Писатель отставил тарелку и медленно встал, поддергивая рукава своего дамского жакета:

— Подраться желаешь? Тогда давай выйдем.

— Да успокойтесь вы, петухи, — вмешалась хозяйка дома, — дайте хоть обед закончить спокойно!

— Ну и ладненько, — усмехнулся писатель. — Покончим с обедом, а потом набьем с Джорджем друг другу морды.

— Я не сяду с этим сукиным сыном за один стол, — резко мотнул головой Джордж.

Профессорская жена, перегнувшись через стол, положила ему руку на плечо:

— Угомонись, разве ты не знаешь Василия?

— К сожалению, знаю и поэтому отказываюсь находиться в его обществе. — После этих слов Джордж покинул столовую.

Хозяйка дома поспешила за ним, спустя немало времени они вернулись, и Джордж занял свое место.

Этот довольно тягостный обед вскоре подошел к концу, а поскольку никто ни разу не похвалил кулинарных изысков хозяйки, я чувствовала себя обязанной сделать это.

— Колдуны и борщ были великолепны, это ваш собственный рецепт? Вы добавили какие-то необыкновенные специи и травки.

— Это мама меня научила, она была большим знатоком старых белорусских рецептов, — просияла профессорская жена.

Мы перешли в небольшую гостиную, хозяйка подала кофе. Я восхищалась ею. Как ловко она умудрялась обслуживать поссорившееся общество, делала это с улыбкой, и только благодаря ей скандал был потушен.

— Катюша, посиди с нами, — обратился к ней профессор. — А то ты все крутишься, крутишься.

— Сейчас-сейчас, Алешенька, уже бегу. Только поставлю грязную посуду в раковину, чтоб кошки не разбили.

У хозяев было несколько пушистых животных, по-моему, это были персидские коты с необычайно разноцветными глазами. Один из них явно льнул к Александру, выбрал его — ластился и терся о ноги. Мое положение было довольно двусмысленным — Александр представил меня по имени, без отчества, и как-то так само собой получилось, стал обращаться ко мне на «ты». Возможно, дорожа дружбой с хозяевами виллы, хотел показать, что мы с ним в более близких отношениях, нежели это было в действительности. Это оправдывало бы мое появление в их доме. Я не сердилась на него за это, мне даже было приятно. Профессорша, как типичная женщина, много бы отдала за то, чтобы докопаться, что же меня связывает с Александром. Узнай она правду, ее бы постигло сильное разочарование — ведь я была всего лишь знакомой из отеля, где жил Александр. Эта поездка к его друзьям могла быть первой и последней, а наше знакомство на этом закончиться. Завтра утром мы только кивнем друг другу в гостиничном лобби, и это будет так же естественно, как то, что сейчас я с ним здесь.

Мужчины, беседующие о чем-то у камина, вдруг начали оживленно жестикулировать, а потом Джордж схватил писателя за лацканы пиджака, тот стряхнул его руки одним резким движением. Джордж снова наскочил, началась драка. Александр попытался их разнять.

— Стоит им только оказаться где-нибудь вместе, как дело сразу доходит до рукоприкладства, — совершенно спокойно констатировала Катя.

— Так, может, не приглашать их вместе?

— Ну как не приглашать, земляки ведь. Что ни говори, а частичка родины.

Александр присоединился к нам, сел рядом со мной и обнял за плечи. Это было так неожиданно, что я вся напряглась. Ощутила, как у меня одеревенели мышцы шеи. Я не знала, что мне делать со своим телом, которое вдруг начало мне мешать.

Орли, четверть девятого

Я переместилась в дальний уголок аэровокзала, только бы подальше от этой чертовой скамейки. Боль утихла, чувствую себя как под наркозом. Боюсь, что она вернется. Что наркоз перестанет действовать в самый неподходящий момент. Лучше бы мне перестать отматывать ленту событий вспять, не вспоминать и постараться перевернуть страницу — закрыть наконец этот период в моей жизни…

Занимаю столик в углу бара и покупаю очередную чашку кофе. Несмотря на то что у меня с утра не было во рту маковой росинки, проглотить что-либо я не в состоянии. Этот искусственный покой, завладевший мной изнутри, вовсе не означает, что я не переживаю. Все мышцы у меня напряжены, и так стискивает горло, что я могу пить кофе только маленькими глотками.



Эта поездка к друзьям Александра…

Джордж собирался остаться у профессорской четы на ночь, а поскольку писатель был на машине, то предложил нас подвезти.

— Здесь отличное сообщение с городом, мы прекрасно доедем на электричке, — отказался Александр.

Когда поезд тронулся, верхнее освещение в вагоне чуть притушили. Мы сидели в полумраке, друг против друга. Продолжая говорить «ты», по пути на станцию я пару раз обратилась к нему на «вы», но он этого не поддержал. Получалось, что брудершафт оставался в силе не только для виду, в присутствии друзей. В какой-то момент у меня вдруг вырвалось такое, отчего я внутренне ужаснулась. Не знаю, что на меня нашло. Возможно, виной тому был выпитый за ужином алкоголь. Или тот его жест. Ну, когда он обнял меня. Я все еще чувствовала тяжесть его руки на своем плече, хотя сейчас мы сидели на расстоянии друг от друга.

— Стены между номерами в отеле тонкие. Я слышала, как вы занимались любовью…

Его лицо тонуло в сумраке, поэтому я не могла увидеть его реакцию. Что касается меня, то я тут же протрезвела.

— А может, я хотел, чтобы ты слышала, — с расстановкой сказал он.

Мы взяли свои ключи на ресепшн, и Александр пропустил меня вперед перед лестницей. Наверно, он думает, как от меня отвязаться, когда мы окажемся на этаже. Как отвязаться от старой бабы, которая пыталась вести себя кокетливо. Сперва выпила с ним на брудершафт, а потом еще эти эротические намеки. Он сказал: «Может, я хотел, чтобы ты слышала». А что ему оставалось сказать?

Во мне росло недовольство собой. Я чувствовала, что веду себя слишком нервозно. В гостиничном холле пожаловалась, как, мол, устала. И что немедленно должна лечь спать, потому что рано утром у меня запланирована встреча в университете. Зато он молчал. Я снова залепетала что-то об усталости. Поблагодарила за приглашение к его друзьям. Было интересно, но теперь пару недель я буду очень занята, поэтому никаких гостей и визитов. Мне надо приналечь на свою научную работу, затем я сюда, собственно, и приехала. А сейчас спать, спать…

— Намекаешь, что сегодня ночью желаешь спать одна, — с иронией констатировал он.

Меня это сбило с толку до такой степени, что я не знала, что ответить. Он пожелал мне спокойной ночи и, не подождав, пока я справлюсь со своей дверью — у меня слегка дрожали руки, я никак не могла попасть ключом в скважину замка, — исчез в своей комнате. «Хам, ну просто хам, — думала я возмущенно. — За кого он меня принимает? Так мне и надо. Зачем мне все это? Какого черта я потащилась с ним за город? Да кто он такой, в конце концов?..»

