хорошо знакомой мне ситуации. Тебя рассматривают дикие звери. Их похотливые глаза говорят тебе, что им вот-вот захочется наброситься и разорвать тебя на куски. Но ты ошибаешься. Убивать тебя они не хотят. Их желания распутны, но не смертоносны. Они рассматривают твое тело, потому что жаждут его.
– Вы видели Антуана в последнюю пятницу?
Мари не поняла, а Бланш не сумела объяснить. Представь себе, сказала она, что ты идешь через лес и скоро откроется поляна, и ты увидишь.
– Он никогда не приходит по пятницам.
— И что? — спросила Мари. — Что я увижу?
– Почему?
— Воду. Реку. И там стоит тот, кого ты любишь, и ты уже больше не одна, и он всегда будет рядом с тобой.
– Потому что у него другой маршрут.
– Но после пяти часов?
– Мой муж почти всегда уже дома.
Но он — не будет.
– Он не приходил ни после обеда, ни вечером?
Друзей Поля Ланжевена вызвали к префекту полиции Луи Лепину. Это было 9 ноября 1911 года, через два дня после сообщения о присуждении Мари Кюри Нобелевской премии.
– Нет.
Друзей звали Жан Перен и Эмиль Борель.
– Вы двадцать четыре года замужем за Омером Каласом?
Префект полиции передал им предложение. Если Поль Ланжевен безоговорочно откажется от воспитания детей и назначит жене ежемесячное содержание в одну тысячу франков, скандала можно будет избежать, и письма, в частности длинное письмо Мари, которое лишит ее возможности заниматься исследованиями в интересующей ее области науки, останутся неопубликованными.
– Я живу с ним двадцать четыре года.
Вернувшись со встречи с префектом полиции Лепином, они изложили это предложение Мари и Полю. Мари заявила, что решать Полю. И что она предоставляет ему полную свободу. Поль заявил, что данное предложение неприемлемо.
– Вы не состоите с ним в браке?
Это означало войну.
– Состою. Мы зарегистрировались в мэрии Десятого округа, но только шестнадцать или семнадцать лет назад. Мне нужно сосчитать.
На деле это означало также конец научной карьеры Мари. Вскоре после принятия решения, как его следствие, газета «Л’Эвр» на девяти страницах опубликовала приложение, содержащее все любовные письма Мари к Полю и вдобавок, длинное письмо, написанное ею Полю в августе 1910 года из Ларкуэ. Письмо с хладнокровными инструкциями, как ему получить свободу, с яростными вспышками ненависти в адрес жены, письмо, которое не следовало писать, но, главное, ни за что не следовало публиковать. Оно приводилось полностью. «С ученой рафинированностью она описывает различные изобретательные способы, как можно довести несчастную жену до отчаяния и заставить пойти на разрыв». Все, все извлекли на поверхность.
– У вас есть дети?
Какая грязь, о, Мари, какая грязь.
– Дочь.
И все, все вышло наружу.
– Она живет здесь?
3
– Нет.
Позднее Мари обнаружили в Со.
– В Париже?
– Да.
Девочки пришли домой из школы. Кто-то показал Ирен газету с материалом о ее матери. Несколько доброжелательных друзей прочли отрывок вслух и объяснили, что газеты печатают это, потому что ее мать — шлюха. Девочка не захотела слушать дальше и бросилась домой. Дома была только Бланш.
– Сколько ей лет?
Ирен забралась к ней в постель и пристроилась в ногах, сказав, что устала и хочет спать. Заснуть она, однако, не сумела, поскольку дрожала всем телом, и тогда она помогла Бланш перебраться в передвижной деревянный ящик и стала кружить ее по комнате, а сама принялась «рассказывать».
– Только что исполнилось двадцать четыре. Она родилась, когда мне было семнадцать.
Девочка рассказывала, то есть безудержно кричала.
– Это дочь Омера?
Бланш просила прекратить возить ее кругами, но та, казалось, не понимала и не останавливалась. Потом домой пришла Мари, схватила дочку, по-прежнему громко кричавшую то ли от горя, то ли от отчаяния, и стала поспешно ее одевать. Бланш попыталась было самостоятельно выбраться из ящика, чтобы помешать Мари бежать, но упала и каталась по полу взад-вперед.
