— Нет. Тут-то как раз все цивилизованно — ложки, вилки... Я с Петровско-Разумовской. У нас там совсем другой уклад жизни... Даже рабство есть.
— Ты серьезно? — Восток даже приостановил руку с очередной порцией еды.
— Более чем. Моя мать... была рабыней — пока не стала наложницей одного из хозяев и не родила ему сына. Теперь она его жена.
— А ты?
— А я — грязнокровка. Для местных это ниже, чем рабыня. Хотя я и свободна.
— Не понимаю...
— Ну... как тебе объяснить... У нас — три племени. Черные скавены — они из какого-то Кавказа. Желтые — бывшие ве... вьетнамцы. И белые — все остальные: русские и им подобные. На нашей станции власть принадлежит черным кланам. Желтые — рабы, а белых там совсем нет. Моя мать — желтый скавен, а отец... — тут Крыся вздохнула, — отцом был белый добытчик... по-вашему сталкер, с какой-то другой станции, я его в жизни никогда не видела. А поскольку во мне нет ни одной капли крови черных скавенов, то для нашей общины я — грязнокровка. То есть — самое презираемое ими существо. Такие вот пироги... с котятами.
— Удивительно! — пробормотал Восток, качая головой. В Метро он видал всякое, но чтобы вот такое резкое расслоение общества не только на рабов и господ, но еще и по чистоте крови...
«Ну чистый Рейх! Знали бы на Чеховской — давно бы уже явились сюда по Серой с предложением союза! Хотя... нет. Тамошние фашисты местных «господ» живо бы пустили в расход: не любят на Чеховской «черных»! А за ними бы — и их «желтых» рабов. Да и вообще всем бы крысюкам трындец наступил! Нелюдей на Чеховской не любят еще больше, чем «черных».
— Значит, ты у нас наполовину вьетнамка? А я еще гадал, на каком языке ты ругалась там, у библиотеки, а это вьетнамский!
— Да. Мама научила. Она-то по-русски до сих пор плохо говорит.
Внезапно Крыся насторожилась и подняла голову, прислушиваясь.
— Что? — тут же подобрался и Восток.
— Шаги... за дверью... Кажется, это сюда...
Заскрежетал ключ в замке, дверь распахнулась, и в камеру вошел охранник Никита. За его спиной маячил кто-то из безопасников.
— Крыська — на допрос!
Скавенка с неописуемым выражением лица медленно поднялась, во все глаза глядя на вошедшего и машинально вытирая руки тряпицей.
— Ну чего застыла? Шевелись давай!
Восток стиснул кулаки и тоже встал. Если они и ее станут допрашивать так же, как и его, — то есть «с пристрастием»...
Но он ничего не мог поделать в данной ситуации. Слишком неравны были силы.
И вот это и бесило.
Выходя из камеры, скавенка оглянулась на сталкера. Того как шилом пронзило: она еще и пыталась улыбаться ему!
Дверь захлопнулась за спинами уводивших Крысю конвоиров, проскрежетал ключ, и снова наступила тишина.
Теперь уже пришел черед Востока метаться по камере в напряженном ожидании. От мыслей, что могут сделать с девушкой во время допроса, он впадал то в ярость, то в отчаяние. И главное — он сам ничем не мог помочь ей!
Медленно тянулось время. Наконец снова лязгнул в замке ключ, и охранник втолкнул в камеру взъерошенную, со следами слез на лице, но абсолютно невредимую Крысю.
— Восток, ты представляешь! — прямо с порога воскликнула она. — Меня никто даже пальцем не тронул! Только орали, запугивали и по мозгам ездили! Не понимаю, с чего это вдруг я так легко отделалась?
В голосе ее было крайнее изумление.
Восток облегченно выдохнул и уже ничуть не колеблясь сгреб ее в охапку, обнял и крепко прижал к себе.
— Ай, ты чего? — дернулась крысишка. Лицо ее стало совсем ошарашенным.
— Просто очень рад за тебя. Я уж чего только не передумал. Представлял всякие ужасы, как тебя там... терзают, а я — тут и ничего не могу сделать...
— Аааа... — Крыся ощутимо расслабилась. — Ясно. Но ты меня так больше не пугай, а то я — существо нервное... У нас воды не осталось?
— Держи.
Сделав несколько экономных глотков, девушка вдруг разом посерьезнела. Даже погрустнела.
— Мне так и не поверили, что мы с тобой познакомились только этой ночью. Припаяли давнее сотрудничество с тобой, как со шпионом. А завтра состоится суд. Ежу ясно, что он будет просто формальностью. Так что мы с тобой уже можем начинать готовиться к... закономерному печальному финалу. И прощаться.
Скавенка со вздохом опустилась на тюфяк. Легла ничком и спрятала лицо в скрещенные руки.
— Вот и все... — еле слышно обронила она и затихла.
Восток смотрел на нее, и внутри него зрело решение. Каким бы ни был приговор, который им вскоре вынесут, но он пойдет с ней — с этой чуждой его расе мутанткой, с этим экзальтированным «нервным существом» — до конца. Каким бы он ни был.
Сталкер тоже сел на тюфяк. Осторожно провел ладонью по волосам Крыси, больше напоминающим пушистую тонкую шерстку.
— Попрощаться мы еще успеем — сказал он. — Нас же не прямо сейчас казнят!
Крыся вдруг резко приподнялась, без слов крепко обняла его и уткнулась носом ему в грудь. Да так и застыла.
Восток слышал, как колотится сердце крысишки, чувствовал ее теплое дыхание на своей коже. Рука его снова потянулась к ней.
— Ты поспи, — предложил он, гладя и перебирая ее волосы. — Все же будет легче ждать.
...Некоторое время спустя сменившийся охранник, слегка встревоженный мертвой тишиной за дверью, заглянул в камеру через специально встроенный в дверь телескопический глазок.