Заснуть я не могла. Он тоже не спал, ходил по комнате. Один раз я услышала, как опрокинул стул. Что, если вместо того, чтобы вести себя как идиотка, я пригласила бы его к себе?.. Что за безумные мысли! Этот молодой мужчина не вписывался в мою жизнь. Что мне в нем? Слишком уж он ярок рядом с моей неприметностью, даже серостью. Будь я хоть на двадцать лет моложе, пропасть между нами все равно была бы огромна. Впрочем, и любой другой мужчина в моей жизни был бы чем-то из ряда вон выходящим. Я рано это осознала и давно смирилась. Да еще такой мужчина, как он. Даже если бы речь шла об одной-единственной ночи… Нет-нет, это не со мной, с другой женщиной — да, могло быть с более зрелой, настоящей, которая, как и я, впрочем, уже ничего больше не ждала от жизни.

На следующий день около полудня он постучался ко мне.

— Да? Слушаю, — сказала я через дверь.

— Это я, Александр. Юлия, пойдем заморим червячка, поедим что-нибудь, а?

От волнения у меня пересохло в горле, язык перестал слушаться, я не могла выговорить ни слова.

— Извини, занята, готовлюсь к завтрашним занятиям, — наконец выдавила из себя.



Вечер накануне Рождества я провела в кино. До этого все думала, не съездить ли мне на праздники в Польшу, но цена авиабилета перевесила сомнения. Праздники всегда были для меня тяжким испытанием, несмотря на настойчивые Эвины приглашения приехать к ним в сочельник: меня отпугивали посиделки с ее новыми родственниками, нет, не с внуками, а с родителями Гжегожа. Да и он сам, что тут скрывать. Вот поэтому я и торчала в своей квартире. Эти дни для меня были обычными буднями, заполненными подготовкой к занятиям или чтением. Товарищем моих последних праздников стал поэт Миколай Семп-Сажинский, «подданный неосмотрительной смерти на пороге живота своего». Я писала о нем книгу, и мне особенно запали в душу строчки его эпитафии Зофье Костчанке. Устами Семпа Костчанка говорит о своей мачехе: «От нее я бы лучше могла, чем от матери, добросердия почерпнуть». Как же это перекликалось с моей семейной ситуацией. Моя дочь Эва — с чужими мне людьми, а я сижу одна как перст… Но вообще-то я не ощущала себя одинокой, слишком сильно была поглощена своей собственной жизнью. Обычно вокруг меня всегда было полно людей, даже чересчур много людей, докучающих, не позволяющих мне сосредоточиться на самом важном. На любой телефонный звонок я отвечала с неудовольствием. Но все это было там, дома. Здесь — временное пристанище, гостиница. Почти опустевшая в эти дни.

В кинотеатре, расположенном на городской окраине, шел фильм «На исходе дня»[8] с Энтони Хопкинсом, который я прозевала, когда его показывали в Варшаве. Сидя в практически безлюдном зале, я никак не могла сосредоточиться на действии, хотя картина была отличной. А все потому, что рождественские праздники провожу вдали от дома, среди чужих людей. Когда-то со мной уже было такое, и чувствовала я себя при этом так же паршиво. А на что была бы похожа моя жизнь, если бы наши с Эвой отношения сложились иначе… может, действительно надо было заводить не одного ребенка, а несколько, может, Эва права. Нельзя посвящать себя одному человеку, Эва была для меня семьей… Когда она сказала, что уходит от меня, я предупредила, что обратно не приму.

— У меня нет ни малейшего желания возвращаться, — отрезала она, хлопнув дверью.

Мы не виделись с ней около полугода, иногда я предпринимала попытки узнать о ней хоть что-нибудь. От ее подруг мне стало известно, что они с гитаристом поженились и сняли однокомнатную квартиру. Как-то раз дочь позвонила и спросила, не могли бы мы увидеться. Эва была на последних месяцах беременности. Пришла спросить, не могу ли я дать им взаймы денег на электропилу. Ее муж основал фирму, не хватает только оборудования. В доказательство дочь показала мне фирменную печать: «Гжегож Яник, фирма „Платан“, лечение и вырубка деревьев».

— Так, значит, теперь ты — пани Яник? Поздравляю, — холодно произнесла я.

Но деньги дала. И он, ее муж, стал взбираться на высокие деревья со страховочной веревкой, совсем как альпинист. Эва сообщила мне, что, к сожалению, дня не проходит, чтобы она не думала о том, что он может не справиться и свалиться с дерева. Она даже готовит себя к этому. Но он любит эту работу. Ничего не поделаешь. А еще они купили деревянную развалюху недалеко от Варшавы, отремонтировали. Вернее, новоиспеченный муж привел дом в порядок в свободное от лазанья по деревьям время. И переехали туда, когда родился их первенец. Я навестила их, чтобы посмотреть домик и внука. При виде «деревянного коттеджа», как его называла Эва, мои ноги подкосились. Это была избушка на курьих ножках, которая при первом же сильном порыве ветра могла развалиться. Крыша в нескольких местах провалилась, окна забиты фанерой, покосившееся крыльцо… в общем, полный кошмар. И они хотели растить тут ребенка! Я не выдержала и предложила Эве (несмотря на то что была свято уверена: если решили жить самостоятельно, то должны справляться со всем сами), чтобы на деньги, которые лежат у меня в банке, они построили себе приличный дом. Я знала, что от меня они бы не приняли такого подарка, и мне пришлось сказать, что эти деньги принадлежат Эве в качестве наследства, оставшегося после прадедушки. Так и произошло: рядом с деревянной «виллой» вырос кирпичный домик, а рассыпавшуюся халупу они разобрали.



— Не любишь своего зятя? — спросил Александр. Вернее, он спросил: «Вы не любите своего зятя?» Тогда мы были еще на «вы».

— Даже не знаю, — ответила я. — И люблю и недолюбливаю. Я в обиде на него за то, что он лишил мою дочь чего-то важного…

— Чего же именно?

— Стартовой площадки для лучшей жизни.

Александру явно не понравилось то, что я произнесла.

— А какая она, по-вашему, должна быть эта лучшая жизнь? — осведомился он.

— Речь больше идет о жизни духовной. Она определяет статус человека.

— А может, все дело в подражании и степени похожести?..

Я вернулась домой после полуночи и сразу легла спать. Два следующих праздничных дня провела за работой. Из Варшавы мне прислали корректуру раздела книги, соавтором которой я была. Этот сборник трудов коллектива научных работников целиком должен был выйти весной. Так же плодотворно у меня прошла и неделя перед Новым годом. Я уже подумывала, не купить ли шампанского. Ведь мне предстояло встречать Новый год в Париже. Но пить шампанское в одиночестве?