– Да.
С этого начался их отъезд в маленький французский городок Со.
– Без всякого сомнения?
Внезапно Бланш оказалась в квартире в полном одиночестве.
– Без всякого.
– Она замужем?
Она записала кое-какие наблюдения в «Книге», на этот раз неразборчивым почерком, не используя печатных букв.
– Нет.
– Живет одна?
Бланш, с некоторым трудом передвигаясь по полу, без помощи моего транспортного средства, сумела в тот же вечер добраться до кухни и приготовить легкий ужин, но она говорит, что волновалась прежде всего за Мари и ее двоих детей.
– У нее квартира на острове Сен-Луи.
Главное — дети, пишет она раз за разом. Никаких комментариев в отношении Поля, за исключением одной сбивчивой тирады.
– Работает?
Бланш смотрит в окно, замечает группу людей, караулящих жилище знаменитой шлюхи. Эта группа постепенно переросла в толпу, что напомнило мне о тех днях в Сальпетриер, когда публика рассматривала меня, словно превращаясь в похотливого, жаждущего крови хищного зверя, но когда я, после бегства и возвращения Мари, привела ей это, почти поэтическое сравнение, желая ее успокоить, она нашла его малоутешительным, постоянно повторяя, что все это вылилось на невинных малюток, а что я, Бланш, все-таки испытывала унижение в одиночку, не неся ответственности за детей. Возразить на это мне было нечего.
– Она ассистентка профессора Лаво, одного из хирургов больницы Отель-Дье.
В первый раз она ответила больше, чем это было строго необходимо. Уж не сохраняла ли она, несмотря ни на что, некоторые общие всем людям чувства, например гордость за дочь?
Мари бежала с детьми в Со. Через неделю они вернулись обратно в Париж, к Бланш. Что же случилось?
– Вы видели ее в прошлую пятницу?
Фрагментарные записи в «Книге».
– Нет.
Приходится реконструировать.
– Она навещает вас?
4
– Иногда.
Падение столь велико, стыд столь глубок, репутация долгой жизни уничтожена, и она абсолютно, целиком и полностью, беспомощна.
– Когда она была в последний раз?
Почему все обязательно должно быть именно так, думала она.
– Недели три назад, быть может, месяц.
Она испытывала стыд, и в то же время это казалось ей несправедливым: почему она должна стыдиться любви? Ей представлялось, что город Со был мертвым, как если бы находился в Гренландии. Возможно, таким как Ном, нет, не Ном! Ном — это нечто иное, без боли! Ном — это слово для обозначения тайных наслаждений и страсти. Все вокруг уничтожено! и никакой истории! никакого будущего! нет, это — другое место.
– Ваш муж был здесь?
Как в лесу в Польше, хижина на опушке польского леса.
– Как будто.
– Ваша дочь с ним ладит?
В Со у нее по-прежнему оставался дом, где раньше жил отец Пьера.
– Она старается как можно меньше общаться с нами.
– Она что, стыдится?
Дом почти все время стоял пустым: сейчас, в ноябре, дух печали, затхлого холода и покинутого рубежа веков витал в пустующих комнатах, над некогда отмытыми до блеска деревянными полами и источенной молью белой тюлевой гардиной, напоминавшей изъеденную репутацию, которая вдруг представилась Мари почти в поэтическом образе. Они с девочками добрались до места поздним вечером: ужасная поездка, Мари с белым лицом, девочки точно онемевшие.
– Наверное.
Да и что они могли сказать?
– В каком возрасте она оставила дом?
Она уложила дочерей, заклиная их спокойно уснуть, с чем они ласково смирились, уступив настойчивым просьбам матери. Потом она отправилась на могилу.
Теперь ее щеки чуть порозовели:
Она пошла прямо на кладбище.
– В пятнадцать лет.
5
Голос ее звучал суше.
Был поздний вечер, на улицах ни души, и она почти не сомневалась в том, что до такого маленького городка, как Со, волна слухов еще не докатилась.
– Не предупредив вас?
