Несмотря на его отвратительное воспитание, несмотря на родство с таким чудовищем, как его отец, женщины продолжали смотреть на него. А может быть, как раз именно из-за этого. Может быть, Хоуви в конце концов оказался прав насчет плохих парней.
Но все это мало интересовало Джаза, хотя в значительной мере облегчало ему существование. Большинство парней уважали и даже чуточку побаивались его, большинство женщин тянулись к нему. И пока он умел всем этим пользоваться, такое положение дел Джаза вполне устраивало.
«Потенциальные жертвы ходят повсюду, Джаспер, они здесь для меня и для тебя. Вот для чего они существуют, понятно?»
— Хоуви все мне рассказал о том, чем вы вчера ночью с ним занимались, — призналась Конни, заглушая голос Билли у Джаза в голове. — Это совсем не здорово.
— Я всегда подозревал, что мне нужно убить этого парня, как только представится случай, — покачал головой Джаз, но тут же пожалел о своей глупой шутке, заметив, как изменилось выражение лица Конни. — Не смешно?
— Из твоих уст — нет. Ты не умеешь шутить на подобные темы. — Она задумалась, внимательно и тепло глядя на Джаза. Она словно искала в нем… что? Он не мог понять ее. — Наверное, тебе не стоит так больше шутить вообще.
— Договорились, — согласился Джаз. Конни частенько преподносила ему уроки, как стать человечнее. — Но мы должны были это сделать. Нужно было обязательно проникнуть туда.
Конни похлопала Джаза по нагрудному карману рубашки и нахмурилась:
— Нет, тут его нет. Можно мне посмотреть твой бумажник?
Удивленный такой просьбой, он положил бумажник на ее протянутую ладонь.
— Так-так, — продолжала Конни, увидев свою фотографию, которую Джаз всегда носил с собой. — Это, конечно, очень мило, и все же… Нет, и тут его тоже нет.
— Что ты пытаешься найти?
— Значок, который выдал тебе Таннер, когда назначал своим помощником, — пояснила Конни, толкая мальчишку бумажником в грудь. — Не глупи, Джаз. И не заставляй меня психовать. Я не хочу сойти с ума, но, наверное, придется.
В этот момент прозвенел звонок, и Конни бросилась в свой класс. Джаз сунул бумажник в карман и тоже рванулся к кабинету биологии.
В следующий раз Джаз увиделся с Конни только после уроков, когда они встретились на репетиции школьного спектакля. Новая учительница, занимавшаяся труппой, мисс Дэвис (которая просила учеников называть ее просто «Джинни»), решила поставить в средней школе Лобо «Испытание», и Джаз, по настоянию Конни, удачно прошел прослушивание и был взят в состав школьной труппы. В результате теперь каждый день он вынужден был присутствовать на репетициях вместе с остальными учениками, которые не представляли для него никакого интереса. Джазу досталась роль преподобного Хейла, которого Джаз считал личностью слабой и невыразительной. Не говоря уже о его наивности. В самом начале пьесы Хейл — «специалист» в охоте на ведьм — высокомерно расхваливает свои книги, утверждая, что в них подробно описано, как следует поступить со всем невидимым миром, а именно «определить, вычислить и уничтожить». Как будто вопрос действительно можно было так просто решить!
Конни уже не сердилась на Джаза, когда они встретились после уроков. До начала репетиции оставалось пятнадцать минут, и они провели их за кулисами, возле декораций, оставленных после спектакля «Лесть», отчаянно обнимаясь и беспрестанно целуясь. А может быть, она вообще не сердилась на него, подумал Джаз. Иногда он не понимал ее эмоций. Впрочем, наверное, так и должно было происходить в отношениях между парнем и девушкой.
Он только на это и надеялся. Или отношения их больше напоминали «хищник — жертва»? И дело тут было в том, что он начинал терять связь с ней? Боже, только не это! Конни была одним из тех якорей, которые прочно держали его на земле и не давали сойти с ума. И потерять хотя бы один из них означало бы для Джаза самую настоящую катастрофу, особенно если бы такой потерей стали отношения с Конни.
— С тобой все в порядке? — забеспокоилась она, нежно поглаживая пальцами его по щеке.
— Все просто чудесно.
— Мне показалось, что ты куда-то мысленно улетел. У тебя язык так и застыл на месте.
— Прости, я действительно задумался. — Он еще раз поцеловал ее и на этот раз заставил себя больше ни о чем не размышлять в такие ответственные моменты. По крайней мере все нормальные люди целуются именно так. Ни о чем не думая.
— Все на сцену! — раздался звонкий голос Джинни. — Все сюда!
Джаз и Конни присоединились к остальным ребятам из школьной труппы. Сегодня они повторяли последние сцены спектакля, поэтому Конни (она исполняла роль Титубы) не нужно было все время находиться на сцене, но она все равно оставалась на репетиции до самого конца. Из них двоих настоящей театралкой была именно Конни. Она могла присутствовать на репетиции даже тогда, когда ее героиня вовсе не была задействована в сценах. Сейчас она сидела в первом ряду вместе с Джинни и внимательно наблюдала за ходом действия. А в это время преподобный Хейл убеждал судью Дэнфорта отменить казнь героя Джона Проктора и выпустить его из тюрьмы. По сценарию Хейл вначале выступает как сторонник охоты на ведьм в Салеме, но потом горько сожалеет об этом. Когда пьеса подходит к концу, а вместе с ней и жизнь Джона Проктора, Хейл произносит свою пламенную речь в тюрьме, умоляя Дэнфорта пощадить Проктора, чтобы бедняга не погиб и не присоединился к толпе умерших от рук пуритан. И если Проктор останется жив, может быть, Хейл, таким образом, тоже будет спасен.
— На моих руках кровь! — кричит Хейл, обращаясь к Дэнфорту, умоляя его не казнить героя. — «Ты спасешь не только жизнь Проктора, — словно увещевает он. — Ты спасешь и мою душу тоже!» — Неужели ты не видишь кровь на моих руках?!
Момент получился поистине трагический. Джаз и Эдди Вигаро (паренек, игравший Дэнфорта) вопили в полный голос и этим добавили сцене выразительности. Впервые их голоса звучали особенно правдоподобно, даже талантливо. Дэнфорт стоял неподвижно, как каменная статуя, глядя куда-то вдаль, а Хейл, нервный, издерганный тип, метался по сцене, визжа и умоляя судью о пощаде, и в конце концов упал к его ногам и замер.
— Ты сегодня постарался на славу, Джаспер, — восхищенно произнесла Джинни, когда репетиция закончилась и она распустила труппу до завтрашнего дня. — Я это хорошо почувствовала. Ты был неподражаем. Да и все остальные это сразу поняли! — Она сложила ладони рупором и прокричала: — Эй, слушайте все! На следующей неделе будем репетировать уже без бумажек! Всем брать пример с мистера Дента. Чтобы выучили все назубок! Договорились?
— Ты был ослепителен, — призналась чуть позже Конни, обхватив Джаза за шею, когда они направлялись к его джипу.
