– Зачем же так пугать, милая барышня? – Было видно, что Эрудит уже взял себя в руки.

Но как только выходишь из метро, о ближних сразу можно забыть. Лондон — это очень красивая машина для забывания о ближних. В то утро город был ярким, свежим и гостеприимным. Меня волновало завершение работы над июньским номером, и последние пару минут по пути до офиса я почти бежала. На фасаде нашего здания красовалось название журнала — «Nixie»[13]. Розовые неоновые буквы трехфутовой высоты. Я немного постояла у входа и отдышалась. Ветра не было, и слышалось тихое потрескивание неона на фоне уличного шума. Я стояла, взявшись за ручку двери, и гадала, что же хотел сказать мне Эндрю как раз перед тем, как я ушла.

– А вы такой пугливый? Не ожидала, – немного с издевкой произнесла я.

Мой муж не всегда терял дар речи. Долгие периоды молчания начались с того самого дня, когда мы встретились с Пчелкой. До этого Эндрю не умолкал ни на минуту. Во время нашего медового месяца мы говорили без конца. Мы жили в вилле на побережье, пили ром и лимонад и говорили так много, что я даже не замечала, какого цвета море. Когда мне нужно остановиться и вспомнить, как сильно я когда-то любила Эндрю, мне надо только об этом подумать. Мировой океан занимает семь десятых поверхности земного шара, а мой муж ухитрился сделать так, что я об этом и думать забыла. Вот как много он для меня значил. Когда мы возвратились в наш «новобрачный» дом в Кингстоне, я спросила Эндрю про цвет моря во время нашего медового месяца. Он проговорил: «Ну да… оно было синее?» А я сказала: «Будет тебе, Эндрю, ты же профи, найди еще какие-нибудь слова». И Эндрю сказал: «Ну ладно, тогда так: могучая ширь океана была подобна ультрамариновой ткани, отливавшей багрянцем и золотом в тех местах, где пылкое солнце играло на гребнях волн, обрушивающихся в мрачные глубины, окрашенные в зловещий индиго».

– А как же… как же вы вошли? – Он удивленно уставился на меня. – Неужели Резван вас пустил!? И Аксай… он даже не лаял.

Последнее слово он растянул и произнес низким, комически-помпезным голосом, да еще и брови вздернул. «ИНН-диго», — выговорил он почти басом.

Я ничего не ответила, думаю, мой внешний спокойный и воинственный вид говорил сам за себя.

«Тебе ли не знать, почему я не замечал моря? Потому что две недели моя голова была…»

– Милая барышня… э-э, не знаю вашего имени…

Ну, где была голова моего мужа — это мой с ним секрет.

– Вы даже не удосужились вчера его у меня спросить. Невежливо было с вашей стороны. Меня зовут Евгения.

Мы долго и отчаянно хохотали и катались по кровати, и в тот день был зачат Чарли, наш милый Чарли.

Я толкнула дверь и вошла в вестибюль. Пол из итальянского черного мрамора — вот единственное, что устояло под натиском арендованных нами офисов. В остальном вестибюль был целиком и полностью занят нами. У одной стены — коробки с образцами товаров из элитных домов моды. Кто-то из младших сотрудников пометил их толстым синим маркером: «ДА, ЭТО ДЛЯ СЪЕМКИ» или «О, Я ДУМАЮ — НЕТ», а на некоторых коробках было начертано победно-финальное «ЭТО НЕ МОДНО». В покрытой искусственным кракелюром золоченой вазе Отагари торчало сухое японское можжевеловое деревце. На его веточках все еще висели три блестящих рождественских шарика. Стены были украшены фуксией и китайскими фонариками, и даже при тусклом свете, проникавшем через тонированные стекла окон, выходящих на Коммершиэл-стрит, краска на стенах выглядела неровной и потрескавшейся. Я культивировала это легкое неряшество. Nixie не должен был походить на другие женские журналы. Пусть у них будут стерильные вестибюли и дизайнерские кресла от Eames[14]. Что касается предпочтений главного редактора, я предпочту иметь тусклый вестибюль, но яркий персонал.

– Евгения, только не делайте глупостей. – Видно было, что этот старый прожженный волк хоть и боится, но быстро взял себя в руки. Такие быстро просчитывают ситуацию. Однако я заметила, что он бросал взгляды на дверь. – Вы, наверное, хотите поговорить. Только зачем вот так врываться в дом, мы же цивилизованные люди…

Кларисса, мой ответственный редактор, вошла в вестибюль сразу после меня. Мы поцеловались трижды — я с ней дружила еще со школы, — а потом Кларисса взяла меня под руку, и мы вместе пошли вверх по лестнице. Редакция находилась на верхнем этаже здания. Мы успели проделать половину пути, прежде чем я поняла, что не так с Клариссой.

– Вот именно, – перебила я. – Мой приход к вам – это ответ на ваш вчерашний цивилизованный приход. Об этом я и хотела поговорить. – Я пристально взглянула на Эрудита и покрутила пистолет в руке.

— Кларисса, на тебе вчерашняя одежда.

Она хмыкнула:

— И на тебе была бы, если бы ты встречалась с вчерашним мужчиной.

– Позвольте спросить, кто вы? Вы так технично проникли в мой дом, в таком виде… – и он оценивающе окинул меня взглядом.

— О, Кларисса. Что мне с тобой делать?

– Я представляю интересы того парня, с которым вы вчера разговаривали, – ответила я, продолжая одним глазом наблюдать за входной аркой. – Вчера вы со мной вообще не пожелали разговаривать, а зря. Ваши требования нам показались слишком некорректными. И мы до конца не разобрались в той ситуации, которую вы нам вчера описали.

— Повысить зарплату, сварить крепкий кофе, дать таблетку парацетамола, — сказала она, улыбаясь и загибая пальцы. Я напомнила себе о том, что Кларисса лишена некоторых чудес в жизни, которыми обладала я, — таких, как мой замечательный сынишка Бэтмен, — и поэтому она, конечно, была не так самодостаточна, как я.

– Ну я вроде все четко вчера разъяснил! – перебил меня Эрудит.