Здесь она сможет наконец отдохнуть.
Она утвердительно кивнула.
– С мужчиной?
Должен же быть какой-нибудь выход и для того, кто оказался в полном одиночестве, неужели никто не может сжалиться над женщиной! разве вы не видите! К дому, утопая в снегу? Если человек сделал головокружительный шаг в долгое одиночество, должна же в конце концов существовать милость и для него.
Она пожала плечами:
Неужели позор мог быть столь тяжелым, а ведь она полагала, что всего лишь любила.
– Не знаю. Это ничего не меняет.
Почему все должно быть так гадко!
В зале остались теперь только игроки в домино, которые укладывали фишки в коробку и стучали монетой по столу. Г-жа Калас поняла и пошла налить их стаканы.
Поначалу любовь казалась головокружительной и горячей, прямо-таки обжигающей, но потом то, что раньше было магмой и жаром, сделалось черным и нелепым и окаменело, превратившись в постыдную лаву. А дети? Как им объяснишь? Неужели в Польше нет какой-нибудь маленькой деревушки, где бы она смогла укрыться? И эта ненависть. Она ощущала такую сильную ненависть, что не могла дышать. Не чужую. Свою собственную! Ненависть сделала ее уродливой! Уродливой!
– Это не Мегрэ? – спросил вполголоса один из них.
Это несправедливо.
– Да.
Все произошло так быстро, она была столь счастлива и столь неосмотрительно влюблена, совершенно ненаучно влюблена. Но как она могла так облегчить им задачу!
– Что ему от вас нужно?
Она начала думать о них так, как всегда думала Бланш.
– Он не сказал.
Как о диких зверях.
Точно так же, как и она его об этом не спросила. Она направилась на кухню, вернулась в бар и объявила:
– Когда вы кончите, я пойду поем.
На кладбище была кромешная тьма, но она знала дорогу.
– Где вы обычно едите?
Здесь пять лет назад похоронили Пьера и всего лишь полтора года назад похоронили его отца. Темнота была промозглой, накрапывал дождь, ей пришлось немного поискать, а это было непросто: посыпанные гравием дорожки сделались глинистыми, и никакой травы.
Она указала на один из столиков в глубине зала.
Наконец она нашла могилу.
– Я сейчас кончаю. У вашего мужа не было приступа аппендицита несколько лет назад?
– Тому лет пять-шесть? Ему делали операцию.
Камень установили совсем недавно, на нем — имена Пьера и его отца. Она, не раздумывая, бросилась на колени, сразу почувствовав прикосновение ледяной глины. Это было унизительно, она хотела подняться, но передумала. Было темно, и никто не мог увидеть ее в такой нелепой ситуации. Пусть эта нелепость послужит ей наказанием. Ведь она виновата. Бессмысленно пытаться не чувствовать вины.
– Кто?
– Сейчас вспомню. Доктор Гран… Гранвале. Ну да! Он жил на бульваре Вольтер.
– Он там больше не живет?
Могила была узкой, и Мари вдруг с ужасом осознала, что гробы ставились друг на друга, и гроб Пьера стоит внизу, а гроб отца — над ним, и что ей самой, если ей дозволят покоиться здесь, если ей дозволят покоиться здесь! не достанется места возле Пьера Кюри. Это просто непристойно, она почувствовала, как подступает тошнота, это невероятно, этого нельзя допустить.
Ее отлучили и от Пьера тоже.
– Умер. Во всяком случае, так нам сказал один посетитель, которому он тоже делал операцию.
Дело вовсе не в свекре. Его она любила. Но теперь понимала, что отстранена и здесь. Свекор умер в марте 1910 года, до того, как все это разразилось, и теперь он располагается над ее любимым Пьером, словно крыша.
Смерть карает ее, смерть тоже считает ее грешницей.
Если бы Гранвале был жив, он мог бы сообщить, был или не был на животе у Омера Каласа дугообразный след дроби. Надо будет завтра разузнать у ассистентов и сиделок. Если только, разумеется, в одной из деревень возле Пуатье не обнаружится живой Калас.