Джаз только пожал плечами. Притворяться кем-то другим, кем ты не являешься на самом деле, и потом выслушивать хвалебные слова… Ну, не в этом он хотел бы стать ослепительным, по выражению Конни. Правда, то, что они вместе играли в одной пьесе, похоже, ей очень и даже очень нравилось, и это было главное.
— Не могу поверить, что тебе досталась именно эта роль. Роль Титубы, — пояснил он. — Неужели Джинни не могла подобрать для тебя что-то другое?
— А мне очень хотелось сыграть именно Титубу. Это же потрясающая роль.
— Но она же рабыня. — Он открыл дверцу машины и помог девушке забраться на сиденье. — Тебя это не раздражает?
— А должно было бы?
— Ну, ты же сама чернокожая…
— Да неужели? — Она посмотрела на свою руку и вдруг изобразила неподдельное изумление. — Вот черт! Ты прав. Так оно и есть!
— Ха-ха, очень смешно. — Джаз закрыл за ней дверцу и сам устроился за рулем.
— А мне совершенно наплевать на Африку, — вдруг призналась Конни.
— Что ты сказала?
— Я насчет Африки, — пояснила Конни. — Мне на нее ровным счетом наплевать.
Джаз уставился на нее немигающим взглядом. Конни смотрела на него так, что он сразу понял: она долго думала над этим вопросом и то, что она сейчас сказала, не просто так слетело с ее уст. Поэтому он решил, что сейчас самое время дать ей высказаться до конца. Он замер и начал слушать.
— Я вот что имела в виду, — продолжала тем временем Конни. — Конечно, мне очень жаль людей, которые там живут и страдают. Им очень плохо, и я хорошо понимаю это. Ну, войны там всякие. Геноцид продолжается. Голод. Это очень плохо. Но лишь ровно настолько же, как и на всех других континентах, где творится то же самое и где точно так же страдают люди. И кстати, насчет рабства могу сказать то же самое: мне на него наплевать. Я знаю, что по логике вещей я должна ненавидеть его и страшно переживать по этому поводу. Наверное, я до сих пор должна ненавидеть всех белых, как это делает, кстати, мой родной отец. Но я забочусь только о настоящем, Джаз. Меня интересует только то, что происходит сейчас и что ждет меня в будущем. Мне все равно, что там было в прошлом. Теперь тебе все понятно?
Джаз не был до конца уверен, что понял действительно все и теперь знает, к чему она вообще завела этот разговор. По ее лицу было видно, что она знает, о чем говорит, и считает, что это ясно всем, кто ее слушал.
Она терпеливо ждала, а он все рассуждал о том, правильно ли все трактует или не совсем. Наверное, это был очередной ее урок, как стать человеком. Она сначала рассказала все о себе, но повернула дело так, что он задумался и о себе тоже.
— Значит, ты полагаешь, что я тоже должен забыть о своем прошлом, о своем отце и серийных убийцах и жить только своей собственной жизнью?
Она усмехнулась и осторожно похлопала его по щеке:
— Вот видишь? А все говорят, что ты просто симпатяга, и не более того. Но ты еще…
В этот момент перед джипом возник незнакомец. Джаз уже собирался повернуть ключ и уехать отсюда, позабыв обо всем: о расах, о Конни, об «Испытании» и крови на руках преподобного Хейла. Если бы не согбенная фигура мужчины и не его старческий взгляд, он не дал бы ему больше сорока. Но поникший и унылый вид делал мужчину гораздо старше своих лет. Сейчас он смотрелся как давно вышедший на пенсию дедушка. Этого человека, судя по всему, сильно помяла сама жизнь, сама судьба.
Он не шевелился и замер прямо перед джипом. Мужчина уставился на Джаза, как будто не верил собственным глазам.
Джаз завел мотор, как бы намекая незнакомцу: «Посторонись, дружище!»
Мужчина положил руку на капот и, не снимая ее, обошел крыло джипа. Приблизившись к окошку Джаза, он ухватился за боковое зеркальце машины, подавая знак, что хочет поговорить с водителем.
Джаз вздохнул и опустил стекло своего окошка.
— Ты ведь Джаспер Дент, да? — слабым дрожащим голосом начал неизвестный. — А я искал тебя.
Теперь, когда мужчина оказался близко от Джаза, мальчик увидел, что его мутные карие глаза были необычайно глубоко посажены. Создавалось странное впечатление, будто они видели так много страшного, что теперь сами по себе пожелали вдавиться подальше внутрь головы, чтобы уж больше не наблюдать ничего такого ужасного. Под глазами образовались огромные мешки. Этому человеку срочно требовалось хорошенько выспаться в течение целой недели, не меньше.
Это явно был не журналист, в этом Джаз мог бы поклясться. У него набрался достаточный опыт по общению с представителями прессы, включая и таких любителей легкой наживы, как Дуг Уэтерс. Репортеры всех мастей ринулись в Лобо, чтобы выпытать из местных жителей всю информацию о логове зверя. Но заветной целью для каждого из них стала возможность взять интервью у единственного сына Билли Дента. Джаз был бы богатейшим человеком во всей округе, просто принимая предложения сомнительных газетенок и телешоу. Один издательский дом Нью-Йорка предложил ему семизначную сумму за его мемуары. (При этом они предупредили его: «Книгу напишут за тебя литературные рабы, тебе же перо придется взять в руку только один раз, чтобы подписать чек».)
— Я искал т-тебя, — запинаясь повторил незнакомец. — Я только сегодня добрался до вашего города. Я не думал… Так быстро…
Как будто вспомнив, что надо делать при встрече с другим человеком, он просунул руку в окошко. Джаз мельком взглянул на Конни. Девушка молча наблюдала за разворачивающейся перед ней сценой. Он вздохнул и пожал мужчине руку.
— Меня зовут Джефф Фултон. Добрый день, мисс, — поздоровался он с Конни, как будто только что заметил присутствие в машине девушки. — Простите. Мне так неловко. Я не хочу вас задерживать. Я только… Харриет Кляйн, моя дочь… то есть она была моей дочерью.
Джаз напрягся и отдернул руку. Харриет Кляйн. Восемьдесят третья жертва Билли по официальной хронологии (восемьдесят четвертая, по расчетам самого Джаза). Белая. Двадцати семи лет. Симпатичная. Но при этом достаточно незаметная. На такую не засматриваются и не останавливаются на улице при встрече. Но если бы вы оказались в комнате один на один с такой девушкой, вы оценили бы ее внешность.
И тут же непрошеные образы понеслись перед мысленным взором Джаза. Полицейские снимки ее тела. Она была раздета и голой прибита к потолку в церкви в Пенсильвании («Ох, ну и работенка! Целую ночь провозился!» — злорадствовал и одновременно хвалился очередным «подвигом» Билли. Его так и распирало от гордости). Голова ее свисала вниз, туловище висело на конечностях. Когда священник, первым увидевший жертву, вызвал полицию, кожа под тяжестью тела начала рваться. Едва прибыл мед эксперт, левая рука не выдержала и оторвалась. Четверым полицейским пришлось подниматься по лесенкам и осторожно опускать несчастную вниз. Иначе ее тело могло сорваться само по себе на пол, по крайней мере уже без одной руки.