Александр, должно быть, уехал — из-за стены не было слышно ни звука. Спрашивая свой ключ на ресепшн, я все пыталась высмотреть, лежит ли его в ячейке. Ключ лежал. Значит, его действительно не было. Возможно, уехал домой и развлекается где-нибудь с Надей. Это мысль огорчила меня. Как будто у меня были какие-то права на этого человека. Абсурд, да и только. У него была своя жизнь, у меня — своя.

Вечер начался, как любой другой, — я смотрела на маленьком экране телевизора новогодние программы, потом достала свои записи и начала составлять план ближайших занятий. Когда раздался телефонный звонок, я вздрогнула от неожиданности, предчувствуя, что после этого должно было произойти что-то особенное. Но кто мне мог звонить, кроме Эвы? Наверняка это была она. Набрала мой номер, чтобы поздравить с наступающим. Так и было. Они со своим мужем собирались отмечать Новый год в компании знакомых.

— А с детьми кто останется?

— Мамуля.

Меня она никогда так не называла. Я была просто «мама». И никогда так сердечно меня не приветствовала. Для меня был наготове беглый поцелуй, объятия и чмоканье в обе щеки. Речь не шла о ревности с моей стороны, скорее это вызывало во мне удивление — что Эва способна на что-то подобное.

— Она — простая женщина, мама, — объясняла Эва. — Ей нужна та же сердечность, которую она дарит сама.

«Каждый нуждается в сердечности», — подумалось мне тогда. Впрочем, была и другая правда — моя Эва никогда не делала всех этих дружелюбных жестов под влиянием обстоятельств. Просто та женщина была матерью человека, которого она любила. И получала свою долю проявлений любви как бы авансом. Между нами не было места подобным расчетам и, соответственно, бухгалтерии чувств. Степень нашей близости определялась по-другому и проявлялась чаще всего в драматических обстоятельствах.

Однажды, когда Эвиного мужа не было дома, я ночевала у дочери. Мы заболтались, и я пропустила последний автобус. Пришлось остаться.

Эва разбудила меня — возникла на пороге в ночной сорочке, тонкая материя которой обтягивала огромный живот, будто он был ненастоящий. Лицо дочери было искажено гримасой боли.

— Кажется, началось, — произнесла с усилием.

И это за две недели до срока.

Я вскочила с постели и бросилась звонить в «скорую». Когда вернулась к ней, Эва лежала на полу с широко расставленными ногами.

— У меня уже потуги, — простонала она.

Я была в ужасе и чувствовала себя совершенно растерянной. Не знала, как ей помочь. Когда смотрела на ее бесформенную фигуру, перекошенное от боли лицо, то испытала нечто вроде галлюцинации. Мне показалось, что это я лежу с раздвинутыми бедрами, между которыми застряла головка ребенка. Я ощущала боль, разрывающую боль, как будто была подключена к собственной дочери. Как когда-то, двадцать лет назад, когда она была подсоединена ко мне. Тогда мы составляли одно целое. Если бы это было возможно повторить, если бы я могла поднять ее с пола и укрыть в себе. Смириться с таким повторением, где мне не было места, нелегко. Дочь отбирал у меня выталкиваемый на свет божий очередной Эвин ребенок.

Еще до приезда «скорой» Эва родила девочку. Перерезать пуповину я не отважилась, это сделали врачи.

Эвиной дочке сейчас три годика. Когда я смотрю на нее, перед моими глазами возникает та сцена родов. И страдальчески искаженное лицо ее матери, Эвы…



Я вписывала поправки на полях своих лекций, когда послышались шаги. Невольно сняла очки и отложила их на столик. Раздался стук в дверь.

Увидев Алексадра в проеме двери, я вдруг поняла, что все время ждала его, и если бы он не появился, то чувствовала бы себя обманутой. Не то чтобы это было ожидание мужчины. Я просто ждала другого человека. Такого же чужого всем в этом городе, как и я. Несмотря на то что у него тут было несравнимо больше знакомых, это не влияло на тот факт, что он был здесь приезжим, и в такой день, как сегодня, должен был ощущать это особенно остро.

Одет Александр был как обычно — в спортивный пиджак с кожаными заплатками на локтях, водолазку и вельветовые штаны.

— А я думала, ты в Москве.

— В Париже. И у меня в кармане бутылка шампанского. Войти можно?

Я невольно взглянула на часы:

— Ты всегда приходишь в Новый год без пяти двенадцать?

— И всегда так буду приходить, — ответил он с усмешкой.

Разлил шампанское по бокалам и, произнеся новогодние пожелания, поцеловал меня в губы. Я почувствовала прикосновение его жестких, потрескавшихся губ, и во мне все перевернулось.

Мы сели у столика, с которого я убрала свои записи. Потягивали шампанское, закусывая солеными крекерами.

— Какое у тебя было детство? — спросила я.

— Расписанное как по нотам, — ответил он быстро, — совсем как директивы Политбюро по намеченному пятилетнему плану народного хозяйства. Через открытые летом окна чуть ли не из каждой квартиры доносился хрипатый голос идола советских людей — Владимира Высоцкого.

— Так ты поэтому его не любишь… Но его не любит и ваш писатель, этот новоявленный идол, Василий С.

— А вот со следователем КГБ вышло по-другому. Когда меня ввели, он слушал магнитофонную пленку с записью Володи, и вид у него при этом был ностальгически-мечтательный. Что не помешало ему потом съездить мне по морде.

В то время Александр был студентом-первокурсником исторического факультета, и никто не предупредил молодого человека о том, что не стоит совать свой нос куда не следует.

— С Воландом и котом Бегемотом в то время я еще не был знаком…

— А все-таки художественную литературу ты читаешь!

— Я Булгакова читаю, а не тех бездарей, которых ты называла. Булгаков — писатель. Он единственный, кто не лил слез по поводу судьбы матушки-России, а рассказал о ней всю правду. Что в своей улыбке она нет-нет да и покажет клыки вампира.

Мне подумалось, что Александр принадлежит к поколению, которое рухнувшая система успела больно задеть. Я — это понятно, но он?

— Был сегодня в кино, — сказал он. — Смотрел фильм с Эммой Томпсон, называется, кажется, «На исходе дня»… В одном кинотеатре на окраине…

— Забавно, я смотрела его в сочельник.

Он рассмеялся:

— Братья славяне в Париже ходят одними и теми же тропами.

— Только для меня это был фильм с участием Энтони Хопкинса.

— А… может, это потому, что Эмма Томпсон напоминает мне тебя.

— Ага, уже не Джин Себерг?

И снова он рассмеялся.

— Она другая с точки зрения красоты, а у этой такая же впечатлительная душа…

Из включенного все это время телевизора лилась музыка, в эту минуту гораздо более спокойная, по-моему, мелодии Гершвина. Александр встал и поклонился мне:

— Можно пани пригласить на танец?