У моих младших сотрудников рабочий день начинался в десять тридцать (везет же некоторым), но никого из них пока не было на месте. На редакционном этаже еще работали уборщицы. Они пылесосили полы, вытирали пыль с рабочих столов и переворачивали фотографии жутких бойфрендов моих сотрудниц — исключительно для того, чтобы показать, что под ними они пыль тоже вытерли. Эта часть работы над Nixie называлась «улыбайся-и-терпи». В редакциях Vogue или Marie Clair сотрудники уже к восьми утра сидели бы за рабочими столами, одетые в костюмы от Chloe[15], и прихлебывали зеленый чай. Но, с другой стороны, они не сидели бы на своих местах в полночь, не выводили бы старательно «CECI N’EST PAS PRÊT-A-PORTER»[16] на коробке с образцом товара, который следовало возвратить в уважаемый парижский дом моды.

– Четко, но не подробно. Давайте более детально разберемся во всей этой ситуации. В принципе, для этого я сюда и пришла.

Я села за свой стол, Кларисса устроилась на краешке, и мы стали обозревать армию чернокожих уборщиц, вихрем сметающих вчерашние образцы тканей и пластиковые чашки.

– Хорошо, – согласился Эрудит и уже более уверенно уселся на диване.

Мы заговорили о номере журнала, который готовился в печать. О том, что в этом месяце на редкость хорошо потрудились рекламщики — наверное, стремительное увеличение стоимости наркотиков, продаваемых на улицах, заставило их проводить больше времени в офисе. А еще о том, что материалов для публикации у нас больше, чем полиграфической площади. Мне очень хотелось опубликовать материал из серии «Реальная жизнь» — о женщине, которая пытается выехать из Багдада, а Кларисса написала статейку о новой разновидности оргазма, испытать который, по всей видимости, можно, только переспав с начальником. Мы углубились в обсуждение, какой из этих материалов нужнее и достойнее. Я была немного рассеянная. Я отправила Эндрю сообщение на мобильный. Хотела узнать, как у него дела.

Я же, в свою очередь, села, скрестив ноги, и твердо произнесла:

На дальней стене висел плоский телевизор, показывающий круглосуточные новости Би-би-си. Звук был отключен. Шел сюжет о войне. Над одной из стран, вовлеченных в конфликт, поднимались клубы дыма. Не спрашивайте меня, что это была за страна, я уже успела запутаться. Войне было четыре года. Она началась в том самом месяце, когда у меня родился сын, так что, можно сказать, они выросли вместе. Поначалу и сын, и война стали для меня настоящим шоком и требовали постоянного внимания. Но год шел за годом, и они становились все более автономными, и от них можно было время от времени отводить взгляд. Чем дальше — тем надольше. Порой какое-то особенное событие заставляло меня более внимательно присматриваться к ним — к сыну или к войне, и в таких случаях я всегда думала: «Черт побери, ну и быстро же вы растете!»

– Только давайте вы больше не будете устраивать спектакль, который вчера разыграли во дворе нашего дома! И расскажете все как на духу. Начнем: что вы зарыли во дворе под яблоней и что вы так яростно пытаетесь теперь найти?

Меня заинтересовала эта новая разновидность оргазма. Я оторвала взгляд от текста заметки Клариссы.

— А как это может быть, что такой оргазм можно испытать только с начальником?

На меня посмотрели. Уже не было того испуганного лица и трясущихся рук.

— Это что-то вроде запретного плода, понимаешь? Испытываешь особый восторг из-за того, что нарушаешь офисное табу. Гормоны там, нейронные цепочки, всякое такое. Наука, одним словом.

Да, этот тертый калач просто так не расколется, но я знаю такой тип людей. Главное, дать понять, что ситуация именно под моим контролем и главная здесь я.

— Гм. И что, ученые это действительно доказали?

– Евгения, почему бы вам не спросить об этом своего… друга? Или кем он вам приходится?

— Только не надо вот этого твоего практицизма, Сара. Мы говорим о целом новом царстве сексуальных радостей. И мы назовем его «округ Б». «Б» — это «босс». Следишь за мыслью?

– Мой друг об этом ничего не знает. И у меня нет причин ему не доверять. Так что, пока вы мне не расскажете, что вы ищете, он вам помочь ничем не сможет.

— Изобретательно.

– А информация, которую вы у меня просите, сможет ему как-то помочь?

— Спасибо, дорогая. Мы стараемся.

– Это информация может помочь вам! – парировала я. – Если мы будем знать, что искать, то это уже наполовину развяжет нам руки. И мы можем действовать сообща.

Я мысленно всплакнула, подумав о женщинах по всей стране, которых сексуально удовлетворяют менеджеры среднего звена в костюмах с блестящей подкладкой. На экране телевизора действие переместилось с Ближнего Востока в Африку. Пейзаж другой, а клубы черного дыма точно такие же. Чьи-то измученные глаза, глядящие с такой же бесстрастностью, какую я увидела в глазах Эндрю перед тем, как отвернулась от него и вышла из дому. У меня снова встали торчком волоски на руках. Я отвела взгляд от экрана и сделала три шага к окну, выходившему на Коммершиэл-стрит. Я прижалась лбом к стеклу — я так делаю, когда пытаюсь сосредоточиться.

– Вот вы какая хитрая, – и на меня снова уставились два прожигающих насквозь глаза. – Но я не намерен ни с кем делиться!

— У тебя все в порядке, Сара?

– Не надо делиться, – спокойно уверила я. – В наших интересах найти то, что вам нужно, после чего вы спокойно свалите отсюда и оставите нас в покое. И все-таки, – тут я сделала многозначительную паузу, – хотелось бы точно услышать: все, что вы вчера рассказали, – это правда?

— Все хорошо. Слушай, будь куколкой, сходи и возьми кофе себе и мне, ладно?

Сидевший напротив меня пожилой мужчина вдруг резко поник. Взгляд опустил в пол, похрустел костяшками сомкнутых ладоней.