Пленник сидел на тюфяке, привалившись спиной к стене и вытянув ноги. На коленях у него покоилась голова спящей девушки. Крыся иногда вздрагивала во сне, сталкер осторожно и ласково гладил ее по голове, и девушка затихала.
Покачав головой, охранник аккуратно прикрыл глазок задвижкой.
Про суд, предстоящий этим двоим буквально через несколько часов, он уже знал.
Глава 10
ТРИБУНАЛ
— Встать, суд идет!
Знакомая по довоенным фильмам и телепередачам фраза едва не рассмешила Востока. В другой ситуации он бы, может, и правда посмеялся над очевидным казусом — ведь на том пятачке платформы, где бибиревцы собрались судить «шпиона» и «предательницу», кроме мест для самих судей и ведущего протокол секретаря, больше не было ни одного стула или скамейки. Так что все присутствующие в данный момент и так стояли.
Но куда уж в таком деле без ритуалов и сопутствующих им фраз!
— Заседание трибунала по делу о шпионаже и предательстве в пользу врагов Содружества скавенских станций, — продолжал вещать председатель, — объявляется открытым!
«Трибунал?!..»
Сталкер слегка опешил, но потом подумал, вспомнил все, что знал о порядке и особенностях довоенной системы судопроизводства, и мысленно согласился с говорившим. Да, трибунал. Именно трибуналом и должны рассматриваться все дела о шпионаже и предательстве интересов родины.
Значит, суд будет коротким и без лишних разглагольствований.
Он бросил взгляд на стоящую рядом Крысю. Девушка снова выглядела подавленной и изредка нервно вздрагивала, машинально теребя растянутый подол своего свитера. Перед заседанием, когда их выводили из камеры, им опять сковали руки, причем Востоку — видимо, как наиболее опасному — снова за спиной.
Наручники Крыси тихо позвякивали, но она, кажется, этого не замечала, продолжая терзать ни в чем не повинную вещь.
Сталкер чуть толкнул ее локтем, а когда она подняла на него глаза, прошептал одними губами:
— Успокойся.
К счастью, никто этого не заметил — ни охрана, ни судьи. А то бы еще и досталось за перешептывания без права голоса!
Крыся слегка улыбнулась ему уголком рта и снова опустила взгляд. Руки ее замерли.
Заседание меж тем катилось дальше, как дрезина по хорошо накатанным рельсам. И, как отметил про себя Восток, действительно больше походило то ли на военно-полевой суд без свидетелей и адвокатов, то ли на — как недавно предрекла Крыся — простую формальность. Во всяком случае, как ему стало ясно, практически никого не интересовало истинное положение дела. Им даже не дали возможности высказаться по поводу предъявленных обвинений. Вопиющие нарушения порядка заседания были видны невооруженным глазом даже не юристу, что искренне возмутило Востока.
Из всего того, что он узнал и услышал во время допроса и потом, от Крыси, сталкер заключил, что, похоже, местные службы безопасности решили то ли выслужиться перед властями Содружества, то ли отыграться на них с Крысей за долгое отсутствие «настоящей работы», то ли все это вместе... Ишь, как рьяно взялись «топить»! И ладно бы только его, Востока, но ведь и свою соплеменницу, которая, всего-то выручив из опасной ситуации представителя враждебного племени, теперь расплачивалась за собственную доброту и отзывчивость!
Заседание продолжалось. Пару раз председателю приходилось урезонивать некоторых зрителей, слишком громко высказывавших свое мнение по поводу всего происходящего и требовавших немедленно расстрелять подсудимых.
— К сожалению, у нас нет возможности вывести нарушителей из зала суда за отсутствием самого зала, — сказал судья, — но если так будет продолжаться и далее — зачинщики беспорядков окажутся на месте подсудимых!
Угроза возымела действие, реплики из толпы прекратились. Видимо, с пресечением даже мелких нарушений в военизированной общине Бибирево было и правда все очень серьезно.
Наконец подсудимым дали последнее слово.
Крыся, к удивлению и беспокойству Востока, никак на это не отреагировала. Только окинула всех присутствующих долгим, полным горечи и укора взглядом, вздохнула и снова потупилась. По толпе прошелестел легкий шум.
Сталкер расправил плечи и чуть выдвинулся вперед.
— Последнее слово — так последнее слово, — сказал он. — Я не шпион. Я — сталкер, по-вашему — добытчик. Воевать с вами люди не собираются и не собирались. И осуждая за предательство ее, — он кивнул на Крысю, — вы совершаете очень большую ошибку. Девушка — не предательница. Она просто спасала мне жизнь. Не рассуждая, кто перед ней — друг или враг. С каких это пор проявления великодушия и милосердия считаются предательством и караются смертью?
Поднялся шум, сперва негромкий, но усиливающийся с каждой минутой. Охранники подсудимых подобрались, готовые отражать вероятную агрессию толпы. Председатель суда застучал молоточком по столу:
— Тихо! Тишина в зале!
Однако на этот раз его призывы остались без внимания. Толпа взволнованно переговаривалась, обсуждала сказанное человеком, спорила...
К ним вдруг приблизился какой-то чернявый скавен, по виду — ровесник Востока или чуть постарше, и изучающе воззрился на пару в наручниках, рассматривая их с заметным любопытством. На лацкане его сильно поношенного пиджака блестел значок с двумя масками — веселой и грустной.
При виде его Крыся встрепенулась и подалась вперед.
— Артур Сергеевич... — вдруг быстро и почти умоляюще проговорила она, — я принесла книги... Для театра... Только... их отняли...
Руководитель бибиревского театрального кружка (а это был именно он) долго смотрел на нее не то с сожалением, не то с сочувствием, не то с осуждением.
— Эх, Крыська, Крыська... — наконец сказал он с сокрушенным вздохом, — а я ведь собирался попробовать тебя на роль Джульетты в нашем спектакле! Хотел тебе сказать об этом после твоего возвращения, а ты...