Я смутилась и внутренне запаниковала:

— Я… я не танцую.

— Собственно говоря, я тоже, но в Новый год положено хоть немного покружиться, — сказал он. И, бесцеремонно взяв меня за руку, вытянул на середину комнаты.

Когда мы, обнявшись, кружились в такт музыке, меня вдруг пронзила мысль, что, по сути, об этой паре иностранцев, которые оказались в новогоднюю ночь в отеле на левом берегу Сены, я ничего не знаю. Такое впечатление, что, стоя в сторонке, я подглядываю за ними, как за мужчиной, так и за женщиной. А ведь этой женщиной была я сама. Удивительное чувство, впрочем… дистанция по отношению к самой себе существовала у меня всегда. Это страшно мешало мне в жизни. Я контролировала каждый свой шаг, потому что больше всего на свете боялась показаться смешной. Но на сей раз в этом отстранении было что-то другое — сейчас я смотрела на себя как на своего двойника, вызывавшего мое жгучее любопытство. Будто я разом утратила всяческое знание о себе, не понимала собственных возможностей и своих желаний. Меня это ужасало, и одновременно необыкновенно интриговало. Будто не знаю, что должно было произойти в следующую минуту. Но это был всего лишь танец. Музыка прервалась, и все кончилось, мы вернулись на свои места. Александр наполнил бокалы.

— Ты состояла в партии? — задал он мне неожиданный вопрос.

Я рассмеялась.

— А в оппозиции была?

— Да ведь это одно и то же. Оппозицию создавали люди, которые вышли из партии. Я предпочла им собственную партию и собственную оппозицию. Но уверяю тебя, я никогда не была «красной». Хотя некоторые считают меня оппортунисткой, потому что в свое время я не хотела подписывать писем протеста.

— Почему?

— По тем же самым причинам. А ты? Тебе, наверно, надо было быть партийным. Или, учитывая твой молодой возраст, уже не надо?

Теперь он, в свою очередь, рассмеялся.

На экране появилась дикторша, с улыбкой агитировавшая посмотреть очередные развлекательные новогодние программы. Какое-то время мы молча слушали ее.

— Франция развлекается, — сказал он с горечью. — Франция всегда развлекается, даже их революция по сравнению с нашей была легкой забавой.

Вдруг он склонился ко мне, и его рука погрузилась в мои волосы. Я почувствовала, как ладонь с силой обхватывает мою голову, будто хочет сдавить ее. «Он сошел с ума», — промелькнуло у меня. Я хотела отстраниться, но он не позволил:

— Мне все равно, какая ты, старая или молодая, красивая или не очень…

Я вырвалась и, поправляя прическу, сказала:

— Ты, видно, много выпил.



К моему столику подсели, не спросив разрешения, двое молодых людей. Один из них задел рукавом чашку, и немного кофе пролилось на столешницу. Разумеется, парень сделал вид, что не заметил этого. Такие нынче времена. Вежливость становится анахронизмом. Сейчас принято пускать в ход локти, чтобы пробиться в жизни. Это только мой зять… слишком гордый. Незадолго до отъезда в Париж утром я заскочила проведать Эву и застала дома ее мужа, что меня немало удивило.

— У нас нет денег на новую страховочную амуницию, — пояснила Эва, — а он слишком гордый, чтобы попросить у хозяина аванс…



Неужели нас с самого начала тянуло друг к другу? И его интерес к моей особе пробудил во мне неизвестную доселе тоску?.. Происходило что-то, тревожное во всех отношениях. После стольких лет я вдруг вновь осознала, что у меня есть тело! Между мной и моим телом началась борьба. Оно внезапно стало капризным и требовательным, будто брало реванш за все те годы, когда я о нем не хотела помнить, не ухаживала за ним, не умащивала кремами и косметическими маслами. Я будто впервые открывала для себя, что у меня существуют груди, бедра, живот. И это было настоящей катастрофой. Я поняла это в один из дождливых дней.

Мой семинар уже подошел к концу, но студенты не хотели меня отпускать, убеждая, что мы не разобрались с одной проблемой в наших рассуждениях. Как будто это вообще было возможно. С проблемой подчинения и угнетения отдельной личности в тоталитарной системе! Мы говорили о судьбе Тадеуша Боровского[9].

— Он оказался между двумя тоталитарными системами, как распятый на кресте. Одна рука была «распята» гитлеризмом. Тогда и родился томик рассказов «Прощание с Марией». Другую он сам протянул для распятия. Что на новоязе означало: писатель стал сотрудничать с молодежной прессой и реализовать в своем творчестве лозунг «тесного взаимодействия литературы с задачами культурной политики партии»…

— Но почему, почему так произошло? — спросил кто-то.

— Он прошел через ужасы Освенцима, ему показалось, что смерть отступила. А у нее просто поменялось лицо. Понял он это лишь третьего июля тысяча девятьсот пятьдесят первого года. Сперва утверждали, что это был несчастный случай, потом признались: писатель совершил самоубийство…

Тут кто-то еще задал вопрос:

— А вы, пани профессор, как справлялись со всем этим?

Вдруг я поняла, что не знаю, как ответить. Все с напряженным вниманием уставились на меня.

— Когда Боровский покончил с собой, мне было семь лет.

— Но потом ведь вам было двадцать.

Я кивнула.

— Ты ничего не понимаешь, — вмешался студент с первого ряда. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: отличник. — Тогда за убеждения уже не требовалось платить жизнью.

— Вы в этом уверены?

— Ну… так учит история…

— А что история говорит о тех людях, у которых с самого начала был перебит хребет? — чуть ли не выкрикнула я. — Фашизм умерщвлял свои жертвы прежде всего физически, коммунизм был более коварен, он использовал стратегию паука. Опутать, подчинить, взять в плен и высосать изнутри. Возникало такое чувство, будто у тебя вместо сердца и легких рыбий пузырь в груди. Вам когда-нибудь приходилось задыхаться?

Отличник смотрел на меня чуть ли не со страхом. Все они на меня смотрели так, будто видели впервые в жизни. Можно сказать иначе: впервые обратили на меня свое внимание.