Кларисса отправилась к нашей кофеварке-инвалиду. Такой же агрегат, только исправный, вполне мог бы стоять в salon de thé[17] для сотрудников Vogue. На Коммершиэл-стрит, у нашего здания, остановилась полицейская машина. С двух сторон из нее вышли офицеры в форме и посмотрели друг на друга поверх крыши машины. Один — блондин с короткой стрижкой, а у другого была лысина — круглая и аккуратная, как у монаха. Он склонил голову и прислушался к рации, висевшей у него на лацкане. Я улыбнулась, рассеянно вспомнив о проекте, который Чарли затеял у себя в детской. «Полиция. Люди, которые нам помогают» — вот как назывался его проект. Мой сын — тут и говорить нечего — на многое надеялся, но и сам не плошал. Несмотря на то что Чарли не расставался со своим бэтменским костюмом и маской, он твердо верил, что уважающие себя горожане должны быть готовы сами себе помочь.

– Конечно же, это не кривда, – прозвучал ответ. – С Екатериной Михайловной я познакомился давно, еще в начале восьмидесятых. Не буду вдаваться в подробности, думаю, они к делу отношения не имеют. Скажу только, что с этой удивительной женщиной наше знакомство случилось в Москве. Судьба таинственным образом свела нас с ней. Я тогда занимался антиквариатом, ну и еще кое-чем… – Небольшая пауза, и он снова продолжил: – Не помню уже как, но Екатерина вышла меня, может, кто-то посоветовал, может… В общем, у нее были очень интересные вещи, которые она, как я понял, привезла в Москву, чтобы выгодно продать. Вещи были действительно уникальными – в основном это были разнообразные столовые приборы: посеребренные вилки и ложки, такие же две серебряные супницы и мелкое столовое серебро. Мне все было интересно, откуда у нее эти интересные вещицы, на что она отвечала, что это наследство от ее бабушки-дворянки.

– И вы у нее скупили эти ценные вещи? – спросила я в образовавшейся паузе.

Кларисса вернулась с двумя пластиковыми чашками кофе со сливками. В одну из них кофейная машина милостиво погрузила чистую пластиковую ложечку, а во вторую — нет. Кларисса немного растерялась. Она не могла решить, какую из двух чашек предложить мне.

— Первое важное решение редактора за день, — пошутила она.

– Да. – Мужчина вздохнул. – С самого начала у меня возникла симпатия к этой интересной женщине, не знаю почему, может, чутье не подвело. А еще сыграло роль то, что она была из Мордовии. Мой дед и отец были из этих краев, в свое время их раскулачили, и им пришлось бежать. Помню, как отец мне рассказывал, он был совсем ребенком, когда это случилось, как выносили вещи из дома, а он, такой маленький мальчик, сидел в санях в овечьем полушубке и плакал, не понимая, что происходит. Ну это ладно… Меня всегда тянуло на родину предков, мордовские просторы, лес… Посмотрите, какая красота вокруг! Но судьба сложилась так, что я обжился в Москве… Через пару лет Екатерина снова объявилась в столице. И снова с ней были удивительные вещицы – на сей раз это был драгоценный фарфор и одна позолоченная ваза. Я еще тогда спросил у нее, мол, Михайловна, ты что, клад нашла? На что она рассмеялась и ответила, что наследство ее бабки продолжает ее кормить, мол, деньги нужны, детям помочь, вот и приехала в столицу выгодно продать ценные вещи. И я ей в этом очень хорошо помог.

— Легко. Я босс. Дай мне ту, что с ложечкой.

— А если не дам?

Эрудит замолчал, видимо, ударившись в воспоминания.

— Тогда мы можем никогда не обнаружить твой «округ Б», Кларисса. Предупреждаю.

Кларисса слегка побледнела и протянула мне чашку с ложечкой.

Я же услышала звук со стороны входной двери. В ту же секунду в проеме арки возник мужчина – тот второй, что был вчера у нас в гостях.

Я сказала:

– Никанорыч, там… – начал было он, но, завидев меня в кресле с пистолетом, направленным ему прямо в лоб, тут же осекся.

— Мне нравится материал о Багдаде.

– Спокойно, Ник! – остудил его Никанорыч. – Все в порядке, мы с Евгенией мило беседуем. Ты нам не нужен. Но с тобой потом будет серьезный разговор. И с Резваном! А где, кстати, он? – грозно спросил пожилой мужчина в халате.

Кларисса вздохнула и понурилась.

— Мне тоже нравится, Сара. Отличная статья.

– Он… – замялся Ник, показывая рукой в сторону выхода. – Он там в отключке, и Аксай!.. Он тоже. В общем, я испугался и сразу сюда. А тут… – и он зло посмотрел в мою сторону. – Я точно не нужен?

— Пять лет назад у нас благодаря ей был бы полный фурор. Без вопросов.

— Пять лет назад у нас был такой крошечный тираж, что нам приходилось рисковать.

– А что ты уже можешь сделать?! – прикрикнул на него Эрудит. – Теперь ты уже не нужен! Иди помоги Резвану, приведи его в чувство! Тоже мне… Как будешь нужен, я тебя позову.

— Потому наш тираж и вырос — из-за того, что мы другие. Мы — это мы.

Ник, потоптавшись пару секунд на пороге гостиной и окинув меня злым взглядом, вышел из дома.

– Что вы с ними сделали? – зло спросил пожилой мужчина, пристально глядя на меня.

Кларисса покачала головой:

– Ничего особенного, – спокойно ответила я, пожав плечами. – Немного усыпила. Скоро придут в себя. Правда, собаке будет нужна помощь ветеринара.

— Стать большими и оставаться большими — не одно и то же. Ты не хуже меня знаешь, что мы не можем пичкать читателей высокоморальными историями, в то время как другие издания торгуют сексом.

– Что?! – Эрудит хотел было вскочить с места, но я остудила его пыл, направив на него дуло пистолета.

— Но почему ты считаешь, что наши читатели отупели?

– Сидите спокойно, уважаемый! – посоветовала я. – Мы еще не закончили наш разговор. Думаю, ваш Ник сам справится, без вашей помощи. Итак, продолжайте, а то нас перебили. И давайте ближе к делу.