На Крысю было жалко смотреть. Глаза ее расширились, губы беспомощно задрожали. Девушка так и впилась взглядом в кружковца, и на ее лице последовательно отразилась целая гамма переживаний — изумление, робкое счастье, острое чувство вины, сожаление, отчаяние, боль... Она покачнулась, закрыла руками лицо и еле слышно застонала.
Восток бросил на местного «Станиславского» мрачный взгляд и придвинулся ближе к Крысе, чтобы если что поддержать ее. Хотя бы плечом. Но девушка, огорошенная известием, словно не заметила его движения. Сталкер скрипнул зубами и чуть пошевелил руками в наручниках. По его мнению, этот чернявый крысюк не должен был так бессовестно издеваться над своей и без того подавленной чувством непоправимой вины соплеменницей.
Он вдруг ощутил на себе чей-то пристальный взгляд и тут же развернулся в ту сторону, откуда он был направлен.
На него смотрел один из судей — довольно старый и совсем уже седой крысюк, которого при других обстоятельствах Восток запросто принял бы за человека.
«Старожил станции... — понял сталкер. — Из тех, кто пережил Удар, а потом — крыс и эпидемию... Первое поколение...»
Он повел плечом и тоже уставился на местного аксакала. Сурово, чуть ли не требовательно: ты, некогда бывший человеком, прояви же хоть какое-то понимание ситуации!.. Прояви человечность!
Скавен усмехнулся. Кажется, от него не укрылись ни потрясение Крыси, ни попытка закованного в наручники человека хоть как-то защитить и поддержать ее.
Окружающие что-то гомонили на разные голоса, но седой скавен, кажется, совсем их не слушал. Прикрыв морщинистые веки, он о чем-то размышлял. Наконец, когда стало уже совсем шумно и напряженно, старец властно поднял руку.
Шум стих, как по команде.
— Суд удаляется на совещание! — провозгласил скавен и, не дожидаясь коллег по судейству, направился куда-то в торец станции. Бибиревцы одобрительно зашумели вослед.
Охрана сомкнулась за спинами судей, не позволяя кому-нибудь из любопытных прошмыгнуть за ними и подслушать их дебаты.
Внимание зевак снова переключилось на подсудимых. Восток снова чуть ли не кожей ощутил их полные презрения и ненависти взгляды. Но если ему на эмоции местного населения было практически наплевать, то Крысе, похоже, доставалось морально по полной программе. Бедняжка совсем съежилась и сникла под этими хлещущими взглядами и хоть и пыталась держаться, но Восток уже видел, что надолго ее не хватит.
— Не бойся! — шепнул он ей, касаясь локтем ее вздрагивающего плечика. — Я рядом.
Крыся повела мимо него невидящим и каким-то совершенно отрешенным взглядом и ничего не ответила. Только судорожно вздохнула, пытаясь справиться с дрожью.
Томительно тянулось время. Наконец, когда охране уже пришлось отгонять от подсудимых некоторых не в меру расхрабрившихся ребятишек, норовивших то ущипнуть, то ткнуть пальцем «страшного» человека, судьи вышли из палатки, где обсуждали приговор.
— Суд вынес решение и, учитывая все обстоятельства дела и следствия, постановил... — провозгласил председатель после произнесения всех обязательных в таком случае фраз, — шпиона из «чистой» части Метро приговорить к отправке Наверх днем, без защитных средств, оружия и снаряжения. Его сообщницу, бывшую добытчицу Содружества Крысю, обвиненную в предательстве и пособничестве вражескому шпиону, навсегда изгнать из земель Содружества в Алтуфьево, запретив возвращаться под страхом смертной казни! Приговор окончательный и обжалованию...
— А вот я не согласен! — вдруг как гром с ясного неба раздался громкий голос Востока, бесцеремонно перебившего размеренную речь скавена.
На несколько секунд воцарилась изумленная тишина, и только охранники, взмахнув дубинками, ринулись было усмирять пленника... Но сталкер стоял совершенно спокойно, не делая никаких попыток к бунту, и охрана отступилась.
— Ты смеешь оспаривать решение суда? — с холодным удивлением проговорил председатель, жестом приказывая угомониться снова начавшей было шуметь толпе.
— Смею! — сталкер твердо встретил взгляд раздраженного его нахальным вмешательством скавена. — Если вам так уж хочется приговорить нас к отсроченной смерти — отправьте меня вместе с ней, — он кивнул на Крысю, — в это ваше Алтуфьево. Да, я наслышан о том, что там делают с пленниками... слухи, знаете ли, и до нашей части Метро добрались. Так что не думаю, что я много выиграю, отказавшись от уготованной мне вами «прогулки» Наверх! А если хотите соблюсти приличия и остаться с чистыми руками — можете даже обменять нас на кого-нибудь из ваших близких, которые, возможно, сейчас находятся в плену у ваших «добрых соседей»! Что скажете?
Судьи уставились на сталкера, ошарашенные его отчаянно-смелой выходкой и неожиданным предложением. Потом принялись перешептываться. Толпа снова загудела.
— Парень, ты идиот или мазохист? — спросил пожилой, но крепкий и уже начинающий лысеть крысюк в потертых штанах расцветки «урбан». Восток наметанным глазом определил: коллега! Местный сталкер — или, как говорит Крыся, добытчик. Возможно, из командиров: вон, как уверенно и властно держится! И тоже, кстати, представитель первого поколения! — Или подвигов перед смертью захотелось? Так ведь никто тебе за них медали или звания не даст! Сгинешь почем зря...
— И какое тебе, человеку, дело до наших близких? И... — товарищ добытчика, столь же колоритный, но куда более молодой, кивнул на Крысю, — вот до нее? Чего ты за нее вписываешься?
— До ваших близких мне и правда дела нет, — неторопливо согласился сталкер. — А вот девушке я задолжал.