Мне всегда хотелось, чтоб она обратила на меня внимание. Как тогда, на ярмарке в храмовый праздник. Мы шли с ней между ярмарочных лотков. Было душно, солнце палило нещадно, и мама купила мне бутылку лимонада. Я жадно пила, запрокинув голову. Мама улыбалась. Теплый зеленый прищур глаз, обращенный ко мне, и только ко мне. Две косые черточки, разбегавшиеся к вискам, появились исключительно для меня лишь раз за все то время, что мы были вместе. С ним было по-другому. Достаточно было, чтобы он вошел и поставил на пол свой чемодан. И она с легкостью отдала эти приберегаемые, до сих пор ничьи косые черточки, за которые я так сражалась…

* * *

Я подошла к окну. Капли дождя густо залепили стекло. Небесная вода, расплываясь, прокладывала себе дорожки. И тут я заметила стоящего под деревом Александра в плаще с поднятым воротником. Его волосы были мокрыми. Я в испуге отпрянула от окна. В первый момент подумала, что это случайность. Потом до меня дошло: он тут, потому что ждет меня после занятий. Это было чем-то новым в наших отношениях. До сих пор наши встречи были обусловлены нашим соседством. Он стучался ко мне, я к нему. И даже если мы и выходили куда-то вместе, то это происходило по той же самой причине. Но то, что Саша стоял сейчас во дворике Сорбонны и под струями дождя ждал меня, казалось мне чем-то невообразимым. Я вдруг осознала, что, если сейчас выйду к нему, между нами все изменится. К таким переменам я не была готова. Быть может, мое бунтовавшее тело и было в состоянии соответствовать новым обстоятельствам, но я сама — нет. Пока не понимая, чего ждет от меня мое тело. Я никогда бы не отважилась продвинуться ни на шаг в отношениях с этим молодым мужчиной. Любой шаг означал бы приближение к физической близости. Этого я себе позволить не могла — и твердо решила после занятий остаться наверху, в аудитории. Он ждал меня довольно долго, все мои студенты уже высыпали на улицу. В конце концов, наверное, понял, что я не хочу спускаться к нему.

* * *

Молодой парень рядом со мной вытягивает из пачки сигарету, девушка берет ее и подносит к губам, нагибается в его сторону. Он, даже не привстав, щелкает зажигалкой. Ее вид, то, как она стряхивает пепел на блюдце рядом с чашкой, внезапно вызывает во мне отвращение. Я пересаживаюсь за соседний столик, который как раз освободился.



Сигареты, курение… Однажды я спросила Александра, пробовал ли он курить, когда был подростком.

— Как все ребята, — сказал он.

Первый раз — на каникулах. Его родителям досталась подмосковная дача в наследство, и Саша, порученный заботам бабушки, жил там все лето. Отец с матерью приезжали только по воскресеньям. Они были так поглощены своей работой, что даже не брали отпуск: так и курсировали на своей старенькой, фырчащей машине между институтом, где работали, и дачей. Было ему тогда лет десять. Он нашел на дереве сук потолще и устроил там себе удобное лежбище, где курил. До поры до времени.

Неожиданно на их участок пришла милиция. Сержант с красной, одутловатой, сплошь покрытой веснушками физиономией и огненной шевелюрой заявил, что у них из милицейского «воронка» сбежал подозреваемый и очень возможно, что он скрывается где-то в их окрестностях. Если им станет что-то известно об этом беглеце, пусть они немедленно сообщат в их отделение милиции.

— А в чем его подозревают-то? — спросила бабушка.

— Это очень опасный преступник, — услышала она в ответ.

Прошло несколько дней. Как-то раз Александр в компании таких же подростков возвращался с речки, когда вдруг заметил, что в заброшенном уже несколько лет домике оторваны доски, которыми были забиты окна. Он рассказал об этом бабушке.

— Ты говорил с кем-нибудь об этом? — в испуге спросила бабушка.

— Да нет.

— Ну и хорошо, лучше всего ничего не делать, — заявила она.

Александр, однако, считал по-другому.

— Но они же велели сообщать обо всем подозрительном, — возразил он.

Бабушка начала вслух рассуждать:

— А может, лучше сообщить куда следует… проговоришься еще кому-нибудь — и нам конец.

Повязала платок на голову и пошла в поселковое отделение милиции. Александр из своего укрытия на дереве наблюдал за организованной облавой. Кордон милиции окружил заброшенный дом, а жирный сержант стал кричать, чтобы подозреваемый выходил из дома с руками за головой.

— Выходи, не то разнесем тут все в щепки! Не выйдешь — открываем огонь!

Александр напряженно смотрел на дверь, которая медленно, со скрипом, начала отворяться. Он чувствовал, как дрожь пробегает по всему телу. Ему казалось, что все происходит не наяву, а в кино. На гнилых ступеньках крыльца появился паренек с заложенными за голову руками. Раздался выстрел, парень дрогнул и повалился на землю вниз лицом. На песок вытекла струйка крови. Его окружили милиционеры. Тот, что стрелял в парня, сержант с веснушками, подошел и ногой перевернул тело на спину.

— Падаль, — с отвращением произнес толстяк с рыжей шевелюрой.

В газетах появилось сообщение, что милиции в тесном взаимодействии с местными жителями удалось установить место, где укрывался беглец, известный московский вор-карманник. «Андрей С. был застрелен сержантом Валентином В., который действовал в рамках самообороны». Все это было ложью. Сбежавший парнишка вышел на крыльцо с заложенными за голову руками, исподлобья оглядываясь по сторонам, как загнанный зверь. Сержант Валентин В. стрелял в безоружного.

— Он любил убивать, это было написано на его веснушчатой, жирной морде. И я нашел для него жертву…

Александр рассказал мне эту историю, когда мы прогуливались по набережной Сены. Мы частенько туда ходили. Нам нравилось вдвоем бродить по городу. Но все это не имело ничего общего с любовью. Потому что я в любовь не верила. И мне кажется, Александр тоже.



— С чего бы это ему в меня влюбляться? — ответила я вопросом на заданный Катей вопрос.

Катя улыбнулась:

— Знаешь, русские так говорят: «Любит по-настоящему тот, кто не знает, за что любит».

Неожиданно Катя отыскала меня в Сорбонне. Во время моей лекции в Большой аудитории, которую я читала по-французски, дверь отворилась, и какая-то женщина вошла в зал. Стараясь вести себя как можно тише, она крадучись поднялась в задние ряды и, сев на скамью, стала внимательно слушать то, о чем я рассказывала. В первый момент я ее не узнала, хотя лицо показалось знакомым. И вдруг меня осенило: ведь это Катя, жена Сашиного приятеля. «Но что она тут делает?» — подумала я. Когда я закончила, а студенты начали вставать с мест, Катя подошла ко мне:

— О, это было очень интересно. Этот… как его, поэт…

— Семп-Сажинский.

— Ну да. Такой талантливый и так мало прожил… жалко…

— По крайней мере, ему не пришлось стареть, — услышала я свой ответ, который немало удивил меня саму.

Но Катя в моем ответе не нашла ничего особенного — она была молода.

— У меня не возникло никаких сложностей в ваших поисках, — щебетала она. — Я только спросила, как мне найти профессора Юлию из Польши, и мне тут же указали аудиторию.

— Что-то стряслось? — осторожно спросила я.

— Мне вдруг захотелось с вами увидеться. Вот и все.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала я, и вправду приятно удивившись.