— Не в этом дело. Просто я думаю, что те, кто читал нас раньше, теперь вообще перестали читать журналы. Они перешли на нечто более серьезное, и ты бы сделала то же самое, если бы просто играла в эту треклятую игру. Может быть, ты не осознаешь, как ты выросла, Сара. Ты уже могла бы издавать национальную газету.

– На чем я остановился… ах да! – Эрудит раздраженно потер ладони, потом скрестил пальцы и продолжил рассказывать: – Екатерина через два года после нашей встречи в Москве пригласила меня погостить у нее. Она стала вдовой, и поэтому с ее стороны мне поступило такое предложение. Мне, конечно, хотелось бы летом приехать, но Екатерина не велела в это время года, так как почти на все лето приезжали внуки. В общем, две зимы подряд я приезжал в это село и наслаждался настоящей русской зимой. Один раз даже выходил на охоту на зайца. Но однажды… Евгения, разрешите я хотя бы попью воды, в горле вообще пересохло.

Я вздохнула:

– Попейте, – разрешила я. – Только без шуток.

— Как это волнующе. Я смогла бы помещать фотки девушек «топлес» на каждой странице.

Эрудит встал с дивана и, пройдя через входную арку, оказался на кухне.

У меня вдруг зачесался отсутствующий палец. Я взглянула на полицейскую машину. Офицеры надевали форменные фуражки. Я постучала по зубам краешком мобильного телефона.

— Давай сходим куда-нибудь выпить после работы, Кларисса. Пригласи своего нового друга, если хочешь. А я приду с Эндрю.

Я проследовала за ним.

— Серьезно? Хочешь выйти на люди. С мужем? Что, в этом сезоне все не так ужасно?

Оказавшись в дверях кухни, я остановилась.

— Ужасно было пять лет назад.

Эрудит налил воды в стакан из графина и залпом выпил.

Кларисса склонила голову к плечу и пытливо на меня посмотрела:

– Хотите пить? – предложил он мне.

— Что ты хочешь мне сказать, Сара?

– Нет, спасибо. Возвращайтесь в комнату на те же позиции.

— Я ничего тебе не говорю, Клар. Ты мне слишком дорога, поэтому я ничего тебе не говорю. На самом деле я просто задаю себе вопросы. И думаю: может быть, кое-что из того, что я выбрала для себя пять лет назад, было не так уж плохо?

– Евгения, вы где-то служили? – спросил он, заходя в комнату и садясь на диван.

Кларисса сочувственно улыбнулась:

– Служила. – Я также заняла свою позицию в кресле.

— Отлично. Только не жди, что я не стану щупать его колени под столом только потому, что он — твой муж.

– И где, если не секрет?

— Только попробуй, Кларисса, и я назначу тебя редактором раздела гороскопов для подростков на всю оставшуюся жизнь.

– Секрет. Давайте лучше быстрее закончим наш разговор, и я покину вас.

Телефон у меня на столе зазвонил. Я посмотрела на часы на дисплее мобильного. Десять часов двадцать пять минут. Забавно, как в памяти остаются такие мелочи. Я взяла трубку. Звонила дежурная. Голос у нее был скучный и недовольный. В редакции Nixie дежурство на входе приравнивалось к исправительным работам. Если кто-то из девушек, работавших в редакции, вел себя слишком вызывающе, ее на неделю ссылали на ресепшн.

– Ну что ж… Значит, я остановился… ага, вот на чем. Однажды со мной случилась одна щекотливая ситуация. Опять же, не буду вдаваться в подробности. Случилось это более четырех лет назад, в моих руках оказалось три алмаза в десять карат каждый, к тому же меня преследовали нехорошие люди. В общем, я, можно сказать, подался во временные бега. И затаиться решил именно в этой деревне у Екатерины Михайловны. На всякий случай я зарыл алмазы у нее под яблоней, на тот случай, если меня найдут, чтобы при мне ничего не было. А потом, думаю, страсти улягутся, и я вернусь за камнями. Спрятаны они были надежно. На дне почти полуметровой ямы я положил небольшую деревянную коробку, а в нее уже совсем маленький металлический сундучок, который был завернут в целлофан. Ну а дальше вы знаете, Евгения, из моего вчерашнего рассказа.

— Тут двое полицейских.

— О, они сюда пришли? И чего они хотят?

– То есть вы уверены, что Екатерина Михайловна засекла вас за закапыванием ваших драгоценностей. И потом перепрятала их в другое место?

— Ладно, тогда угадайте с трех раз, зачем я набрала ваш номер.

– Уверен! Эти ее слова, что она все видела.

— Они хотят со мной поговорить?

– Вы точно помните, где закопали? – решила уточнить я. За четыре года могло многое стереться из памяти. – Может, вы перепутали яблоню. Там рядом еще одна.

— Вас не зря назначили боссом, Сара.

– Нет! – последовал категоричный ответ. – Это было именно под этой яблоней. Она одна такая, старая яблоня.

— Иди к черту. Зачем они хотят со мной поговорить?

Пауза.

– Тогда другой вопрос: вы полностью доверяете своим ребятам?

— Наверно, я могла бы их об этом спросить.

— Если нетрудно, спроси.

– Конечно! – тут же последовал ответ. – Евгения, я понимаю, к чему вы клоните, но однозначно – нет. Резван мой племянник, и Ник уже не первый год работает у меня. Да, я тогда стоял за оградой, когда они копали, слышал их разговоры, если бы они что-то нашли, я бы это понял.

Более продолжительная пауза.

– Как бы вы это поняли, интересно? – насмешливо спросила я. – Вы думаете, они бы стали выражать свои эмоции на весь двор.

— Говорят, что хотят снять порнушку в нашем офисе. Говорят, что они не настоящие полицейские и что кое-что у них просто невероятных размеров.

– Евгения, повторяю, я доверяю этим ребятам. И когда вернулись сюда, я заставил их раздеться и вывернуть все карманы. Мне было это очень неприятно делать, но попросил их об этом.

— О, ради бога! Скажи им, что я сейчас спущусь.

– Доверяй, но проверяй! – Я снова усмехнулась. – Значит, сомнения были?