Жуткая сцена, ничего не скажешь.
— Я не могу… я ничем не смогу помочь вам, — проговорил Джаз. И он не солгал. Уже не впервые ему приходилось встречаться с членами семей жертв своего папаши. После того как Билли Дента арестовали, в Лобо съехались не только репортеры, но и многочисленные родственники убитых. Они искали возможности посмотреть на убийцу, они искали дополнительные улики и разгадки его преступлений. Но больше всего они искали исцеления от тех кошмаров, которые им пришлось перенести.
Именно в это время Джаз применил в деле уроки Билли по исчезновению в глазах окружающих. Он применял для этого самые разнообразные трюки. Он ходил по-особому, одевался так, что люди переставали замечать его, особенно в толпе. А в те дни и месяцы в Лобо действительно съехалось очень много народу, так что толпы ходили повсюду.
В основном Джазу везло, и ему удавалось избегать вот таких встреч один на один. Другое дело — это электронная почта и телефонные звонки. И не важно, какие меры предосторожности он предпринимал, многим удавалось каким-то непостижимым образом выследить его, и тогда ему приходилось прятаться и маскироваться заново. Некоторые родственники умоляли его о встрече. Другие просто казались жалкими. Кое-кто открыто угрожал. Например, одна женщина подробно описала, как она мечтает похитить Джаза, чтобы потом «нанять бывших заключенных и попросить их сделать именно то, что твой отец сотворил с моей дочерью. Вот тогда и посмотрим, как тебе понравится сознавать, что никто уже не придет к тебе на помощь». Об этом послании Джазу даже пришлось заявить в полицию.
Но это было еще не самое страшное. Он помнил и другой, куда более неприятный случай… Пожалуй, самый ужасный из всех, что ему до сих пор пришлось пережить.
Джаз пришел в аптеку с рецептом для бабушки, чтобы купить какое-то лекарство. В этот момент к нему подошел какой-то незнакомый паренек. Глаза его так и сверкали, но Джаз поначалу никак не мог определить, что же именно так мучило этого мальчика. Джаз отступил назад и мысленно уже подготовился к драке, прицеливаясь в слабые места противника.
Но мальчик не проявлял агрессии и не собирался нападать на Джаза. Напротив, он вдруг расплакался и принялся скулить: «Почему ты его не остановил? Почему? Тебе надо было остановить его!» Эти слова он повторял снова и снова, потом повалился на пол, продолжая рыдать и всхлипывать. Остальные члены семейства тут же бросились ему на помощь, подняли мальчика и помогли ему выйти из помещения на свежий воздух, чтобы он поскорее пришел в себя.
«Что я, по-твоему, должен был делать?» — хотелось ему спросить мальчика. Этот же вопрос он был готов обратить ко всему миру. «Может быть, от меня ждали, чтобы я убил его во сне? Пожалуй, только таким способом его можно было остановить. Значит, я должен был убить своего родного отца?»
Наверное, именно этого и ждал от него весь мир.
И сам Джаз иногда переживал из-за того, что не предпринял ровным счетом ничего, чтобы остановить Билли. Но в тот злосчастный день его больше волновало собственное отношение к незнакомому мальчику: ведь он сразу занял позицию обороны и мысленно приготовился к бою. А парнишка и в мыслях не имел ничего плохого. Он не собирался ни нападать на Джаза, ни оскорблять его, ни мстить. Он сам был обижен и душевно ранен.
А Джаз не сумел этого сразу определить.
— Мне кажется, ты смог бы помочь мне, — сказал Фултон. — Мне очень нужно с тобой поговорить.
— Нет-нет, простите, я не могу…
— Пожалуйста! — Фултон вцепился в машину так, что костяшки его пальцев побелели. — Я прошу у тебя только пять минут. — Он чуть не задохнулся от нахлынувших на него чувств, глаза его наполнили слезы. — Я только хочу… я хочу понять…
— Пожалуйста, оставьте его в покое. — Конни говорила со своего места, но голос ее прозвучал громко и отчетливо. — Он же не убивал вашу дочь!
Харриет Кляйн. Рыжеватые волосы. Зеленые глаза, судя по протоколу, хотя в тот момент, когда полиция обнаружила тело, глаз уже не было. «Я боялся, что они сами по себе выпадут, ей же придется висеть вот так целую ночь. Поэтому я благоразумно вырезал их, а потом уже ушел оттуда».
(В этот момент Билли задумался и, глядя в потолок, мечтательно постучал пальцем по подбородку. Так он всегда поступал, когда о чем-то долго размышлял.)
«Так на чем я остановился… Ах да, про глаза. Я их скормил каким-то голодным бездомным кошкам буквально в квартале от той церкви. Чуть было не позабыл об этом эпизоде, вот ведь как случается…»
Харриет ходила на вечерние курсы и готовилась стать юристом. Ее студенческое удостоверение Билли оставил себе в качестве трофея и отнес к другим реликвиям в подвал.
— Я только хочу понять, — продолжал Фултон, уже рыдая в открытую и не скрывая слез. — Ее мать, ну, моя бывшая супруга… она просто вычеркнула все из памяти. Она снова вышла замуж, у нее двое детей, как будто можно заменить одного ребенка другим, как будто все это так просто решается… — Он вытер слезы одной рукой, а другой все еще продолжая удерживать машину. — Но мне очень нужно понять: почему? Почему именно моя девочка? Почему он…
— Он не может вам ничего рассказать, — уже более настойчиво произнесла Конни. — Джаз, поехали. Газуй!
Джаза вдруг затрясло, словно он очнулся от ночного кошмара. Он весь погрузился в воспоминания о Харриет Кляйн. Он видел перед собой ее фотографии, слышал рассказ Билли. Он даже представил себе ее студенческое удостоверение, которое столько раз с тех пор держал в руках…
Он завел мотор, словно угрожая мужчине раздавить его.
— Нам пора, — буркнул он, готовясь ловко вырулить со стоянки, в чем успел неплохо натренироваться за четыре года. Напоследок он произнес: — Простите за все, что сделал мой отец. Я очень сожалею о том, что вы понесли столь тяжелую утрату. — И с этими словами он решительно ухватился за руль.
Фултон осунулся еще сильнее. На его лице изобразилась нечеловеческая боль и страдания. Он понимал, что ему не удастся сегодня ничего добиться у этого паренька.
— Я останусь в городе еще на пару дней. — С этими словами он вынул из кармана свою визитную карточку и сунул ее в руку Джаза. — Если ты вдруг передумаешь, мой номер здесь. Пожалуйста. Звони в любое время. Я буду ждать. Хоть днем, хоть ночью.
Джаз не мог больше смотреть на этого мужчину. Он устремил взгляд вперед, на дорогу, и нажал на педаль газа. Фултон отпустил машину.
— Это было ужасно, — поморщилась Конни.