— Может, пообедаем вместе? — предложила Катя. — Я покажу вам один ресторанчик, который стоит посетить.

Мы сели в ее машину, кажется «рено». Она была не слишком хорошим водителем, но даже бровью не вела, когда ей сигналили.

— Они торопятся, — сказала Катя, как бы оправдываясь, — а мне не к спеху.

Мы оказались на улице, где должен был находиться обещанный ресторан, и у меня возникло подозрение, что эта улочка — с односторонним движением, а мы едем против течения. Все припаркованные машины стояли капотами в обратную сторону. Катя с пеной у рта доказывала, что движение по ней разрешено в обе стороны, и, только когда нам навстречу выехал лимузин, с которым не было возможности разминуться, признала свою ошибку. Начала пятиться и маневрировать, что ей не очень удавалось. В конце концов задела один из припаркованных автомобилей, повредив правое крыло. Всунула визитку под «дворники» машины и вернулась к своим маневрам.

Водитель лимузина вскоре был благополучно разблокирован. Проезжая мимо нас, он покрутил пальцем у виска.

— Вот вам хваленые французы, — фыркнула Катя.

— Хорошо, что вы не в Польше: там кому-нибудь повредить крыло — страшное преступление. Пострадавший обычно начинает угрожать и жутко ругаться.

— Подумаешь! — пожала она плечами. — Здесь на каждом шагу кто-то кого-то задевает, потому что в Париже вечная проблема с парковкой.

Мы вошли в ресторан. Это было небольшое помещение, где близко друг к другу стояло несколько столиков. Верхнюю одежду оставляли на вешалке при входе. Вышел хозяин, подпоясанный белоснежным фартуком, похожий на итальянца. Кстати, он и оказался итальянцем. При виде Кати мужчина просиял. Спросил, хочет ли она заказать то же, что и всегда. Она кивнула и попросила карту блюд для меня.

— Это пани Юлия, профессор из Польши. Преподает в Сорбонне, она здесь по университетскому обмену, — сообщила она ресторатору.

Тот кивнул с пониманием.

— Его зовут Серджио, — сказала Катя, когда хозяин удалился. — Вместе с сыном Адрианом держит свой ресторанчик. Адриан божественно красив, но ему срочно пришлось уехать — заболела его мать в Палермо. Вторая жена Серджио была француженкой.

— А вы, оказывается, в курсе их дел.

Катя тряхнула головой, светлые прядки упали на лицо. Она нетерпеливым жестом откинула волосы назад:

— Я частенько сюда заглядываю, одна. Моего Алешу на аркане не вытащишь из дома.

Хозяин принес тортеллини[10] с каким-то желтоватым соусом для Кати и салат с крабами для меня. И бутылку красного вина в придачу.

— Это подарок, — сказал он, — в честь вашей гостьи.

Катя была на седьмом небе от счастья.

— Серджио, принесите бокал и выпейте с нами!

Итальянец вернулся с бокалом, стоя, произнес тост, после чего удалился.

— Итальянцы такие милые, теплые, немного напоминают мне наших людей… Здесь владельцы ресторанов — это ого-го, на вороных не подъедешь. Не переношу их. Любят подчеркивать свое особое положение в обществе.

— А вам не кажется, что все зависит от людей?

— О нет, вот пожили бы здесь подольше, ваше мнение изменилось бы. Французская провинция для иностранцев — ловушка. И мы с Алешей торчим в ней уже несколько лет. В Париже все по-другому. И парижане другие, не так шовинистически настроены… До чего же вкусные эти тортеллини, — без умолку болтала она.



Но меня ее болтовня не раздражала. Может, она действительно чересчур много говорила, однако я понимала, откуда это бралось. Катя скучала по общению, ее муж был скорее затворником и к тому же человеком неразговорчивым.

— А вы знакомы с Надей? — наконец отважилась спросить я.

— Нет, не знакома, но наслышана о ней. Муский знаком, и он не в восторге от этой девушки. Говорит, она глупая.

— Просто молодая еще.

— Ну да, только ведь наш Саша — интеллектуал, ему нужно что-то большее, чем просто молодость.

«Но молодость — прежде всего», — подумала я. Она будто отгадала мои мысли, потому что вдруг спросила:

— Вы, случайно, не читали книгу «Женщины и мужчины»? Философский диалог-переписку Франсуазы Жиру и Бернара-Анри Леви[11]. Здесь это был бестселлер.

— Нет, не читала, — честно призналась я. — И о чем там идет речь?

— Все изменилось. Женщины теперь не хотят стареть…

— По-моему, они никогда не хотели.

— Но раньше должны были, а теперь — нет. Между прочим, Анри Леви там рассказывает, как однажды, лет двадцать назад, встретил Жиру на приеме. Ему она запомнилась уверенной в себе женщиной с неотразимой улыбкой, заведомо сознающей, какое впечатление она производит на мужчин. А ей тогда было шестьдесят!

«Так высоко я и не мечу», — подумалось мне.



Александр спросил однажды, была ли я в Москве. Один раз, участвовала в научном симпозиуме и вернулась оттуда с кошмарными воспоминаниями. Гостиница, где ничего толком не функционировало. Душ было принять невозможно, потому что из крана то хлестал кипяток, то бежала ледяная водичка, окно открыть тоже — форточка выпадала вместе с фрамугой. Стоило потушить свет, как из всех щелей и углов лезли полчища тараканов. Еда несъедобная. Поданная на завтрак яичница-глазунья плавала в каком-то жире, кофе — хуже помоев, к тому же холодный.

Помню, в разгар дискуссии ко мне склонился худой как жердь мужчина, весьма известный профессор, разумеется коммунист, и, коснувшись моей руки, сказал:

— Милочка моя, вот тут вы неправы…

Такая фамильярность в официальной дискуссии поражала, но одновременно и обезоруживала. Несмотря на то что костлявый профессор, говорят, был порядочный негодяй и гнобил людей на своей кафедре, я чувствовала по отношению к нему нечто вроде симпатии. Это было в семьдесят четвертом году, я как раз защитилась. Гуляла по Москве, ни сном ни духом не подозревая о существовании Александра. А если б мы тогда встретились в одном из переулков Арбата… Я была молода… Ну да, только ведь он был еще моложе — ему было всего десять лет!

Орли

Мои часы встали, теперь я не знаю, который час. Они встали, потому что я, видимо, задела за что-то колесиком завода, вытянула винтик из гнезда, и стрелки замерли. Как будто мне хотелось остановить время…



В тот день я пораньше закончила занятия. Шла с остановки, и мне вдруг показалось, что на противоположной стороне улицы мелькнула спина Александра. Это точно был он — его наклон головы, знакомая куртка с поднятым воротником. Я прибавила шаг, поспешив перейти на другую сторону, и была уже совсем близко, когда вдруг заметила, что он не один. Рядом с ним цокала каблучками высокая стройная девушка с распущенными волосами до пояса. Он обнял ее таким знакомым мне жестом. Я замерла как вкопанная посреди тротуара, прохожие огибали меня, толкали. «А чего ты ждала?» — вертелось в моей голове.