Я положила трубку и посмотрела на Клариссу. Волоски у меня на руках опять зашевелились.

— Полиция, — проговорила я.

– Я это сделал чисто для проформы. И оставим эту тему. Я вам все рассказал.

— Расслабься, — сказала Кларисса. — Тебя не обвинят в заговоре с целью свержения власти из-за публикации серьезной статьи.

– Ваш рассказ был интересен. Только вы понимаете, что Олег ничего не знает об этих драгоценностях. Поэтому мы ничем не можем вам помочь!

На телеэкране за спиной Клариссы появился Джон Стюарт[18]. Он смеялся. Его гость тоже смеялся. На сердце у меня немного полегчало. Тем летом приходилось находить повод для смеха, притом сколько было мест, над которыми поднимался черный дым. Ты смеялся или надевал костюм супергероя или пытался испытать такой оргазм, о котором почему-то умалчивала наука.

С этими слова я поднялась с кресла, давая понять, что наш разговор подошел к концу и сказать нам друг другу больше нечего.

Я спускалась по лестнице в вестибюль, шагая все быстрее и быстрее. Два офицера полиции стояли, держа фуражки в руках, почти вплотную друг к другу. Их большие кожаные ботинки выглядели довольно нелепо на моем мраморном полу. Тот офицер, что был моложе коллеги, жутко покраснел.

– Но мы все же нанесем вам визит через два дня, как и договаривались.

— Извините, пожалуйста, — сказала я, строго взглянув на дежурную, а она с озорством улыбнулась мне из-под идеально подстриженной белокурой челки.

Вот хитрый лис, никак не успокоится и все-таки хочет, чтобы последнее слово было за ним.

— Сара О’Рурк?

— Саммерс.

Ну уж нет, не на ту напал.

— Прошу прощения, мэм?

— Мое профессиональное имя Сара Саммерс.

– Нет, уважаемый Аркадий Никанорович, никаких визитов вы наносить не будете. Я думаю, вы поняли, с кем имеете дело, и надеюсь, мы больше не увидим вас с вашими ребятами во дворе нашего дома. И никакие визиты вы нам наносить не будете – ни цивилизованные, ни какие-то еще!

Полицейский постарше смотрел на меня абсолютно серьезно.

— Дело личного характера, миссис О’Рурк. Мы могли бы где-либо побеседовать?

Я поднялась с полицейскими в комнату для переговоров на втором этаже. Стены там розовые и сиреневые, длинный стеклянный стол.

– Но подождите! – Аркадий Никанорович вскочил с дивана. – Вы же обещали как-то посодействовать. Может, нам поискать их вместе? Обещаю, один алмаз будет ваш! – и его глаза алчно заблестели.

— Хотите кофе? Или чая? Только я не могу гарантировать, что получится именно кофе или чай. Наша кофейная машина немного…

– Такие вопросы я не могу решать. Мне надо посоветоваться с Олегом. Но, я думаю, ответ будет отрицательным. Лучше вам забыть про свои камушки и про нас.

— Может быть, вам лучше сесть, миссис О’Рурк? — сказал офицер с лысиной.

Мне ничего не ответили, но я видела этот испепеляющий и злой взгляд. И все же надеялась, что мой сегодняшний визит произвел впечатление на эту троицу, и им хватит здравого смысла не соваться больше к нам с глупыми требованиями и угрозами.

В розоватом свете флуоресцентных ламп лица полицейских неестественно блестели. Они походили на персонажей черно-белого кино, подкрашенных с помощью компьютера. Тому, что выглядел старше, было, пожалуй, лет сорок пять. Молодому блондину с короткой стрижкой, наверное, двадцать два — двадцать четыре года. У него были красивые губы. Пухлые, сочные. Он не был красавцем, но меня почему-то заворожила его осанка и то, как он при разговоре опускал глаза. Ну и конечно, люди в форме всегда производят впечатление. Наверное, многие гадают, как будут относиться к полицейскому, сними тот форменную куртку.

– Кстати, а чей это дом? – спросила я, уже стоя в прихожей.

Офицеры положили на крышку стола, изготовленную из тускло-лилового стекла, свои фуражки и стали медленно поворачивать их чистыми белыми пальцами. Оба остановились в один и тот же момент, словно отработали эти повороты и остановки вращения фуражки на тренировках.

Оба смотрели на меня. Мой мобильник, лежащий на столе, звонко чирикнул. Пришло текстовое сообщение. Я улыбнулась. Решила, что Эндрю мне ответил.

– Это мой дом, – ответил Эрудит. – Я его приобрел год назад, чтобы была возможность ездить в это село сколько душе угодно. Возможно, останусь тут доживать свой век.

— У меня для вас неважные новости, миссис О’Рурк, — сказал наконец лысоватый офицер.

— Что вы имеете в виду?

– Дайте понять своим ребятам, чтобы не препятствовали моему уходу. – После этих слов я вышла на крыльцо.

Вопрос прозвучал более агрессивно, чем мне хотелось. Полицейские воззрились на лежащие на столе фуражки. Мне нужно было просмотреть текстовые сообщения. Я протянула руку к мобильнику и заметила, что оба офицера взглянули на культю моего обрубленного пальца.

Резван, которого я отключила, проникая сюда, уже стоял на ногах и потирал виски. Рядом с ним с каким-то флакончиком отирался Ник.

— О. Это? Я потеряла его в отпуске. На пляже.

Бедный ротвейлер Аксай лежал в стороне, подергивался и иногда поскуливал – видимо, скоро очухается.

Полицейские переглянулись и снова устремили взгляды на меня. Заговорил опять старший по возрасту. Его голос вдруг зазвучал хрипловато.

– Ты!.. Сука! – вырвалось у Резвана, и он было дернулся в мою сторону, но Ник его остановил. – Собаку-то зачем так? Что ты с ним сделала?

— Нам очень жаль, миссис О’Рурк, — произнес он с хрипом в голосе.

— О, пожалуйста, не извиняйтесь. Все хорошо, правда. Мне совсем не больно. Это всего-навсего палец.