Когда джип выезжал со школьной стоянки, Джаз посмотрел в зеркальце заднего вида. Джефф Фултон стоял на прежнем месте и наблюдал за ними. Когда они выехали на главную дорогу, он медленно побрел прочь со стоянки, пока его отражение не исчезло в зеркальце джипа.
Джаз подвез Конни до дома.
— Не хочешь зайти ко мне? — поинтересовалась она. Но Джаз увидел, что ее отец уже вернулся с работы. Его огромный внедорожник стоял у подъезда, словно преграждая путь всем остальным машинам.
— Нет, в другой раз.
Отец Конни ненавидел Джаза. Отношение между расами, на которое было так наплевать самой Конни, ее отцу было вовсе не безразлично. Джаз, конечно, мог бы и дать отпор его аргументам, хотя и не понимал самой сути спора. «В нашей стране это уже история. Белые люди делали с чернокожими женщинами все, что им вздумается, — как-то раз сказал ему отец Конни, едва сдерживая свою ярость. — Почитай хотя бы книгу о Томасе Джефферсоне. Может быть, тогда ты знаешь, что только не вытворяли белые с черными женщинами в Америке!»
Но Джазу все это было давно известно. «Я не принадлежу к числу тех парней, — хотелось ему парировать тогда. — Я вовсе не плохой. К тому же все это было много лет назад».
Но с кем он собирался разговаривать о прошлом? И кому он пытался бы доказать, какой он неплохой парень?
«Почему ты не остановил его?» — кричал в аптеке тот несчастный паренек.
Должен был бы вынуть из раковины тот самый нож и зарезать его. Да, надо было зарезать Билли. Вот чего от него ждал весь мир.
«…хороший мальчик, хороший…»
Сейчас, в джипе, молчание Джаза Конни поняла по-своему. Ей показалось, что он сейчас думает о ее отце. Она увидела, что Джаз смотрит на его внедорожник. И неопределенно пожала плечами:
— Он ничего глупого себе не позволит. Можешь зайти к нам, если хочешь.
— Мне надо побыть одному и подумать, — наконец произнес Джаз. — Я немного не в себе, что ли. Я потрясен.
Она нежно поцеловала его в губы, потом подалась вперед за более страстным поцелуем. На секунду Джаз задумался над тем, а что еще происходило в салоне этого джипа. Когда Билли сознался в огромном количестве своих грехов, большая часть его трофеев была возвращена. Так или иначе, но Джаз не имел возможности поменять машину. А сколько преступлений Билли планировал, сидя вот на этом самом месте? Сколько жертв он выследил, держа в руках вот этот самый руль?
Но вскоре он перестал размышлять обо всем этом и поддался поцелую, мягкой настойчивости губ Конни, теплу ее языка и такому знакомому чудесному запаху ее волос. Когда поцелуй закончился, они чуть отстранились друг от друга, Конни изогнула брови дугой и спросила его с приличным ямайским акцентом:
— Вы уверены в том, что все же не хотите зайти к нам в дом, преподобный Хейл?
Джаз рассмеялся:
— Благодарю тебя, Титуба, но мне еще нужно определить, вычислить и уничтожить невидимый мир.
Они снова поцеловались — на этот раз это был легкий поцелуй, — и Конни вышла из джипа. Правда, перед этим она успела сказать ему:
— Не натвори опять каких-нибудь глупостей, ладно?
В одно мгновение перед ним пронеслись все события в морге, происшедшие прошлой ночью.
— А почему я должен что-то натворить?
Она расплылась в довольной улыбке. Правда, его слова не были произнесены в знак согласия, но при этом не являлись и ложью.
Глава 8
Пребывая в плохом настроении. Джаз частенько задумывался, не занял ли он место отца в переносном смысле так же, как он в самом прямом смысле сейчас занял место Билли за рулем джипа. Сам Билли Дент никогда не скрывал своих планов касательно будущего своего сына. «Ты превзойдешь всех, Джаспер. Тебя никогда не поймают. Ты станешь новым букой, страшилкой, которой пугают детей. Ты заставишь всех забыть о Ричарде Спеке, убившем восемь медсестер, и о Джеффри Дахмере, отправившем на тот свет восемнадцать человек. Черт подери, ты затмишь даже самого Джека-потрошителя, милый мой мальчик».
Но сегодня настроение у Джаза было хорошее. Репетиция прошла успешно, и Конни простила его за приключение в морге. Какая-то часть его сознания хотела, чтобы он забыл о поисках убийцы Джейн Доу. Чтобы он стал нормальным парнем. Смотрел бы в будущее, а не в прошлое. Посвятил бы всего себя спектаклю. Получше бы успевал в школе. Поближе бы сдружился с Хоуви и почаще встречался с Конни. Раз и навсегда доказал бы ее отцу, что он ей ровня, и заставил бы весь мир поверить, что из него не вырастет второй Билли Дент.
Как бы это было здорово.
Ага, куда уж лучше. А Хоуви в следующем сезоне начал бы играть центральным нападающим в профессиональной баскетбольной команде.
Когда слева показался бабушкин дом, его глазам предстала знакомая картина: припаркованный на подъездной дорожке новехонький седан. Джаз издал громкий стон, но тотчас же почти рефлекторно приклеил на лицо любезную улыбку, поскольку наизусть знал все повадки владельца, точнее, владелицы седана.
Джаз припарковался рядом со сверкающей машиной. На верхней ступеньке крыльца сидел единственный человек, раздражавший его даже больше, чем Дуг Уэтерс, — социальный работник Мелисса Гувер. Она работала в окружном управлении соцзащиты, и с того самого дня, как Билли отправился в тюрьму, она преследовала одну-единственную цель: отправить Джаза из бабушкиного дома в приемную семью или к его тетке Саманте. К Саманте. Которая в глаза Джаза не видела. Которая за пятнадцать лет с Билли словом не перемолвилась. Которая поклялась, что самолично нажмет на кнопку и включит ток, если правительство «образумится» и решит казнить Билли Дента, усадив его на электрический стул.
Да, конечно. Это было бы здорово.
Джазу очень не хотелось ни к тетке, ни в приемную семью, он изо всех сил противился этому и как мог помогал бабушке, чтобы она продолжала оставаться его опекуном.
После ареста Билли четыре года назад Джаз неделю находился на попечении социальных работников, проведя четыре дня в приемной семье. Когда прошло первое потрясение после того, как Билли арестовали, а его самого увезли из дома, Джаз воспользовался тем, чему научил его отец — он разыгрывал из себя пай-мальчика, изворачивался и притворялся совершенно нормальным ребенком. Он легко обвел вокруг пальца социальных работников и приемную семью, которые решили, что с ним все в порядке. (Ему тайком удалось подсмотреть в своем личном деле фразу «чрезвычайно легко адаптируется».) Он заставил их поверить, что сам справится со своими «проблемами», и они отпустили его под опекунство бабушки, ближайшего родственника.