— И много ли задолжал? — второй добытчик скривил и без того искаженное мутацией лицо.
— Жизнь, — коротко ответил сталкер. — Три раза. Как минимум.
Он пристально посмотрел в глаза пожилому местному коллеге:
— Так что я хочу пойти с ней. До конца. Долг платежом красен.
Пожилой скавенский сталкер как-то по-новому окинул его взглядом (Востоку даже почудилось в его глазах что-то вроде уважения), но промолчал. А потом сделал знак товарищу, и они оба пошли прочь от места судилища.
— Зачем?.. — услышал Восток шепот потрясенной Крыси и посмотрел на нее. Кажется, оглашение приговора едва не добило ее, но неожиданный поступок товарища по несчастью и его короткий разговор с местными коллегами привели скавенку в чувство. — Зачем такие жертвы? И зачем тебе-то в Алтуфьево? Ты с ума сошел, они же замучают тебя до смерти! А если ты и выживешь после пыток — все равно отправят Наверх...
— Крысь, но ведь мне так и так светит оказаться под солнышком! — Восток подмигнул девушке. — Днем раньше, днем позже... Но до этого я хоть тебе чем-нибудь попытаюсь помочь... Надеюсь, что у меня получится!
— Прав Питон — ты сумасшедший! — безнадежно констатировала крысишка. — У тебя был шанс укрыться где-нибудь от солнца, дождаться темноты и попробовать спастись... Может быть, они даже оставили бы тебя там без наручников, так что шанс все-таки был... А ты...
— Ну и куда бы я пошел — один, без защиты и оружия? До первого мутанта?.. Не, он, конечно, будет мне очень рад, тут же пригласит вместе пообедать... Крысь, я уже все для себя решил. Я пойду с тобой. Что бы ты там ни говорила.
— Но...
Восток окинул взглядом окружавшую их толпу и посмотрел девушке в глаза.
— Когда-то люди бросили вас, — тихо, но очень весомо проговорил он, — обрекли на смерть, эпидемию и превращение в... то, чем вы сейчас являетесь... Я же в курсе, что творилось на подходах к Савеловской, когда заболевшие люди с вашей стороны пытались найти помощь и спасение у остального Метро! Их уничтожили! И постарались забыть эту историю! И теперь... Знаешь, Крысь, мне как-то не хочется к этому списку до сих пор не оплаченных людских долгов перед вами добавлять еще и кучу своих персональных — перед тобой. Ведь это же из-за меня мы оказались в такой жо...сткой ситуации! А тебе я несколько раз жизнью обязан. Так что не спорь. Если они, — он чуть кивнул на все еще переговаривающихся судей, — примут мое предложение, то я пойду с тобой к этим вашим... солнцепоклонникам. А там... Кто знает, как все еще может обернуться! — он снова подмигнул ей. — Так что не теряй надежды и выше нос!
Тут сталкер заметил, что к судьям подошел давешний пожилой добытчик и принялся что-то тихо говорить им. При этом он иногда многозначительно посматривал на Востока. Скорее всего, передавал сказанные им слова насчет долгов.
Увиденное вселило в сталкера некоторую надежду на то, что, возможно, все еще переменится к лучшему и уготованная им кара сменится на куда менее жестокую. Хотя бы в отношении Крыси. За себя Восток не слишком переживал — он давно привык к мысли о ходящей по пятам смерти. Она подстерегала сталкеров за каждым углом, и многие из них — в том числе и сам Восток — уже давно стали относиться к ней философски.
Но вот девушку надо было вытащить во что бы то ни стало. Или хотя бы добиться для нее более мягкого — насколько это было возможно — приговора.
Немедленного расстрела им, слава богу, избежать удалось. Правда, в перспективе их теперь ожидала смерть более долгая и мучительная, но... Как знать, что может произойти на отрезке их жизни между нынешним мигом и самой последней точкой в рукописи их судеб? И... будет ли эта точка поставлена именно там, в Алтуфьеве? Пока есть время — надо бороться за любую возможность выжить, отсрочить миг конца. А время у них пока что есть. И, как сказал незабвенный Ходжа Насреддин в старом-престаром анекдоте: «За эти двадцать лет кто-нибудь из нас да умрет. Либо я, либо этот ишак, либо эмир!»
Но даже если им совсем не повезет... Что ж, по крайней мере он, Восток, сделает все от него зависящее, чтобы грозящая Крысе смерть не была для нее долгой и мучительной.
Долг и в самом деле платежом красен!
В конце концов, хоть у него и отобрали оба шприца со снотворным, но резервный, спрятанный в тайнике в каблуке ботинка, местные безопасники не нашли. И той лошадиной дозы, что была в него закачана, хватило бы, чтобы хрупкая и впечатлительная крысишка даже не заснула — умерла бы мгновенно и не мучаясь.
И это обнадеживало!
Глава 11
ОТВЕРЖЕННЫЕ ВСЕМИ
Массивные, сваренные и склепанные из железных решеток и кусков вагонной обшивки ворота отделяли «благополучную» часть скавенского Метро от алтуфьевской «резервации». Высокие, чуть ли не под самые своды туннеля, они надежно перекрывали путь всем, кто попытался бы проникнуть в зону контроля Содружества со стороны последней станции Ветки. Для редких случаев выхода за пределы этой зоны имелась небольшая, надежно запираемая калитка.
Внутри периметра ворота подпирала баррикада из мешков с землей, за которой очень удобно было прятаться бойцам этой маленькой пограничной заставы.
Внушительный вид укреплений и замкнуто-хмурые лица гарнизона наводили на мысль, что в соседях у суровых бибиревцев были весьма серьезные ребята, которых здесь явно не склонны были недооценивать.