– Я думаю, в деревне найдется ветеринар, который ему поможет. Хотя мой совет – везите его лучше в город в клинику, причем прямо сейчас, пользуясь его сонным состоянием. Травма не очень сильная.

— Я не это имел в виду, миссис О’Рурк. Боюсь, нам велено передать вам, что…

— Понимаете, честно говоря, к отсутствию пальца можно привыкнуть. — Я посмотрела на искалеченную руку и сжала и разжала кулак. — Сначала кажется, что это большая потеря, а потом учишься пользоваться другой рукой.

– Я тебя убью! – зло вырвалось у Резвана.

Я подняла глаза и увидела, что они смотрят на меня, побледневшие и серьезные. За окном потрескивали трубочки неоновой вывески. На стенных часах скакнула минутная стрелка.

– Я думаю, ваш дядя даст вам ценные указания, как стоит поступать дальше в отношении меня и Олега. – С этими словами я убрала пистолет в кобуру, давая понять, что бояться мне тут нечего.

— Самое смешное, что я его до сих пор чувствую, представляете? Мой палец, в смысле. Тот, которого нет. Иногда он вдруг чешется. Я пытаюсь его почесать, а его нет. А во сне, бывает, палец снова вырастает, и я так радуюсь, что он у меня есть, хотя я давно научилась без него обходиться. Глупо, правда? Его у меня нет, понимаете? А он чешется.

Открыв дверь, ведущую из двора на улицу, я покинула этот интересный дом, находящийся на окраине села на берегу речки.

Молодой офицер сделал глубокий вдох и посмотрел в свой блокнот:

— Ваш муж был обнаружен без сознания в вашем доме вскоре после девяти часов сегодня утром, миссис О’Рурк. Ваш сосед услышал крики, позвонил в службу «999» и сказал, что какому-то мужчине, по всей видимости, плохо и нужна помощь. По вашему адресу выехала полиция. Они вынуждены были взломать входную дверь и в девять пятнадцать поднялись в комнату наверху, где и обнаружили Эндрю О’Рурка. Он был без сознания. Наши офицеры сделали все, что смогли. Приехала «неотложка», врачи пытались оказать помощь вашему мужу, но я с прискорбием вынужден сообщить вам, миссис О’Рурк, о том, что смерть вашего мужа была констатирована на месте… сейчас уточню… в девять часов тридцать три минуты утра. — Полицейский закрыл блокнот. — Нам очень жаль, мэм.

Глава 7

Я взяла со стола мобильник. Новое сообщение действительно пришло от Эндрю.

…Уже на следующий день он собирался уехать, но бабушка остудила его пыл, попросив пойти с ней в стадо. Она специально договорилась с кем-то пасти пораньше, пока внук не уехал.

«КАК ЖАЛЬ», — написал он мне.

Олег был не против, к тому же стадо ему пасти нравилось.

Он попросил у меня прощения.

Я отключила звуковой сигнал телефона, и сама я не могла вымолвить ни слова. Молчание длилось целую неделю. Оно дребезжало, когда я мчалась в такси домой. Оно выло, когда я забирала Чарли из детского клуба. Оно потрескивало, когда мне позвонили родители. Оно ревело у меня в ушах, пока агент из похоронного бюро растолковывал мне, в чем преимущества дубовых гробов по сравнению с сосновыми. Молчание виновато покашливало, когда позвонил редактор из Times, ведавший публикацией некрологов, чтобы уточнить кое-какие детали. И вот теперь молчание пришло вместе со мной в холодную гулкую церковь.

Погода была отличная. Коз в стаде уменьшилось, раньше было больше – до ста голов. А теперь, может, шестьдесят от силы. И бабушкина подруга больше не ходила с ними пасти вот уже второй год. Стала жаловаться на здоровье, хотя козу продолжала держать. А пасти за себя просила кого-то из мужиков, расплачиваясь с ними литром самогонки, которую сама и гнала.

Как объяснить четырехлетнему супергерою, что такое смерть? Как предупредить о внезапных наплывах тоски? Я и сама еще с этим не смирилась. Когда полицейские сообщили мне о смерти Эндрю, мой разум отказался принять эту информацию. Я, пожалуй, очень обычная женщина, и весьма неплохо подготовлена к тому, чтобы сражаться с каждодневными неприятностями. Прерванный секс, суровые редакторские решения, кое-как работающая кофеварка — такие вещи мой разум принимает легко. Но чтобы мой Эндрю был мертв? Это все еще казалось физически невозможным. Было время, когда Эндрю для меня значил больше семи десятых поверхности земного шара.

В этот день все происходило по отработанному сценарию. Дошли до нужного места, побродили там до полудня, дав козам наесться травы, а потом свернули в молодые березки, чтоб сделать там привал на пару часов.

И вот теперь я сидела и смотрела на простой дубовый гроб, в котором лежал Эндрю («Классический выбор, мэм»), и гроб казался мне таким маленьким в широком церковном нефе. Безмолвный, болезненный сон.

Бабушка задремала, причем более чем на два часа. А Олег сидел и наблюдал за козами и был совсем не против, что бабуля уснула. Пусть хоть до вечера спит, лишь бы поменьше бродить с этим стадом.

«Мамочка, а где папа?»

Я сидела на передней скамье в церкви, обхватив руками сына, и вдруг почувствовала, что меня знобит. Викарий произносил заупокойную молитву. О моем муже он говорил в прошедшем времени. У него это получалось очень деликатно. Мне пришло в голову, что этот викарий никогда не имел дела с Эндрю в настоящем времени, он не читал его колонку в газете, не просматривал гранки, не чувствовал, как Эндрю скрипит внутри, как сломанные часы.

Но бабушка проснулась в три часа. Предложила перекусить и, как и ожидалось, достала чекушку с самогоном.

Чарли заерзал в моих объятиях и снова задал мне вопрос, который задавал по десять раз в день с тех пор, как Эндрю умер.

— Мамочка, а где мой папочка сейчас?

Олег ждал этого еще с полудня, но бабушка, видимо, решила отложить сей процесс ближе к вечеру.