Но правда состояла в том, что он понятия не имел, что это были за «проблемы». Он осознавал, что боится собственных «умений и навыков», но с ними ему предстояло справляться самому. Никто на всем белом свете не мог понять, что ему пришлось пережить и в какой атмосфере он воспитывался. Так как же хоть кто-то смог бы ему помочь? Он оказался в полном одиночестве.
Можно было начать работать над собой здесь, в доме, где вырос Билли. Бабушкин дом оставался для него в буквальном смысле единственным прибежищем. Состоятельный отец одной из жертв папаши купил выставленный на торги дом Дента и распорядился снести его бульдозером, а все обломки сжечь дотла. Джаз видел по телевизору, как все, что осталось от его родительского дома, горело под свист и улюлюканье собравшейся толпы.
(Тот же богатый папенька чуть позже написал Джазу письмо на десяти страницах, в котором предлагал ему оплатить обучение в любом колледже по его выбору, мотивируя это тем, что «нельзя допустить, чтобы Билли Дент записал на свой счет еще одну жертву». Джаз вежливо отказался от этого предложения.)
Джаз неспешно подошел к Мелиссе, которая при его появлении встала и одернула юбку.
— Что, у бабушки при вашем появлении опять случился припадок? — поинтересовался он.
— Она бросилась за дробовиком.
Начнем с того, что бабуля Дент всегда была немного не в себе. Голова ее представляла собой нечто вроде кастрюли, где бурлили и перемешивались самые разнообразные религиозные догмы, совершенно бредовые мысли о каких-то заговорах и просто бабская дурь, передаваемая из поколения в поколение. Сейчас она из просто неприятной старухи превратилась в представляющую прямую опасность особу. Она упорно избегала врачей, поэтому никто не мог с уверенностью сказать, так ли это на самом деле, однако даже без диагноза Джаз не сомневался в том, что она все быстрее движется по маршруту к конечной станции «Альцгеймер», хотя предпочитал об этом помалкивать. Какой бы вздорной она ни казалась окружающим, он знал, что в действительности дела обстояли гораздо хуже. Ожесточенная, злобная, вконец обезумевшая, — но все же родное существо.
— Оба ствола надежно залиты металлом, а бойки спилены, — успокоил Джаз Мелиссу. — Она не пытается вас застрелить, она хочет просто отпугнуть вас. Знаете ли, она принадлежит к тому поколению, которое привыкло не доверять государственным служащим.
— Я это знаю, Джаспер. Когда она в таком настроении, я обычно ухожу.
— Оптимальное решение. — Джаз растянул улыбку чуть ли не до ушей. — Прекрасно выглядите. Эта юбка вам очень идет.
Мелисса фыркнула и бросила на него сердитый взгляд:
— Лесть тебе не поможет.
Но именно с помощью лести он добился того, чего хотел. Он находился от нее на расстоянии вытянутой руки. Она была самой обычной женщиной — ни дурнушкой, ни красавицей. Такой, как большинство. В свои почти сорок лет она так и не вышла замуж и вряд ли выйдет вообще, раз уж целиком посвятила себя работе. Этакая трудоголичка. Джаз сталкивался с подобными людьми. Он разузнал о Мелиссе Гувер все, что только смог, почти сразу же, как ее к нему «прикрепили». Он даже пару дней следил за ней, используя все навыки, полученные от Билли Дента. Он знал, что у нее сильный и упрямый характер и она всегда заботилась о вверенных ей детях, хотели они того или нет. Но он не мог допустить, чтобы она каким-то образом разузнала, насколько плоха стала бабушка. Потому что тогда она сможет отправить его в приемную семью, а то и в приют.
— Я не знаю, зачем вы продолжаете приезжать сюда, — произнес Джаз, — но должен признаться, что мне нравится видеть вас здесь.
Мелисса не купилась на этот комплимент, однако она ничего не сказала о том, что он стоит слишком близко. Если бы он хотел убить ее, то стоял он как надо. Настолько близко, что она никак не смогла бы помешать ему. Несмотря на всю свою «крутизну» и жесткость, она была целиком в его власти, хотя и не подозревала об этом.
«Все люди имеют значение… Даже те, кто все время сует нос в мою жизнь».
— Она старая больная женщина, и лучше ей не становится, — заявила Мелисса. — Мне кажется, у нее к тому же начинается старческий маразм. — «Ха-ха. Если б ты знала». — Ты славный парень, славный молодой человек, и у тебя вся жизнь впереди.
— И поэтому я должен ее бросить?
— Я этого не говорила. Но тебе надо подумать о себе.
— «Мысли о себе» являются одним из диагностических критериев для определения антисоциального личностного расстройства, — ответил Джаз. — Вы должны радоваться, что я думаю о других. Это значит, что я, возможно, не являюсь опасным для общества вроде Билли.
— Ты живешь с ней в одном доме, потому что тебе кажется, что, заботясь о женщине, невольно ставшей первопричиной всего этого, ты, возможно, каким-то образом искупаешь ее грехи и грехи твоего отца, одновременно поддерживая… Ты меня слушаешь, Джаспер?
— Разумеется, — спокойно ответил он. — Послушайте, мне уже семнадцать. Через год я стану вольной птицей.
— Даже год в такой ядовитой атмосфере мог бы…
— В ядовитой? — Маска любезности слетела, и весь его гнев выплеснулся наружу. — Это здесь-то ядовитая атмосфера? Где же вы были, когда мне исполнилось девять лет и Билли показывал мне, как растворять части тела в негашеной извести?
Мелисса отшатнулась, глаза ее широко раскрылись, а рука потянулась к сумочке. Вот черт. Он зашел слишком далеко. Баллончик с газом? Скорее всего. Женщины почти всегда носят с собой баллончики. Однако Джаз не исключал, что у Мелиссы может быть с собой оружие. И не какой-то там дамский пистолет, пусть и крупнокалиберный. Он бы не удивился, если бы она выхватила из сумочки что-нибудь вроде «глока» или старины «магнума».
Джаз протянул руку и схватил ее за запястье, улыбнувшись еще шире и стараясь смотреть на нее озорными глазами.
— Ну ладно, Мелисса, я пошутил. Если на эту тему мне шутить нельзя, тогда на какую можно? Черный юмор. Так, для разнообразия.
Он посмотрел на нее как можно более серьезным и искренним взглядом.
— Я пытаюсь помочь тебе, — ответила она. — Я знаю, что ты отвергаешь мою помощь, но ты нуждаешься в ней, и поэтому я не отступлюсь. Сейчас я уеду, но только потому, что у твоей бабушки дурное настроение. Я еще вернусь, Джаспер. Я помогу тебе, хочешь ты того или нет.
Джаз смотрел, как она выезжала с дорожки, заставив себя весело помахать ей вслед, хотя внутри у него все кипело. Это была самая страшная, самая жутка часть проклятия, унаследованного им от Билли, — женщины. Джаз знал, что женщины не лучше и не хуже мужчин, но знал он это подсознательно, теоретически, что ли, подобно ученому, который знает, что фотон движется, но при этом сам не видит этого движения. Его воспитание, его чутье, все его мысли твердили ему, что женщины значили очень много и в то же время были бесполезны. Что они подстегивали его, заставляли идти вперед, но в конечном счете являлись расходным материалом. Чем-то легко заменяемым. В чем-то даже хороши, но очень ненадолго.