Наконец медленно побрела в сторону отеля. И с удивлением обнаружила, что в ячейке нет ключа от номера Александра. Портье сказал, что месье Александр у себя наверху. Так быстро вернулся? И снова увидела его спину, на сей раз обтянутую грубым свитером. Он работал за компьютером, стоявшем на столике напротив входной двери.

— Ты давно тут сидишь? — спросила я чужим голосом.

— Да с полгодика уже.

— Нет, а сегодня… Ты выходил в город?

— Нет. — Он пристально взглянул на меня: — Да что стряслось-то? Почему ты такая бледная?

Я замялась — сказать или не сказать ему?

— Мне вдруг привиделось… ну, в общем, мне показалось… что ты идешь по улице, а рядом с тобой — юная девушка.

— Поэтому у тебя такое лицо, будто ты встретилась с призраком?

— Да нет, просто подумала, что это гораздо естественнее…

Мы в упор смотрели друг на друга. Он встал и, подойдя ко мне вплотную, притянул к своей груди. Я чувствовала на щеке колкое прикосновение шерстяного свитера, слышала биение его сердца. Оно стучало гулко и размеренно. Не знаю, сколько мы так простояли, а потом… потом я вырвалась, попятилась к двери. И развернувшись, бросилась к себе в комнату. Теперь я слышала свое сердце, беспорядочно трепыхавшееся в груди. Что-то странное происходило со мной. Я была не в состоянии на это повлиять, а если и могла, то совсем немного… Свое тело я ощущала как нечто чужеродное, мое «я», сжавшееся в комок, в смятении рвалось из него, не зная, куда бежать.

Спустя какое-то время Александр вошел в мою комнату без стука. У него было злое, замкнутое лицо.

— Тебе не стоит опасаться за свою престарелую невинность, — процедил он сквозь зубы. — Это все, что я хотел тебе сказать.

Повернулся и вышел, громко хлопнув дверью.

А я? Чувствовала ли я себя униженной? Нет. Скорее нет. Это можно было бы назвать своего рода облегчением. После того что он сказал, я снова ощутила себя в безопасности. Ну и прекрасно, что все так обернулось. Куда большим унижением была бы попытка физического сближения. Он увидел бы меня без одежды, дотронулся бы до моей кожи… Он сказал, что для него не имеет значения, старая я или молодая… но ведь это только слова. Он себе уже придумал меня, в его голове сложился готовый образ — что-то среднее между Джин Себерг и Эммой Томпсон. Но дело-то в другом. Правда была намного грубее и крылась в зловещих цифрах — пятьдесят один.

Саша заблуждался. Просто ему нравилось мое общество, потому что он вообще любил общество женщин. Как-то раз он рассказал мне об одной своей встрече.

…Она была женой известного историка, которого в годы чисток расстреляли за буржуазный подход в интерпретации царствования Петра Первого. Ее отправили в лагерь, она отсидела двадцать пять лет и вернулась в Москву старой больной женщиной. Здесь ее уже никто не ждал. Дочка, попавшая после ее ареста в детский дом, умерла от туберкулеза.

Александр навестил старуху, когда собирал материалы о ее репрессированном муже. Она предложила прогуляться. Скорее всего, опасалась, что в квартире их могут подслушать. Был морозный день, ярко светило солнце. И тут, когда они проходили мимо раскатанной ледовой дорожки, она взяла и проехалась по ней на подошвах валенок. Увидев выражение его лица, женщина улыбнулась, морщинки на ее лице разбежались в разные стороны. «Что вы так удивляетесь, Саша? — сказала она. — Жизнь надо любить, несмотря ни на что».

— Мне кажется, ты не любишь жизнь, — с горечью констатировал он.

— Я себя не люблю.

Так я ему тогда ответила. Что не люблю себя. И это было правдой, я никогда себя не любила, даже в молодости. Не только в своем физическом обличье, но и как личность. Когда я с головой уходила в чтение или мыслями уносилась куда-то далеко, возвращение к действительности давалось с трудом. Будто мне вновь предстояло столкнуться с кем-то неприятным. А ведь речь шла обо мне самой! Все чаще мной овладевало желание спрятаться, убежать от самой себя, а заодно и от того, что было вокруг. Окружающий мир, познаваемый с помощью пяти чувств, скукоживался и сводился скорее к впечатлениям от прошлого, живущего в моих детских воспоминаниях.

В моей памяти застряло одно такое утро из детства… На небе проглянуло солнце после проливного дождя. Было очень тепло, земля исходила паром, над черными грядками в огороде, откуда-то из глубин, закручиваясь, поднимались вверх седые дымки. Я бежала вдоль штакетника, сквозь который тянула свои ветви одичавшая малина. Ее густые кусты были причудливо переплетены. Несмотря на цеплявшиеся за платьишко шипы, я забралась в самую середку зарослей и, пригибая к земле веточки, губами срывала сладкую ягоду. Ежилась, когда холодные, крупные капли, покрывающие плоды и листья, попадали за воротник. Дрожь, вызванная струйками воды, стекавшими по моей голой спине, смешивалась с необыкновенной сладостью малины во рту. Эти два ощущения — приятное и неприятное — взбудоражили меня, я впала в исступление. Словно в забытьи, горстями запихивала в рот малину, не обращая внимания на бежавший по подбородку сок, красными пятнами расплывавшийся на подоле. Никогда потом я не испытывала столь же сильного чувства, как в тот момент, когда, охваченная ничем не сдерживаемым желанием, жадно поедала ягоды малины.



Рядом со мной за столик садятся две американки трудноопределимого возраста. С одинаковым успехом они могли бы быть моими ровесницами или старухами под девяносто. И всё благодаря гормонам, которые продлевают молодость. Но такая молодость отдает безвкусицей. Как и их одежда. Куцые юбчонки, жакетики крикливо-яркой расцветки, дешевые туфли из супермаркета. Самое же плачевное — это их лица без следа возрастных морщин, напрочь лишенные индивидуальности. Не лица, а маски из музея восковых фигур.

Сижу и зачарованно смотрю на этих женщин. Ну надо же так молодо выглядеть и обладать столь завидным здоровьем! О чем-то оживленно болтают, жестикулируют, позвякивая многочисленными браслетами на запястьях. Кольца серег раскачиваются у них в ушах. «Мутантки конца двадцатого века», — думаю я. Какое счастье, что я не успела начать в Варшаве курс гормональной терапии…



Мне хотелось спрятаться, убежать от настоящей жизни, жаль только, что это не всегда удавалось.