Изначально баррикады возводились для защиты от внешних врагов, которые теоретически могли бы просочиться с поверхности через последнюю, опустевшую во время эпидемии, станцию Ветки. Только потом, когда на нее стали ссылать преступников и изгоев, баррикады и не так давно сооруженные перед ними ворота стали преградой между Содружеством и его преступившими закон бывшими гражданами.
Впереди, примерно метрах в полуста от ворот на прямом, как стрела, участке перегона, туннель от стены до стены перекрывала еще одна баррикада из мешков и железного лома. Это уже был пограничный блокпост алтуфьевской вольницы. Время от времени из-за укрепления поднимались сизые дымки от самокруток и доносились невнятные обрывки разговоров и смех: алтуфьевский дозор тоже нес службу, но нес ее как-то более непринужденно, чем те, что сидели за воротами со стороны Бибирева.
Пространство между двумя укреплениями считалось нейтральной зоной и во времена затишья использовалось для меновой торговли, переговоров и обмена пленными.
Буквально несколько часов назад на этой самой нейтральной полосе бибиревские парламентеры передали для алтуфьевских властей письменное предложение об очередном обмене. Накануне лихим алтуховцам (так еще называли на Ветке жителей конечной станции) удалось захватить двоих рабочих из трудового десанта, высланного Содружеством Наверх для перевозки в подземку экспонатов историко-краеведческого музея «Отчизна», располагавшегося в длинной полуразрушенной многоэтажке на улице Коненкова недалеко от Бибирева. Музей был нужен школе для того, чтобы местные ребятишки могли ознакомиться с довоенной историей и в дальнейшем иметь хоть какие-то представления о своих корнях. Идею этой довольно рискованной затеи долго обсуждали в Совете Содружества, но все-таки, взвесив все за и против, дали добро и даже не поскупились на средства. Рабочих должны были отвозить и привозить под охраной военных на бронированном «инкассаторе», некогда пригнанном из гаража какого-то банка. Те же военные и добытчики должны были заранее позаботиться о том, чтобы в помещении музея и вокруг не оказалось ни одной живой души.
Во время одной из смен, при погрузке, и случилось дерзкое нападение алтуховцев. Охрана сумела обратить непрошеных визитеров в бегство, но двоих зазевавшихся рабочих налетчики все-таки уволокли с собой.
И теперь Содружество желало получить их назад. А взамен предлагало разбойным соседям нечто куда более интересное и заманчивое.
Пойманного в перегонах человеческого лазутчика и помогавшую ему скавенку-сообщницу.
Когда в высшей степени беспрецедентное и крайне нахальное предложение об отправке его вместе с Крысей в Алтуфьево все-таки было (после долгих споров судей) принято, Восток почувствовал, что с его плеч словно камень свалился. И, хотя впереди их не ждало ничего хорошего, даже наоборот, ему почему-то хотелось петь.
Крыся все это время посматривала на него со смесью удивления, непонимания и сочувствия, но молчала и только изредка вздыхала. Когда их уводили обратно в камеру, где им предстояло дожидаться исполнения приговора, девушка перехватила устремленный на них пристальный взгляд Питона. Командир рассматривал Востока, словно какую-нибудь впервые найденную Наверху диковину, и в глазах его читался немой вопрос.
Встретившись взглядом с бывшим своим наставником в премудростях ремесла добытчика, Крыся резко пожала плечами, состроила гримасу, как бы говорившую: «Ну а я что могу сделать?!» — и отвернулась.
Пока приговоренные ожидали своей участи в камере, власти Содружества спешно инициировали переговоры с Алтуфьевым по поводу возвращения двух захваченных в плен рабочих. Внезапное предложение Востока насчет обмена не на шутку взволновало жителей Бибирева, и теперь Совету Содружества, даже если он и имел относительно сталкера какие-то другие планы, пришлось посчитаться с мнением общественности, которая теперь была рада тому, что человек так бесцеремонно и безо всякого почтения к высокому суду нарушил весь протокол заседания.
И вот настал тот час, когда Востока и Крысю вывели из камеры и в сопровождении конвоя и офицера СБ повели прочь со станции. Переговоры увенчались успехом.
...Руки связаны, сзади подталкивает в спину дулом автомата конвоир, впереди зияет бездонной глоткой туннельная темнота, да убегают куда-то потускневшие рельсы. Они вышли со станции под свист и улюлюканье детворы и недобрые взгляды взрослых. Медленно спустились на путь, долго стояли перед зевом туннеля, щурясь от света фонарей суетившихся вокруг охранников. Лысоватый эсбэшник махнул рукой: пошли! Огни станции остались позади. Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, ломкие тени на ребристых сводах тюбингов...
Остановились они у ворот — габарит тоннеля почти до самого свода перекрывали сваренные и склепанные из железных листов и арматуры створки с узкими щелями амбразур. Перед ними — баррикада из мешков, примус с чайником, хмурые лица дозорных.
— Это что еще за экскурсия? — голос у начальника караула был чуть картавый, сухой. — Кого привел, Пал Саныч?
— Обмен. Наших работяг на этих вот менять будем. У алтуховцев, — эсбэшник долго разминал рукой затекшую шею, покачивая из стороны в сторону плешивым затылком.
— А, ну да, вспомнил! А эти-то что за птицы? — картавый караульщик всмотрелся в испуганное лицо девушки-скавенки и мрачно-сосредоточенное — человека. — Ты ж смотри! Человечек! Далековато тебя занесло... Пал Саныч, это что в Алтухах уже и люди завелись, и вместе с их женщинами Наверх ходят?
— Петрович, шпионы это. Шпионы «чистых». Вчера их поймали. Ты тут просидел, не знаешь ничего. Эта вот — наша, бывшая добытчица. А этого, — рука в порванной черной перчатке махнула в сторону Востока, — она с собой притащила.
— То-то я смотрю, больно лицо знакомое!
Караульщик щелкнул фонарем, Крыся зажмурилась.
— Эх, девочка, девочка... Надо оно тебе было? — в ответ девушка чуть дернула плечом. — Судили?