Из ста двадцати трех жертв Билли Дента (или ста двадцати четырех, смотря как считать) примерно сотню составляли женщины. Из мужчин половину представляли собой случайные жертвы. Женщины — и особенно дамы определенного типа поведения — являлись результатом тщательно спланированных действий.
Н-да, такое вот евангелие от Билли Дента.
И вот тут Джаз ненавидел самого себя. Он ненавидел ту часть своего существа, которая смотрела на сильную женщину вроде Мелиссы Гувер и думала лишь о том, как сделать ее слабой и до смерти напуганной, прежде чем…
Прежде чем наконец обратить эту слабость и отчаяние в пыль.
Он вдруг подумал о Конни. Конни — это совсем другое дело. Конни — это единственная девушка — точнее, женщина, — рядом с которой он мог быть самим собой. «Быть собой» означало целый спектр настроений: плохим, хорошим, странным, причудливым, эксцентричным. Конни принимала его всяким, и что самое главное, он позволял ей принимать его, что раньше с ним никогда и ни с кем не случалось. Значило ли это, что он мог надеяться? Надеяться на что-то большее, нежели то, что предначертал ему Билли Дент?
Ноги вдруг перестали держать его, и он бессильно опустился на ступеньку крыльца. Иногда надежда бывает страшнее всего на свете.
Когда ему наконец удалось собраться с мыслями, Джаз поднялся и осторожно зашел в дом.
В прихожей было темно. Бабушка выключила весь свет и закрыла все ставни.
— Бабушка! — позвал он. — Эй, бабуля! Это я, Джаспер. Я один.
Тишина.
Он щелкнул выключателем и прошел в помещение, которое бабушка упорно именовала гостиной, хотя оно представляло собой тесную комнату с диванчиком и несколькими приставными столиками. Бабушка, одетая в поношенный халат, сидела на диванчике, притянув ноги к груди. Ее седые редеющие волосы обвивали голову, словно пряжа веретено.
Она наставила на него дробовик, ее широко раскрытые глаза горели диким огнем.
— Привет, бабуль.
— Я пристрелю ее! — прокричала старуха. — Я из нее решето сделаю, если надо!
— Ее со мной нет, бабуль. Я один. Честное слово.
Джаз осторожно шагнул к ней.
— И не думай, что я не выстрелю в тебя. Еще как. Надо было пристрелить твоего папу. Прямо тогда, когда я его выродила. Или тогда, когда еще его носила. Так было бы лучше всего.
— Тут я с тобой поспорить не могу, бабуль.
Еще шаг. Дробовик не представлял собой никакой опасности, но если дать ей нажать на курок, она в этом убедится. И разозлится пуще прежнего.
— Ты же знаешь, что он не всегда был таким злодеем. Вырос он нормальным мальчиком. И только когда он встретил ее, все сразу пошло кувырком.
Билли Дент мучил и убивал кошек, собак и прочих зверюшек с восьмилетнего возраста, но Джаз позволял бабушке тешить себя иллюзиями. Ей нравилось верить, что именно мать Джаза превратила Билли во врага общества и машину для убийств, а поскольку мама давно умерла, то это заблуждение являлось лишь невинной блажью старухи.
— Ты весь в него! — визжала она, целясь ему в голову, пока он осторожно приближался к ней. — Весь в него! Я знаю, чем ты занимаешься! Тем же, что и твой папочка! Якшаешься со шлюхами! Пихаешь в них свою штуку! Вот с чего начинаются разврат и разложение!
Джаз прикусил щеку, чтобы не расхохотаться. Неужели он только-только поплакался о своих страхах и мучительных раздумьях о женщинах? Так вот в чем дело — в дурной наследственности! Все это передалось от полоумной бабули Дент убийце Билли Денту, а от него к Джазу. В жизни редко случалось, чтобы решения сложных проблем лежали на поверхности. Зачем нужны психология и психотерапия, когда бабушка могла все объяснить?
— Я думаю сделать на ужин макароны с сыром, — спокойно произнес Джаз, когда до дробовика оставалось несколько сантиметров. — Рожки. А сверху посыплю крошками от чесночного хлеба, как ты любишь. Если у нас остался пармезан, то я добавлю его к чеддеру. Ну и как тебе идея?
— Я тебе башку снесу! — рявкнула в ответ бабуля. — Ненавижу рожки!
— Не любишь рожки? Ну ладно. Приготовлю бантики. Как тебе?
— Бантики — это хорошо. Я сразу вспоминаю, как познакомилась с твоим дедом. Он был просто красавчик в своем костюме с галстуком-бабочкой, — вздохнула она и добавила: — Она похожа вот на такой бантик, как из макарон… Ты думаешь, что если приготовишь ужин, то я тогда тебя не пристрелю?
— Ну, можешь пристрелить меня после ужина. Если ты это сделаешь раньше, кто же тогда тебе его приготовит?
Она скосила свои бледно-голубые глаза, как будто пыталась в уме что-то разделить в столбик. У Билли глаза были почти такие же. Джаз унаследовал от матери карий цвет глаз. Он называл их «разумными».
— Чесночный! Хлеб! — прокаркала старуха, тыча в мальчишку дробовиком.
Неторопливым плавным движением Джаз отнял у нее оружие.
— Ну да. Чеснок. После такого ужина все вампиры станут обходить тебя стороной.
Бабуля фыркнула и скрестила руки на груди.
— Вампиров нет. Есть просто чудовища.
С этим заявлением Джаз спорить не стал. Он вернул дробовик бабушке, посмотревшей на него как на новую игрушку. Потом он ей вдруг надоел, и она положила его рядом с диванчиком. Если бы подобные сцены не сделались обыденными, он бы счел их ужасающими или забавными.
Скорее всего забавными.
Он приготовил макароны с сыром, как и обещал. После ужина он стоял у раковины, мыл посуду и смотрел в окно на стоящую в саду старую купальню для птиц, когда бабушка вдруг подошла к нему и отвесила ему подзатыльник.
— Не смей мне грубить! — взвизгнула она.
Джаз вцепился в край раковины и приказал себе не оборачиваться и не отвечать ударом на удар. Она — слабая старуха. Он — сильный молодой парень. Если он ответит, то покалечит ее, если не убьет.
Еще один подзатыльник. Джаз как ни в чем не бывало продолжал мыть посуду. Подобные «нравоучения» бабушки являлись не более чем одним из неизбежных неудобств совместного проживания. Он позволил ей размахивать руками, пока она не выдохлась и в изнеможении не оперлась о кухонный столик, хватаясь за грудь, хрипло и прерывисто дыша. Это было что-то новенькое. Неужели ее прямо здесь хватит инфаркт?