Я наклонилась к Чарли и прошептала:

Олег немного удивился, что бабушка на этот раз выпила достаточно много и все за один присест. После чего, разумеется, изрядно захмелела, стала петь песни и рассказывать всякую чепуху, в основном из своей юности. Также словоохотливая бабуля затронула волнующую на данный момент Олега тему. Про брата Андрея.

— Сегодня утром он в раю, Чарли. Там, в раю, есть одна чудесная комната, куда все идут после завтрака. Там много интересных книжек, там можно много чем заняться.

Олег старался не давать комментариев и просто слушал. Он в очередной раз убедился, что бабушка не жалует Андрея и его мать. А уж сейчас на хмельное настроение бабушка не стеснялась в выражениях и высказала все, что она думает. И также Олег окончательно убедился в том, что и Андрей прав – ему тут делать нечего, он чужой, бабушка его совсем не признает.

— О! И там можно рисовать?

— Да, там можно рисовать.

— И мой папочка рисует?

Это, конечно, обидно, но при чем тут он, Олег? Наверное, из-за того, что его больше любят и уделяют внимания. Что у него родители живут вместе и не ругаются. Что он одевается лучше. И что одна из самых красивых девчонок села встречается с ним…

— Нет, Чарли. Папочка открывает окно и смотрит на небо.

Я поежилась, гадая, как долго мне придется рассказывать сыну о жизни моего мужа после смерти.

Олег уже почти не слушал бабушку, углубившись в свои мысли. А та тем временем сменила тему разговора, причем достаточно резко:

Еще слова. А потом псалмы. Меня кто-то взял под руки и вывел на улицу. Я сама не поняла, как оказалась у вырытой могилы. Шестеро могильщиков в черных костюмах опускали в могилу гроб, лежащий на зеленых толстых шелковых канатах с кистями на концах. Я узнала этот гроб. Он был тот самый, который стоял на помосте перед церковью. Гроб достиг дна могилы. Могильщики ловко выдернули из-под него канаты. Помнится, я подумала, что они это проделывают всякий раз, словно у них впервые получилось так синхронно. Кто-то вложил мне в руку комок глины. Я поняла, что мне предлагают бросить его в яму. И не просто предлагают. Меня торопят. Я подошла к краю могилы. Вокруг нее была разложена аккуратная, чистая оранжерейная трава. Я посмотрела вниз и увидела тускло поблескивающий гроб на дне. Бэтмен обхватил мою ногу и заглянул в могильный мрак вместе со мной.

– …поэтому, Олежка, я это никому не рассказывала. Никому! – проговорила она.

— Мамочка, почему люди Брюса Уэйна поклали этот ящик в ямку?

– Что не рассказывала? – не понял Олег.

— Давай сейчас не будем об этом думать, милый.

Я столько часов потратила, рассказывая Чарли о рае на этой неделе… Мне пришлось подробно описывать, какие там комнаты, какие книжные полки, какие песочницы. Но о том, какова судьба физического тела Эндрю, я с Чарли не говорила. Я решила, что в четыре года он просто не сможет понять, как душа разлучается с телом. Но когда я вспоминаю об этом теперь, я думаю, что недооценила мальчика, который был способен жить одновременно в Кингстоне-на-Темзе и Готэм-сити. Наверное, если бы я могла усадить Чарли рядом с собой и все осторожно и заботливо объяснить ему, он, пожалуй, воспринял бы с восторгом двойственность человеческой природы.

– А я тебе это еще и не рассказала. И ты, я смотрю, меня не очень слушал.

Я опустилась на колени и обняла сына. Мне хотелось проявить заботу, нежность, но у меня кружилась голова, и, наверное, только Чарли помог мне не рухнуть в могилу. Чарли прижался губами к моему уху и прошептал:

– Нет, я слушаю.

— Где сейчас мой папочка?

– И правильно делаешь. Знаешь, Олеж, ты стал уже такой взрослый и осмысленный парень, что я могу тебе это рассказать, – произнесла бабушка и многозначительно посмотрела на Олега. – Об этом не знает никто! Знал еще твой дед, но он унес эту тайну в могилу, когда тебе было три годика. И я долго думала, кому об этом рассказать. Твоей матери или своему сыну Анатолию. И поняла, что никому из них я не могу это доверить. Сама не знаю почему, предчувствие али какое было. Но просто не было доверия к ним, хоть они и мои дети.

Я шепнула в ответ:

— Твой папочка гуляет по райским холмам, Чарли. Многие гуляют там в это время года. Я думаю, он там очень счастлив.

Олег ничего не ответил, когда бабушка сделала паузу. Что это она так вдруг изменила тему разговора, и сама при этом стала выглядеть как-то иначе, более загадочней, что ли. И несмотря на то что выпила она немало, речь ее была достаточно связная и трезвая.

— М-м-м… А мой папочка скоро вернется?

— Нет, Чарли. Из рая не возвращаются. Мы с тобой об этом говорили.

– И я поняла, что только ты, Олеж, мой внучок, единственный человек, которому я могу это рассказать. Я в это посвящу только тебя. И я уверена, что ты никому не расскажешь, а потом используешь все это с умом, так, как надо. Я же вижу, какой ты. И чутье меня не обманывает.

Чарли поджал губы.

— Мамочка, — проговорил он, — а зачем туда покла… положили этот ящик?

Она замолчала, сделала очередной глоток самогона и закусила кусочком колбаски.

— Наверное, хотят его сохранить?

– Спасибо, бабушка. – Олег улыбнулся, ему было приятно, любопытство проснулось в нем.

— О… А потом они придут и вынимут его?

О чем это она? Что ему такое расскажет? Вступление было многообещающим.

— Нет, Чарли, я так не думаю.

Чарли часто заморгал и сдвинул брови под маской. Он никак не мог понять.

– А началась вся эта история довольно давно. Тебя еще в помине не было. Да что говорить, твои родители еще сами малы были. Я уже и не помню, какой это год-то и был, да и ладно, это не имеет значения. А случай этот произошел с твоим дедом, моим мужем покойным, царствие ему небесное. – Бабушка перекрестилась, снова глотнула самогонки и на этот раз не закусила. – А случилась с ним интересная история. – Бабушка подняла вверх указательный палец, показывая тем важность сказанного. – Помнишь, я тебя пару лет назад водила в соседнее село Сивинь. Или это было в том году?