— Судили, Петрович, судили, — мрачно откликнулся лысоватый и приказал приговоренным:
— Сесть!
Те повиновались и присели на рельс. Восток, решив, видимо, слегка разрядить обстановку и приободрить шуткой спутницу, негромко сказал ей:
— Крысь, подвинься!
Но то ли скавенка не знала этого анекдота, то ли была слишком погружена в свои мысли... Она машинально подвинулась, уступая сталкеру место.
— М-да... — негромко крякнул Восток, присаживаясь рядом. — Факир был пьян...
— Во, блин, он еще и шутит! — присвистнул один из дозорных.
Начальник караула же ничего не сказал, вздохнул только.
— Ладно, Пал Саныч. Кричи разбойников, раз пришел.
Дозорные зашевелились, кто-то брякнул предохранителем, кто-то завозился, устраиваясь поудобнее за мешком. Безопасник вытащил из-за пояса пистолет и вышел за баррикаду, к воротам.
— Эй, на той стороне!
Эхо улетело в тоннель, замолкло. А потом вдали, где-то в темноте на той стороне, зажегся огонек.
— Чего надо? Кого там нахрен принесло?
— Обмен!
— Какой такой обмен?
— Валютный, мать твою! Пленных менять будем! Вам вчера еще бумага была послана.
— Ну да, была какая-то цидуля... — далекий огонек пару раз качнулся из стороны в сторону. — Мож, даже и про пленных...
Лысоватый вскарабкался повыше на мешки — туда, где сплошное железное забрало ворот переходило в частую решетку, и тоже поднял фонарь вверх.
— Да вижу, вижу, не мельтеши, — донеслось с противоположной стороны. — Клетку-то свою открывать будете или как?
Безопасник сплюнул себе под ноги.
— За дураков нас держишь, Мухомор? Я тебя, паразита, еще самого в клетке увижу! Давай тащи наших. Тогда и дверь откроем.
С противоположной стороны послышался смешок. Огонек исчез, а потом заторопились куда-то еле слышные шаги.
Пал Саныч, почесывая лысину, возвратился за баррикаду, сел у примуса.
— Ну, теперь полчаса ждать, не меньше... Петрович!
— Ась?
— Налей чайку, что ли...
— А давай!..
В обшарпанные эмалированные кружки потекла пахучая коричневая жидкость.
— Эх, хорош чаек! — одобрительно причмокнул безопасник.
Начальник дозора кивнул на безучастных приговоренных:
— Саныч, мож и им нальем?
— С чего бы? — приподнял бровь эсбэшник, удивившись такому гуманизму.
— Ну... пусть побалуются... напоследок. В Алтухах им уж точно чаевничать не доведется. Особенно девушке. Может, это вообще их последний в жизни чай.
— А, дело твое, — махнул рукой безопасник, снова потирая шею. — Благотворитель, тоже мне...
Начальник дозора допил свой чай, ополоснул кружку, снова ее наполнил и подошел с нею к Крысе с Востоком.
— Нате вот, глотните чайку — сказал он.
Крыся вскинула на него расширившиеся от изумления глаза. Похоже, от своих соплеменников она уже не ждала ничего хорошего.
На этот раз руки у обоих были связаны, и связаны за спиной. Дозорный сам поднес кружку к губам девушки. Та чуть помедлила и несмело склонилась над ней, вдыхая ароматный парок заваренных трав. Глаза ее были закрыты.
— Ну что же ты? Не бойся.
Крыся открыла глаза и отстранилась от руки дозорного. Смущенно подняла взгляд.
— Спасибо... — с теплой и грустной улыбкой прошептала она. — Не нужно. Очень горячо, боюсь обжечься... Можно вот ему немного попить? — она кивнула на Востока.
— Не надо, — тут же отозвался сталкер. — Конечно, спасибо за заботу, командир, но я тоже не стану пить. Из корпоративной солидарности с коллегой-добытчицей. Надеюсь, ты не обиделся?
— Вот же дурни... — покачал головой скавен. — Ну, ваше дело!
Он вернулся на свое место, но еще несколько раз Восток и Крыся ловили на себе его задумчиво-изучающий взгляд.
Безопасник допивал вторую кружку чая, когда из туннеля пронзительно засвистели в два пальца. Пал Саныч обернулся, и тут же со стороны Алтуфьева ударил прожектор. Эсбэшник скривился, зажмуриваясь.
— Эй, там! Все живы или обделался кто? — окликнул веселый голос со стороны вражеской заставы.
Специально, паразиты, сначала внимание привлекли, а потом засветку дали. Ну, борзота...
— Мухомор, я тебе рожу рельсом отполирую!
Алтуфьевские грохнули хохотом.
Пал Саныч с трудом распрямился — давала о себе знать больная поясница — и показал лучу света внушительный кулак.
— Всех вас, гузна куриные, в бараний рог свернем!
— Всенепременно, Пал Саныч, всенепременно! Только давай уже о деле, да?
Прожектор немного опустился, свет ослаб, но лысоватый стоял на месте, пока уже со стороны Бибирева не рявкнул запускаемый генератор и не засветило на пятьсот ватт локомотивным прожектором. Вот теперь можно и начинать.
Застава алтуфьевских была похожа на соседскую — то же перекрывающее пути гнездо, прожектор, только ворот нет, зато всякого железа понавалено кучами. Из-за куч и мешков встал кто-то, помахал рукой, Пал Саныч ответил тем же. Узкая калитка в створках бибиревских ворот со скрипом отворилась, открывая прямоугольник прохода.
— Ну все, ребятки, пошли.
Девушку и мужчину рывками вздернули на ноги. Охранники, тяжело топая, вышли на ничейную землю. Одновременно навстречу им вышла делегация противника.