Джаз не знал, что и думать. Если она умрет, то плакать по ней никто не станет. После смерти она сделается еще одной строкой в списке усопших семейства Дентов. Хотя нет, не совсем усопших. Как сказала Мелисса, возможно, забота о бабушке сможет каким-то образом искупить ее грехи. Или грехи отца. Или собственные грехи Джаза. Вполне вероятно, что, заботясь о ней, он заметит что-то в своем характере, подметит какие-то родовые черты или что-то такое, что позволит ему хоть немного постичь нрав своего отца и свою собственную натуру. Это поможет ему построить жизнь так, чтобы его будущее не стало столь фатально-неизбежным, как ему зачастую казалось, — будущее, полное крови и смертей.
Или скорее всего…
— Ты весь в отца, — бессильно выдохнула бабушка, плюхнувшись на стул и, очевидно, раздумав умирать. — Весь в него.
Вот эти слова причинили Джазу настоящую боль. Лучше бы она его избила.
Умыв бабушку и уложив ее спать, Джаз наконец позволил себе развалиться на кровати, но ненадолго. Ему предстояло выработать план повторной вылазки на место преступления. Он изучил местность по картам «Гугл», хотя и так знал ее достаточно хорошо. Затем он сложил в небольшой рюкзак все, что могло понадобиться ему и Хоуви во время их ночной прогулки.
Ничего он не забыл? Джаз откинулся на спинку стула, задумчиво глядя на одну из стен. Давным-давно он приклеил туда изображения жертв отца — сто двадцать три фотографии, вырезанные из газет, распечатанные из Интернета или тайком скопированные на ксероксе из отчетов Г. Уильяма. Джаз сказал себе, что это будет ему напоминанием. Напоминанием о том, что может произойти, если он не станет держать себя в руках.
В этом реестре умерщвленных присутствовало и сто двадцать четвертое фото, приклеенное между восьмидесятой и восемьдесят первой официально признанными жертвами. Джаз считал, что именно тогда Билли убил женщину на той фотографии, мать Джаза.
От нее осталось одно лишь фото. Да еще разрозненные воспоминания из того времени, когда он был гораздо младше: подаренный ею щенок Расти, запах пирожков из духовки и привкус лимонной глазури. Вот и все. Несмотря на то что он едва помнил ее, из слов бабушки и действий Билли можно было заключить, что мать являлась единственным светлым пятном в его жизни, и поэтому Джаз пойдет на все, чтобы сохранить память о ней.
Полиция не нашла никаких доказательств, что Билли убил маму. Как, впрочем, и никто другой. Официально она числилась пропавшей без вести, и дело о ее исчезновении так и осталось нераскрытым. Джаз знал лишь одно: вот только вчера она присутствовала в его жизни, а на другой день исчезла. Ему тогда было восемь лет, и когда он спросил Билли «Где мама?», тот лишь пожал плечами и ответил: «Она уехала». Таковым и оставался его стандартный ответ, как бы Джаз ни допытывался. Просил и умолял — «Она уехала». Плакал и рыдал — «Она уехала». Бушевал и угрожал — «Она уехала».
От нее остались лишь отрывки детских воспоминаний. Кто-нибудь помнит свое детство со всей ясностью? У Джаза оно представляло собой череду каких-то смутных картин и образов. С некоторыми исключениями. Разумеется, он помнил уроки и «наставления» Билли. Помнил день, когда познакомился с Хоуви. Помнил то, что случилось с Расти. А остальное… все как в тумане. Какой-то поток видений, мыслей и чувств, настолько грязный и зловонный, что нельзя было оттуда сделать и глотка, чтобы тебя не вырвало.
И еще одно воспоминание. Или сон. Или все вместе. Джаз точно не знал, что это, но там все являлось реальным. Даже чересчур. Нож. Голос. Голос Билли, он это точно знал, приказывавший ему взять нож. Руки Билли, помогающие ему, снова его голос…
Нож… Нож и плоть, плоть расходится, и он чувствует ее упругость, а почему? Откуда ему знать, что плоть упруга?
Другой голос, сдавленный болью, судорожный.
Билли Дент наотрез отказывался говорить только об одной из своих многочисленных жертв — о Дженис Дент, чего и следовало ожидать. Со времен оных серийные убийцы только притворялись, что чистосердечно признаются, на самом же деле они никогда не рассказывали всей правды. В XIX веке маньяк-убийца Холмс признался, что во время Всемирной ярмарки в Чикаго убил двадцать семь женщин, хотя полиция пребывала в полной уверенности, что количество его жертв перевалило за сотню.
Джаз многое знал об убийцах. Билли изучал серийных убийц, как художники изучают полотна мастеров Возрождения. Он учился на их ошибках. Он беспрестанно думал и говорил о них. И он передал свои знания сыну. Прямо-таки какой-то Счастливчик Джаз — именно это он и запомнил с самого детства.
Убийцы всегда что-то скрывают. Так уж повелось.
Мать Джаза была сокровенной тайной Билли.
Среди ста двадцати четырех портретов жертв в комнате имелось еще одно фото, на сей раз живого человека: черно-белая фотография хорошенькой стройной молоденькой девушки, одетой в строгого покроя платье, в аккуратном берете и с небольшой сумочкой в руках. Она стоит у входа в церковь, улыбаясь в объектив.
Бабушка в молодости. За много лет до того, как она произвела на свет чудовище.
Джаз прошелся по кровавому следу Билли, глядя на фотографии и по памяти называя имена жертв.
— Кэсси Овертон, — начал он. — Фарра Гордон. Харпер Маклеод. — Он закончил перечисление, посмотрев на фото бабушки. — Когда-нибудь, — пробормотал он, — в один прекрасный день я сломаюсь. Я же сын своего отца. Всякое может случиться. И когда этот день настанет, когда я убью свою первую жертву… ею вполне можешь оказаться ты.
Он с удивлением обнаружил, что плачет, но так и не понял, по бабушке он плачет или по себе самому. Он ненавидел себя за саму мысль о том, чтобы убить ее, но ничего не мог с собой поделать — от этой мысли ему становилось хорошо. Она была ужасным человеком, поскольку подарила миру Художника, Зеленого Джека или как там еще называли папашу. Он пытался понять, почему она еще живет, но в то же время хотел, чтобы она исчезла с лица земли. Возможно, что тогда, именно тогда, он не станет чувствовать себя столь виноватым.
Но он знал, что это не так. Чувство вины всегда будет преследовать его. Он не смог защитить родную мать. Он не смог помочь тому парнишке в аптеке, который рухнул прямо к его ногам. Он должен был давным-давно убить Билли, когда тот спал. Бог свидетель, он знал, как это сделать — Билли стал учить его изящному и злодейскому искусству убивать, как только Джаз начал ходить. Он умел обращаться с ножами, пистолетами, топориками, молотками… В ящике на кухне лежала старая ручная дрель, и Джаз вполне мог просверлить папаше башку, пока тот спал. Покончить с ним и предотвратить дальнейшую вакханалию убийств.
Люди часто говорили Джазу: «Тебе было тринадцать лет. Ты уже мог отличить добро от зла. И ты знал, что он творит зло. Почему же ты не остановил его?»