Ей стало плохо. Она изо всех сил пыталась сдержать тошноту, но не сумела, ее вырвало, правда она повернула голову так, чтобы рвота выплеснулась рядом, а не на могилу Пьера. Там была в основном желтая слизь, ведь в последние сутки она ничего не могла есть. Мари попыталась разобрать надпись на могиле, но в темноте у нее ничего не получалось. Здесь, возможно, будет покоиться и она. Что же тут будет написано? Шлюха Мари, презираемая французским народом, позор своих детей. Тем все и закончится: снизу гроб Пьера, над ним — его отца, гробы настоящих Кюри, а над ними — гроб полячки. Не будет даже объятия последней близости. Что там Бланш когда-то говорила о любви? Это бы все объяснило. Не о том, что есть, а о том, как должно быть.
Да, теперь она вспомнила. Я всегда буду рядом с тобой.
– Не попадал ли в вашего мужа когда-то, много лет назад, заряд охотничьей дроби?
– С тех пор как я его знаю, нет.
И, стоя в темноте на коленях у могилы в Со, она осознает, что этого не будет никогда. Другое, чужое тело, тело старого мужчины, накрывает ее любимого так, что она никогда не сможет покоиться рядом с ним. Таково наказание грешнице. Дождь полил сильнее, она почувствовала, что дрожит всем телом. Она тихо зашептала: Пьер, Пьер, Пьер, но он не приходил ей на помощь, он молчал. Благодетеля не было. Даже Бланш, с которой можно поплакать. Всеми покинутая, она стояла на коленях в глине на черном кладбище, во враждебном мире, который никогда ее не простит, любимый Пьер был мертв, и ей нельзя будет упокоиться рядом с ним, даже Бланш не могла утешить ее своими наставлениями, Мари осталась в полном одиночестве, от Поля не было никаких вестей, неужели она перестала быть рядом с ним, он тоже раздавлен, но он воскреснет, израненный, но не уничтоженный, а для нее все было кончено. Падение свершилось, с наивысшей точки вниз, в глубочайшую темноту моря.
– Он не был охотником?
– Может, ему и случалось охотиться, когда он жил в деревне.
Если бы она только могла умереть, но ведь есть дети.
– Вы никогда не видели у него на животе не очень заметные шрамы, расположенные в виде дуги?
Она старалась вспомнить, нахмурила брови и наконец отрицательно покачала головой.
Она настолько замерзла, что не могла думать. Могильный камень казался широким и грозным, не защищающим, по-прежнему никаких знаков, никаких весточек от Пьера. Зачем ему отвечать ей? Может быть, он знает о том, что произошло.
– Вы уверены?
Надо возвращаться обратно.
– Я уже давно не видела его так близко.
Amor omnia vincit, говорила ей обычно Бланш. Дождь усилился. Она поднялась, пошла, потом побежала, согнувшись, мелкими-мелкими шажками побежала домой, к тому, что, вероятно, не могло уже сделаться хуже. Это — низшая точка, думала она со своего рода надеждой.
– Вы любили его?
– Не знаю.
Но полной уверенности у нее не было.
– Сколько времени он был вашим единственным мужчиной?
Через час после полуночи она вернулась обратно к наконец-то милосердно заснувшим детям.
– Годы.
6
Она вложила в это слово особый оттенок.
Она проснулась около десяти от звука бьющегося оконного стекла; кто-то бросил в окно камень.
– Вы познакомились очень молодыми?
Крики. Она поняла, что кричат — все то же: иностранная шлюха. Она поспешно увела детей на кухню, окна которой не выходили на улицу, дала им поесть и убрала осколки стекла.
– Мы из одной деревни.
Она заставила себя позвонить по телефону.
– Откуда?
Около трех часов из Парижа приехали Маргерит Борель, которая позднее будет вспоминать в своих мемуарах, что «дрожала от негодования», и Андре Дебьерн, чтобы спасать Мари с детьми из Со; до них дошел крик о помощи доведенной до отчаяния и опасавшейся за жизнь детей Мари. Собравшиеся перед домом люди кричали: «Пошла прочь, шлюха!» или: «Пошла прочь, иностранка, ворующая женатых мужчин!».