Мухомору было на вид лет сорок. Тощий, низенький, в измазанной чем-то бурым ковбойской шляпе, он стоял перед грузным тяжеловесным Пал Санычем, что называется, как мышь перед горой. По вытянутому лицу алтуховца гуляла издевательская ухмылка, но глаза были серьезны. Великан Пал Саныч глядел на оппонента с людоедской любезностью, но и за ней чувствовалось напряжение. Командиры молчали с полминуты, а потом, будто заранее сговорившись, одновременно сделали шаг назад. Мухомор щелкнул пальцами. Из-за алтуфьевских завалов дородный разбойник вывел двух понурых скавенов.
— Вот мой обмен. А твой где, а, Пал Саныч?
Бибиревец грузно шагнул в сторону, а конвоиры снова ткнули дула автоматов в спины передаваемых.
При виде девушки по рядам бандитов прошел шепоток. На человека почти никто не обратил внимания.
— А ниче бабенка-то...
— Да, уж я бы ее...
Мухомор прищурился.
— Ага. Двое. Мужик из «чистых» и наша девка, — он будто сверялся с описью. — Есть такие, имеются... Че-то я тебя не узнаю, Пал Саныч. Не торгуешься, наколоть не пытаешься... Чудеса — и только! В чем тут прикол, не растолкуешь... по-соседски?
— Ты, гриб червивый, мне голову не морочь. Давай ребят, а этих бери, раз Кожан согласился. Будешь трындеть много — останешься без языка, я вашего атамана знаю.
— Больно ты, Пал Саныч, умный, как я погляжу... У нас таких не любят. — Мухомор чиркнул пальцем по переднему зубу и сложил пальцы в какой-то замысловатый и явно паскудного смысла кукиш. Потом демонстративно повернулся и ушел. Традиционный обмен напутствиями состоялся.
Алтуфьевский громила-конвоир развязал пленным рабочим руки, и они теперь стояли сутулые, хмурые, потирая запястья. Кто-то из бибиревских попробовал сделать то же самое со своим «обменом», но внезапно вынырнувший откуда-то Мухомор отвел его руку.
— Ээээ, нет! Не трудись, боец. Не надо! — добавил он сиплым «интимным» шепотом, что еще раз вызвало гомерический гогот его окружения.
Рабочие торопливо скрылись за спинами своих. Бибиревские дружно отошли назад.
«Вот и все...» — ухнуло и оборвалось в груди Крыси, и девушка почувствовала леденящий душу холод. Она непроизвольно оглянулась и едва не дернулась назад — туда, где светили огни станций Содружества. Там было все знакомое, безопасное, свое... Родные, исхоженные вдоль и поперек туннели с укромными уголками и секретными лазами, привычные дела и обязанности... лица знакомых, соседей, приятелей и коллег-добытчиков... Мама...
«Они отреклись от тебя, — напомнил безжалостный внутренний голос. — Ты теперь никто для них. А матери конечно же расскажут в красках и подробностях, что же такого натворила ее старшая дочь. И она будет плакать... наверно... А может, и не будет. Ты ведь мало того что грязнокровка — так теперь еще и опозорила ее...»
В последние годы мать, занятая семейной жизнью, заботами о муже и воспитанием законных детей, как-то все больше и больше отдалялась от Крыси. Девушка видела это, и это причиняло ей боль.
А те, кто привел их сюда на расправу, уходили. Уходили, обрывая последние нити, еще связывавшие ее с прежней жизнью, домом, прошлым...
«Постойте! Не бросайте меня!.. Еще не поздно все поправить!..» — мысленно молила она, глядя в их спины.
Никто из бибиревцев даже не оглянулся.
А сзади внезапно навалилось что-то многорукое, многоголосое, горластое, темное и повело, потащило куда-то — в тоннельный мрак, во вражеское гнездовье. Калейдоскоп лиц — хмурые, чумазые, с растрепанными волосами и бритые наголо, алчные, злобно-веселые, и опять — руки, руки, руки... Толкают, хватают, щиплют, дают затрещины. Больше всего доставалось, конечно, Востоку — девушка для алтуховцев была куда более ценным «товаром», чем мужчина. Кто-то мимоходом врезал ему в живот, и многолико-многорукое чудище остановилось, распалось на отдельные части и смеялось, глядя, как согнувшийся пополам человек ловит ртом воздух. Дальше, вперед, вперед! Вот оступилась и едва не рухнула на колени девушка, и бесчисленные руки схватили уже ее, подняли, тряхнули, жестко прижали к чему-то колкому, пахнущему грибной похлебкой и самогоном. А потом — опять темнота и дорога.
...Несмотря на то что в момент переговоров о передаче пленников занятая переживаниями о грядущем будущем Крыся мало что видела и слышала вокруг себя, она все же краем сознания уловила и вычленила из разговора одно-единственное слово, заставившее ее содрогнуться.
Даже не слово — имя. Точнее — прозвище, ибо настоящего его имени не знал никто.
Кожан.
О, имя это было на слуху у многих! Кожаном звали одного из самых коварных, непредсказуемых и жестоких главарей разрозненных и вечно грызущихся между собой алтуфьевских кланов. Обитатели конечной станции почти все были, мягко говоря, не подарки, а уж их вожаки — и подавно. Но именно Кожаном пугали непослушных детей матери не только в Содружестве, но и на нейтральной Петровско-Разумовской. И одного только этого имени хватало, чтобы даже самые отъявленные сорванцы и забияки тут же становились послушными и кроткими, как овечки: слава про Кожана шла по Линии самая нехорошая.
Кожан! В разговоре его назвали атаманом, а это значит... Это значит, что в Алтуфьеве случилось доселе невероятное: подмяв под себя прочих вожаков и железной рукой объединив кланы, в общине наконец-то встал у руля власти один сильный лидер! И этим лидером оказался Кожан! Тот самый!
И вот теперь Крысю и Востока ждала встреча с этим овеянным жуткой славой душегубом.