Но они не могли понять, что убийство считалось злом только среди остальных людей. Для Билли и для Джаза оно не являлось злодейством. Вот так его и воспитали: промыли мозги и набили их ложными ценностями. Называйте это как хотите. В итоге…
Джаз повернулся на кровати и пристально посмотрел на стену, ища фотографию Харриет Кляйн. Точно, «зеленоглазка» — память ему не изменила.
Харриет Кляйн уже не вернуть. И он ничего не мог сказать Джеффу Фултону, что хоть как-то утешило бы бедного, раздавленного горем старика. Но Джаз знал, что оставался единственный способ искупить грехи отца и свои собственные.
Убийца Джейн Доу разгуливал на свободе.
— Я достану тебя, — прошептал Джаз. — Я выслежу тебя и загоню, как бы безумным это тебе ни казалось, и мне плевать, сойду я с ума или нет.
Поскольку в конечном счете лучше спятить именно так, а не впасть в слабоумие, как бабуля.
Глава 9
Он позвонил Хоуви, стараясь не разбудить бабушку, от которой его отделяла лишь тонкая стена между комнатами.
— Боевая готовность, — объявил Джаз, когда Хоуви снял трубку. Он посмотрел на часы — 23:20. Вся ночь впереди.
— Ты что, шутишь? — возмутился Хоуви. — Через десять минут баскетбол начнется. К тому же я думал, что ты перестал разыгрывать из себя суперсыщика.
— Во-первых, мы выходим через несколько часов, а не сию минуту. Надо осмотреть место преступления примерно в то же время, когда там находился убийца. Во-вторых, я передумал. И в-третьих, если хочешь, чтобы я тебя простил за то, что ты разболтал Конни о нашем приключении в морге, ты просто обязан пойти со мной.
— Ой, да ладно тебе!
— Я до сих пор не верю, что ты ей проболтался. Что же случилось с заповедью «дружба прежде всего»?
— К этой заповеди существует малоизвестное примечание, которое гласит, что если у друга номер один чуть не кровь носом идет от того, что подружка друга номер два посмотрела на него испепеляющим взглядом, то он вправе нарушить эту заповедь. Я именно так и поступил, потому что твоя Конни — та еще штучка.
— Хоуви, подумай хорошенько, кого ты больше боишься — Конни или меня?
Тот на мгновение умолк, а потом ответил:
— Если честно, то иногда вас обоих. Слушай, если ты действительно собрался поехать в поле, то можешь на меня рассчитывать. Но только при одном условии.
Джаз тихонько застонал. По голосу Хоуви он догадался, что это за условие.
* * *
Джаз поспал несколько часов, после чего осторожно выскользнул из дома. Хоуви также владел искусством исчезать из-под крыла своей не в меру заботливой матушки и уже ждал на их старом месте, нелепой тенью возвышаясь в лунном свете.
— На этот раз левое плечо, — сказал он, залезая в джип. — Это будет горящий баскетбольный мяч, ну, то есть мяч в окружении языков пламени, понимаешь? Погоди, погоди, — выпалил он, прежде чем Джаз успел перебить его, — давай посмотрим, что у тебя там, чтобы я был полностью уверен.
— Что? Прямо здесь? — опешил Джаз.
— Тебе нужен напарник или нет?
Джаз недовольно заворчал, но заглушил двигатель и снял футболку, продемонстрировав три татуировки. На правом плече красовались стилизованные буквы «К.П.» и цифра 3 — инициалы и номер любимого игрока Хоуви Криса Пола, на спине — герой комиксов индеец Сэм с револьверами на изготовку, а на правом предплечье — черная полоска корейских иероглифов, которые по клятвенному заверению Хоуви переводились как «Я могуч и силен, словно ветер». Однако Джаз опасался, что на самом деле они гласили: «Еще один безмозглый белый малолетка с азиатскими наколками. Ржу-не-могу».
В прошлом году Хоуви хотел наколоть себе рисунок с номером Пола, но его родители и врач сказали решительное «нет», поскольку Хоуви страдал гемофилией. В порыве великодушия (о котором он до сих пор горько жалел) Джаз заявил, что сделает такую татуировку себе, а Хоуви сможет на нее любоваться, когда захочет.
Коготок увяз — всей птичке пропасть.
— Да-да, — приговаривал Хоуви, когда Джаз вертелся на сиденье, чтобы его друг мог получше рассмотреть «нательные росписи», — на левом плече. Мяч в языках пламени. Я вот тут эскизик набросал.
Он зашуршал в кармане какой-то бумажкой, но Джаз остановил его взмахом руки:
— Видеть ничего не хочу. Мне все равно, что ты там намалевал. На следующей неделе съездим к одному парню, который не спрашивает документов, и сделаем все как надо, о\'кей?
— Клево. — Хоуви расплылся в широкой улыбке, словно ребенок, попавший на бесплатную раздачу сладостей. — Слушай, а если этот Эриксон снова вынырнет из ниоткуда, то нам тогда несдобровать.
— Да уж, это точно.
При упоминании помощника шерифа Джаз вспомнил, каким злым взглядом Эриксон смотрел на него вчера ночью, как бы давая понять, что ему очень не хочется снимать с мальчишки наручники. Джаз знал, что Эриксон упивался своей властью над ним, поскольку Билли всегда говорил, что лишь тонкая грань отделяла полицейских от убийц.
Когда они ехали к полю, Хоуви вдруг сказал:
— Знаешь что?
— Что?
— Мне кажется, что я бы пошел с тобой в разведку.
— Здорово.
— Но прежде я бы спросил, зачем мы идем в разведку.
— Это верно.
Иногда разговор с Хоуви превращался в испытание терпения собеседника, в результате чего Джаз обретал поистине олимпийское спокойствие. Хоуви ходил вокруг одной темы бесконечными кругами, пока диалог не превращался в некий водоворот.
— Я что хочу сказать — вот я с тобой сегодня еду, но все же хочу спросить: почему ты так одержим этим делом?
— Я же тебе вчера все рассказал: я думаю, что это серийный убийца.
— И что? Даже если и так, полицейские в конце концов сами догадаются.
— А тем временем могут погибнуть люди.
— Люди погибают по всему миру. Везде и в эту самую минуту. И ты прекрасно знаешь, что это так, это ведь не теория. Так почему же ты зациклился на этом вымышленном, несуществующем серийном убийце?
Джаз с силой сжал губы, словно мог заставить себя замолчать. Но какая-то часть его сознания жаждала высказаться, и она взяла верх.
— Потому что, — тихо ответил он, — если я ловлю убийц, то тогда, возможно, сам я не убийца.
Хоуви фыркнул:
— Ну, ты-то уж точно не серийный убийца. Я тебе это докажу.
— Замечательно. Продолжайте, доктор Фрейд.
Хоуви затараторил, оживленно размахивая руками:
— Вот смотри. Серийные убийцы обычно нападают на слабых, верно? На тех, кто не сможет дать им отпор. Кого ты видел слабее меня, а? У меня кровь идет от одного вида ножа. Стоит ударить меня даже, скажем, ложкой — и я умру от потери крови.
— Допустим.