— А рай где, мамочка?

— Пожалуйста, Чарли. Не сейчас.

– Кажется, это было в том году, – отозвался Олег, – ты мне показывала место, где ты жила маленькая, рассказала, как вас раскулачили. Потом ты мне показывала еще строение, где был барский дом какой-то.

— Что в этом ящике?

– Да, точно! Ну, значит, слушай…

— Давай поговорим об этом позже, хорошо? У мамочки голова кружится.

Чарли посмотрел на меня в упор.

Бабушка начала свой рассказ.

— Мой папочка в этом ящике?

— Твой папочка в раю, Чарли.

Олег завороженно слушал, ему было интересно, что же такое бабушка ему сейчас поведает, о чем никто больше не знал. И это странным образом Олегу польстило, словно это его личная заслуга, раз он вызвал у бабушки такое доверие.

— А ЭТОТ ЯЩИК — РАЙ? — громко спросил Чарли.

Оказывается, его дед Петр Васильевич очень любил рыбалку, а коли в селе была только мелкая речка Мада́евка, то он иногда наведывался рыбачить на дальнюю речку Сиви́нь.

Все смотрели на нас. Я не могла выговорить ни слова. Мой сын заглянул в могилу, а потом взглянул на меня с искренним испугом:

— Мамочка! ВЫТАЩИ его! Вытащи моего папочку из рая!

Олег так и не понял, или речку так назвали в честь села, или наоборот, но это не суть важно. А так как у Петра Васильевича были друзья-знакомые в селе Сивинь, то он частенько наведывался туда – посидеть, пообщаться, раскинуться в картишки, выпить самогончику, ну и, конечно, порыбачить.

Я судорожно сжала плечики Чарли:

В тот осенний день получилось так, что дед попал на рыбалку один. Видимо, так уже самой судьбой было заранее предусмотрено. Один из его товарищей приболел, у другого возникли дела, и он сказал, что, возможно, присоединится позже, да и погода была сомнительная – подозрительные тучи нависли над землей и вот-вот готовы были разлиться сильным дождем. Так оно и получилось – начался сильный проливной дождь.

— О, Чарли, пожалуйста, ты не понимаешь!

— ВЫТАЩИ ЕГО! ВЫТАЩИ ЕГО!

Несмотря на то что с утра было пасмурно, Петр Васильевич не догадался захватить с собой что-то теплое из одежды, а его плащ с капюшоном совсем уже перестал спасать от сильного дождя. И от села он уже отошел довольно далеко. Тут он вспомнил, что на окраине села находится старый особняк – бывший барский дом. Он был уже совсем плох, но все-таки хоть какая-то крыша над головой.

Сын вырвался из моих рук. Это случилось очень быстро. Ведь он стоял на самом краю ямы. Он оглянулся, посмотрел на меня, отвернулся и сделал маленький шажок, но поскользнулся на траве и упал в могилу в своем развевающемся бэтменском плаще. В следующее мгновение подошвы его ботинок ударились о крышку гроба Эндрю. Кто-то из пришедших на похороны испуганно вскрикнул. Думаю, с того дня, как Эндрю умер, это был первый звук, по-настоящему разорвавший тишину.

Крик звучал и звучал у меня в сознании. Линия горизонта бешено прыгала у меня перед глазами. Стоя на коленях, я оперлась на край могильной ямы. Внизу, в густой тени, мой сын барабанил кулачками по крышке гроба и кричал:

До дома Петр Васильевич добежал быстро и забрался в него. Как-то его местный товарищ рассказал, что после революции дом этот недолго пустовал. Его приспособили под школу-интернат, и только недавно из-за общей ветхости строения сирот отсюда выселили и оставили дом догнивать под воздействием безжалостного времени.

— Папочка, папочка, ВЫЛЕЗАЙ!

Петр Васильевич отогрелся, немного обсох, а потом решил перекусить скромным провиантом из своего лукошка.

Чарли ухватился за крышку гроба, уперся своими бэтменскими ботинками в стенку ямы и попытался приподнять крышку, привинченную болтами. Я перегнулась через край могильной ямы и вытянула руки. Я умоляла Чарли взять меня за руки, чтобы я смогла его вытащить. Не думаю, чтобы он меня слышал.

Его трапезу составляли два куска темного хлеба с двумя ломтями сала, два вареных яйца, один блин и, конечно, небольшая чекушка самогонки, которую так хорошо гнала его супруга.

Сначала мой сын вел себя абсолютно уверенно. В конце концов, той весной Бэтмен не ведал поражений. Он одолел Пингвина, Паффина и мистера Фриза. Мой сын не допускал мысли о том, что не сумеет справиться с новым вызовом судьбы. Он гневно и яростно кричал. Он не желал сдаваться, но если я хочу быть до конца честной и назвать то мгновение во всей этой истории, когда мое сердце окончательно разорвалось, то это был тот момент, когда слабые ручонки моего сына в десятый раз соскользнули со светлой крышки дубового гроба.

Насытившись и слегка охмелев, дед стал от нечего делать бродить по опустевшим комнатам. И в одном месте вдруг проломились прогнившие за последние несколько лет старые деревянные половицы. Раздался хруст и треск, и мужик провалился в подпол.

Собравшиеся проводить Эндрю в последний путь сгрудились у края могилы, парализованные ужасом происходящего, этим первым подтверждением смерти, которое было хуже самой смерти. Я рвалась к Чарли, но меня кто-то крепко держал под руки. Я хотела вырваться, я смотрела на искаженные страхом лица людей и думала: «Почему никто ничего не делает?»

Но трудно, очень трудно что-то сделать первым.

Судя по всему, это была какая-то закрытая, секретная часть подпола, не соединенная напрямую с остальной частью подвала. И каким-то образом вплоть до того дня она оставалась никем не обследованной – никто о ней не знал. А уже через несколько минут Петр Васильевич оказался лицом к лицу с удивительным открытием.