Когда я училась на пятом курсе, почти у всех девчонок из общежития были парни. Они бегали на свидания, заканчивавшиеся в постели, а потом рассказывали об этом. Смеялись надо мной, что, мол, ношусь со своей невинностью как с писаной торбой. Однажды на вечеринку пригласили друга одного из парней — для меня. Я начала с ним встречаться, до конца не решив, нравится он мне или нет. Я ему, кажется, нравилась: он часто звонил, приглашал меня в кино. В конце концов я оказалась в его комнате. Уже когда шла к нему, знала, что может произойти. И что произойдет наверняка. Мне хотелось, чтобы это поскорее осталось позади. Ни страх, ни любопытство меня не мучили, скорее мной владело одно-единственное чувство — решимость. Если уж все мои подруги прошли через это, то и я должна.

Выпили мы с ним какого-то дешевенького вина, после которого у меня слегка закружилась голова. А затем он неуклюже полез мне под юбку. Я не сопротивлялась, с холодной рассудочностью регистрируя все, что со мной происходило. Честно сказать, я этого парня не любила, уже тогда решив для себя, что он мне не нравится. У него были гладкие щеки без намека на мужскую поросль, лишь слегка подернутые пушком. Под носом на верхней губе едва-едва наметились два тонких шнурочка из светлых волосков. Было что-то до ужаса неестественное в том, как я к нему относилась. Меня выводило из терпения, как он возится со своей одеждой: парень запутался ногами в спущенных штанах и чуть не грохнулся на пол. Меня несколько приободрил вид его члена — он был большой и набухший. Я робко дотронулась до него. И очень удивилась тому, что он был покрыт гладкой и нежной на ощупь кожицей. Была в этом определенного рода беззащитность, а я ожидала брутальности. Знала от подружек, что в первый раз будет больно. И это оказалось правдой. Быть может, потому, что он вел себя так неумело. Взял меня, раздирая все внутри, оглушенный собственным желанием. Похоже, что и у него это было впервые, близость женского тела ошеломила его. Кончил в меня со стоном, превратившимся в какое-то животное поскуливание. Потом обмяк и откинулся на спину рядом со мной в изнеможении. С удивлением я обнаружила, что он заснул. Встала и поплелась в ванную, ощущая внизу живота ноющую боль. Подмываясь, увидела кровь и подумала, что он повредил мне что-то внутри. Больше встречаться с ним я не захотела. К тому же сильно переживала из-за отсутствия месячных. Несмотря на то что парень обещал мне быть осторожным, он забыл об этом. Впрочем, ничего удивительного: опыта у него было примерно столько же, как и у меня.

В конце концов я отправилась к врачу. Когда он спросил, хочу ли я оставить беременность, не знала, что ответить. К материнству я готова не была, но и решиться на убийство зародившейся во мне новой жизни не могла. В душе я надеялась, что эта проблема рассосется сама собой. Каким-нибудь чудесным образом исчезнет, или окажется, что это врачебная ошибка — бывает же такое. Через девять месяцев я родила дочь…

Разрыв с Петром стал окончанием определенного периода в моей жизни. Я ощущала себя настолько неуверенно, что пошла к психоаналитику. Мода на посещение этих специалистов началась еще тогда, когда мои университетские подружки считали посещение кушетки чуть ли не своей святой обязанностью. О зубах заботишься? Чистишь их ежедневно? А как обстоят дела с твоей душой? Так примерно они рассуждали.

— Вы боитесь одиночества? — спросил психоаналитик.

— Нет, — ответила я после недолгого раздумья. — Люблю быть одна и хочу быть одна.

Он покачал головой:

— Никто не любит одиночества. Вы просто решили, что вам лучше быть одной. Ваши отношения с мужчинами плохо начались. В вас это закодировалось, ну, что от мужчин одни только неприятности.

Я довольно скептически отнеслась к его теории. По-моему, я просто не умела жить взрослой жизнью, а может, не хотела. Картины из жизни взрослой женщины, которые я могла наблюдать на примере своей матери, приводили меня в ужас.

Петру я никогда не позволяла оставаться у меня на ночь. Всегда с вечера заказывала ему такси. Одна только мысль, что кто-то будет утром крутиться по дому или плескаться в ванной, вызывала во мне раздражение. Утро я оставляла только для себя, чтобы приготовиться к наступающему дню, собраться с мыслями, наконец, поздороваться с самой собой. Последнее было даже важнее прочего — обычно я просыпалась не в лучшем расположении духа, имея по отношению к себе определенного рода претензии за прошедший день, который, по моему мнению, я не использовала так, как должна была использовать: что-то не сделала, не успела или сделала плохо. А время уходило… Это утекающее сквозь пальцы время было чуть ли не трагедией для меня. Не потому, что я становилась на один день старше, просто трудно было смириться с мыслью о невозможности наверстать упущенное. А сейчас… что со мной происходит… бывает, что я весь день напролет валяюсь в постели, ни о чем не думая. Когда-то это было просто невообразимо. С другой стороны, для меня раньше было столько немыслимых вещей. Иногда я уже не помнила себя прежнюю, ту, до Парижа. Даже мой внешний вид изменился. У меня всегда, сколько себя помню, были длинные волосы. Боже, какая уйма времени уходила на то, чтобы расчесать их и заколоть в пучок! Приходилось вставать на полчаса раньше, чтобы сделать из себя степенную матрону. Я так далеко ушла от той женщины, что перестала ее понимать. Та Юлия создала монастырь, в котором была неумолимой ключницей для самой себя.



Ко мне за столик подсела женщина с очень усталым, серым лицом. Две глубокие складки, идущие от крыльев носа к тонкогубому рту, сильно старят ее. Она пьет кофе, уставившись в одну точку куда-то перед собой. Я бы тоже так выглядела, если бы не познакомилась с Сашей и не узнала о том, что пропустила что-то важное в своей жизни.

Впрочем… проблески такого озарения случались со мной и до этого. Вскоре после приезда в Париж меня пригласила в гости коллега из Сорбонны. Она жила с мужем в очень престижном районе города. У них был шикарный дом. Муж — известный врач, владелец частной гинекологической клиники. Обворожительный человек, непосредственный, источающий доброту и сердечность. Помню, я подумала тогда, будь со мной рядом такой мужчина, я чувствовала бы себя в безопасности. Я никогда не чувствовала себя защищенной, вечно где-то в воздухе витала угроза, адресованная мне или моей дочке. Может, потому в душе я и была обижена на Эву за то, что она выбрала себе в спутники человека, неспособного обеспечить ей эту защищенность. Ладно, хоть одна из нас должна позаботиться об этом. А Эва сама сказала, что Гжегож в любой момент может сорваться с высокого дерева и убиться насмерть или на всю жизнь остаться калекой…

Но и в моих отношениях с Александром я не чувствовала себя в тихой заводи. Не было никаких гарантий безопасности.