Девушка вновь содрогнулась. На мгновение ей захотелось вырваться из этих цепких неумолимых лап, которые тащили их с Востоком куда-то вперед, и бежать, бежать сломя голову... куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Туда, где спрячут, защитят, не дадут в обиду!.. Сталкер сейчас ничем не мог помочь ей — он был так же связан и беспомощен, как и она, и его точно так же гнали по туннелю. И доставалось ему куда больше, чем ей!
Мельком глянув на него, Крыся вдруг ощутила, как поднимается, вскипает в ней горячая волна сочувствия, возмущения и гнева. Их гнали, как бессловесную скотину на убой, да еще и всячески измывались при этом. Вокруг девушка видела оскаленные хохочущие рожи, и ей вдруг остро захотелось броситься на кого-нибудь из обладателей этих гнусных рож, вцепиться зубами в податливую плоть и рвать, рвать — так чтобы клочья кровавые летели! И... плевать ей на то, что руки связаны!!!
Даже не успев удивиться таким для нее непривычным и, прямо говоря, нехарактерным ощущениям и желаниям, Крыся вдруг резко замерла на месте, а потом яростно стряхнула с себя бесцеремонные руки и прокричала в эти ухмыляющиеся рожи:
— Хватит!!! Уберите свои лапы! Мы и сами пока идти в состоянии!
Подскочив к Востоку, которого только что в очередной раз сшибли с ног, она припала на одно колено, склоняясь к нему.
— Вставай, Восток! Нам уже недолго осталось!.. Ну же, сталкер! Прошу тебя!..
— А ну встала, сучонка драная!
Девушку схватили за шиворот и резко вздернули на ноги. Перед ней был тот толстенный двухметровый конвойный, что привел на обмен рабочих.
— Еще раз рыпнешься, я тебе таких звездюлей выдам — до станции полетишь! Поняла?! — последнее было уже не криком — ревом.
— А этого твоего в грязь втопчем, под шпалы закатаем, — добавил он с каким-то внутренним удовлетворением.
Крыся ожгла мерзавца драконьим взглядом и едва сдержалась, чтобы не плюнуть ему в жирную морду. Однако пробившееся сквозь слепую ярость благоразумие отсоветовало так поступать, и девушка послушалась его. Отвернувшись от выпустившего ее воротник амбала, она упрямо мотнула головой, распрямила, как сумела, сведенные назад плечи и пошла вперед сквозь разномастную разбойничью толпу, стараясь не обращать внимания на плотоядные взгляды, обидные выкрики и хамское лапанье.
Станция забрезжила впереди неясным светом. Тусклые и яркие огоньки, какое-то мельтешение. Гулкий железный удар, свет ярче пожара. И над всем этим — хриплый, надсаженный, властный голос:
— Сюда тащите их, щукины дети! Поглядеть хочу.
Он ждал их на краю платформы. Кожану было лет шестьдесят, он был сед, крепок, далее кряжист, чуть выше среднего роста. На массивном бледном лице уже заранее сходились гневливой дугой густые клочковатые брови и сверкали из-под них острые, молодые еще глаза. Пленных еще пару раз тряхнули — видимо, для острастки и лучшего проникновения в суть момента.
А потом гул голосов стих, и злые безжалостные руки, терзавшие их, опустились.
Вождь будет говорить!
— На бумаге вы двое лучше выглядели... — Кожан аж крякнул, увидев, кого вывели из туннеля на свет. — Ну да ничего, нам и такие сгодятся. Суп сварим! — хмыкнул он. Вокруг одобрительно загалдели.
— Тихо. Давайте их на платформу.
Толпа расступилась и снова сомкнулась, когда они взобрались по гремучей железной лестнице наверх. Кожан вышел вперед. Тяжело, вразвалку обошел обоих пленников по кругу, будто и правда прикидывал, стоит ли готовить из них деликатес или так — пошинковать да в похлебку кинуть.
— Шпион, значит, и шпионская подпевала... Хорошо. Говорить будем? Не хотим? Дымчар!
Тощий, жилистый мужчина с узким, обрамленным короткой бородкой лицом протолкнулся откуда-то сзади и встал за спиной вожака.
— Так, этого, — Кожан махнул рукой на сталкера, — в кутузку. В ближнюю. А ее...
— Кожан, а мож отдашь девку нам? — раздался позади чей-то масляный голос, и вперед просочился какой-то вертлявый тип. —Давненько на станции свеженьких не появлялось!
— Ага, разбежался! — с неподражаемым сарказмом хмыкнул вожак. — Тебе, Горелик, только бы жрать да баб тискать... Хорошо, отдам. Только ты потом сам к бибиревским полезешь под пулемет. Почему? Потому, что вы мне эту девку вусмерть затрахаете, и хрен мы от нее что узнаем — знаю я тебя и твоих охламонов! А мне, родной ты мой, ну очень хочется знать, что у наших любимых соседей творится!
На морде вертлявого отобразился целый калейдоскоп эмоций — горячечное вожделение перетекло в унылую злобу, злоба — в мимолетный страх, а тот — в кислую угрюмость.
Кожан вздохнул с бесконечным терпением великого отца нации:
— Это информатор, дурья твоя башка! Понял? Умудохаете мне пленницу — от кого мы новости получим? Только и останется, что тебя самого посылать добывать их!
Вертлявый смешался и отступил, почесывая голову.
— Так что девку не трогать! — грозно обведя взглядом свою банду, закончил Кожан. — Ну, по крайней мере, пока я ее не допрошу!
— А потом?
— А потом, Дымчар, я посмотрю на ваше поведение!
— Мы будем белыми и пушистыми! — с самым светским видом осклабился Дымчар.
— ...как полярные мишки, я в курсе! — оборвал Кожан и распорядился:
— Этого запереть понадежнее и стеречь, как личный сейф с патронами! А девку — ко мне в кабинет!