– Деревушка на полпути между Монтаржн и Жьеном, она называлась Буассанкур.
– Вы никогда больше не приезжали туда?
– Нет.
Дом был практически окружен, но ворваться внутрь никто не пытался. Когда прибыли двое друзей, послышались отдельные ругательства, но перед экипажем толпа расступилась. Друзья вошли в дом. Мари сидела на кухне, прижимая к себе детей. Они держались за ее руки. Лицо Мари было пепельно-серым, и она казалась очень старой, ее платье было перепачкано чем-то вроде засохшей глины.
– С того времени, как сошлись с Омером?
– Мне было семнадцать, когда я уехала.
Маргерит вспомнила, что десять дней назад Мари присудили Нобелевскую премию, но говорить об этом не захотела.
– Вы были беременны?
Они сказали лишь, что Мари необходимо уехать отсюда. Она не ответила, но подчинилась.
– На шестом месяце.
Им удалось безо всяких инцидентов прорваться через окружение, которое скорее с молчаливой ненавистью наблюдало за бегством полячки. В экипаже по пути обратно в Париж Мари сидела неподвижно, точно каменная статуя, упрямо повернув голову к окну и мелькавшему за ним ландшафту. Ее заверили, что теперь они с детьми будут в полной безопасности у супругов Борель, в их квартире.
– Люди об этом знали?
– Да.
Они прибыли на место. Молча, с белым лицом, словно окаменевшая, но сохраняя достоинство, Мари проследовала через двор и вошла в свою новую тюрьму.
– Ваши родители тоже?
Через три дня, поздно вечером, под защитой темноты, она посетила свою собственную квартиру, чтобы узнать, что стало с Бланш.
Все с той же простотой, в которой было нечто от галлюцинации, она сухо проронила:
Я все время со страхом ждала, — было первым, что сказала Бланш, — просто не находила себе места от беспокойства за тебя, Мари. У меня все есть.
– Да.
Еда у нее была.
– Вы их больше не видели?
Они долго вместе плакали; Мари подняла Бланш и сидела, держа ее в объятиях, словно Бланш была сбежавшей собачкой, которую отыскали и чье тепло могло принести утешение.
– Нет.
Им было что рассказать друг другу.
Лапуэнт, закончивший инструктировать Люкаса, вышел из кабины, утирая платком пот.
Ходили слухи, что Поля втянули в дуэль с каким-то журналистом; они оба выстрелили в воздух, и все это было смехотворным, но честь дуэлянтов была восстановлена. Министр образования вызвал Эмиля Бореля, работавшего преподавателем в Эколь Нормаль, и сделал ему реприманд за то, что он предоставил свое жилье, расположенное во флигеле возле института, лицу, которое позорит учебное заведение. Министр был невероятно сердит и потребовал, чтобы Борель вышвырнул Мари из своей квартиры, угрожая понижением в должности; Борель, однако, категорически отказался удалить Мари. Вмешался и отец Маргерит Борель, потребовавший, чтобы дочь покончила с этим скандалом: «Скандалы оставляют пятна, как растительное масло»; но Маргерит тоже отказалась. Как бы то ни было, все знают, сказал отец, что совет министров в ближайшие дни рассмотрит это дело и что есть мнение предложить Мари Склодовской покинуть страну. Мари наверняка могла бы получить место учителя, а возможно, и профессорскую должность в Польше. После продолжительной ссоры отец в ярости запустил ботинком в дверь.
– Сколько я должен? – спросил Мегрэ. Она задала свой первый вопрос:
Сплошная грязь, одна нелепость.
– Вы уходите?
Мари качала Бланш на руках. Так они просидели всю ночь. С приходом рассвета Бланш уснула, и Мари уложила ее в постель; Бланш ведь была легонькой, как ребенок.
И теперь он, в свою очередь, односложно ответил:
– Да.
Потом Мари начала разбирать почту.
Там было письмо из Швеции от Сванте Аррениуса, члена правления Королевской академии наук, которая несколько недель назад присудила Мари Нобелевскую премию по химии, ее вторую Нобелевскую премию, правда, на этот раз присужденную ей одной.
В отличие от предыдущих писем, тон этого письма был холодным.