– Да, можно и так сказать… заболел. Слушай, я по другому поводу звоню. Костин йорк, Жорик, с тобой?

У гаража я сунула зажигалку в карман, а канистру в сумку. Мы пошли на Кембридж-Хит и сели на автобус Д-6, поднялись на второй этаж и сели впереди. Мой сын всегда обожал ездить в автобусе на втором этаже. Он прыгал и кричал, он так радовался, но я была очень спокойна, я знала, что должна сделать. У Майл-энд мы пересели на 277-й автобус.

Девушка помедлила с ответом, и Алексей подозревал, что она старательно пытается подобрать синоним к фразе «не твое собачье дело».

Оказалось совсем нетрудно добраться до небоскреба в Кэнери-уорф. Охранники только кивнули мне, пропуская. Я же Петра Сазерленд. Которую показывали по телевизору. Я провела сына в лифт, и мы поднялись на этаж «Санди телеграф». У стойки в приемной девушка слегка растерялась, потому что ей казалось, что она уже видела, как я проходила утром. Я улыбнулась и сказала, что пришлось вернуться за спортивной сумкой. Я показала ей сумку, она улыбнулась и пропустила меня.

– Да, со мной. В чем дело? – Викин голос звучал агрессивно, но если бы Алексей мог видеть ее лицо, то понял бы, что девушка испугана.

– Вик, ты только не дергайся. Костя… Он в аварию попал ночью. Голень сломана, грудную клетку помяло, ну и ушибы-порезы по мелочи. Жить будет, но пока в больнице, сама понимаешь… Короче, отвези собаку к его маме.

Петра говорила по телефону, когда мы с сыном вошли в ее кабинет. Она сидела ко мне спиной и говорила, НЕТ, Я НЕ ГОВОРИЛА ШОТЛАНДКА, Я ОТЧЕТЛИВО ПОМНЮ, ЧТО СКАЗАЛА ТАРТАН. Она не повернулась, пока не услышала, как щелкнул замок, когда я заперла дверь за нами. У Петры был потрясающий кабинет. Он находился прямо на углу башни, и было видно весь распростертый под ней Лондон, и дома поблескивали под голубым утренним небом.

– Нет.

Петра широко раскрыла рот, но я не дала ей возможности заговорить. Я решила, что она сказала уже достаточно. Я взяла приз лучшему ведущему рубрики из сплошного стекла и шмякнула ее по голове сбоку. Она упала в офисное кресло без сознания. Я повернулась и посмотрела сквозь стеклянные стены ее кабинета. Никто не смотрел. На стекле были жалюзи, и я закрыла их, чтобы нас никто не увидел.

– В смысле?

Я смотрела на Петру, у нее явно была сломана одна скула, и мне стало тошно, когда я вспомнила, что целовала эту щеку. Я вспомнила, как потянулась для этого из ванны, а внизу трепетали свечи. Я не хотела думать о сломанной скуле Петры, и тогда я достала из сумки пятилитровую канистру и стала разливать бензин. Я полила весь ковер вокруг Петриного кресла, и полила все Петрино кресло, и полила всю Петру, пока ее белый кашемировый свитер весь не промок и не прилип к телу. Было нечем дышать из-за паров бензина, и Петра стала задыхаться и пришла в себя. У нее слезились глаза, а из носа текли сопли и кровь.

– В коромысле! – заорала Вика. – За Жориком я присмотрю. И жду инфу – где находится Костя.

Алексей искренне не понимал, как Костян может считать эту наглую, грубую девицу нежным цветочком. Потом вспомнил, что люди реагируют на стресс по-разному, и осторожно спросил:

— О, нет, ой, господи боже мой, пожалуйста, ты же не убьешь меня, правда? — сказала она.

– Э-э-э, может, тебе выходной надо? Или отпуск за свой счет.

Я ничего не ответила, только достала из кармана зажигалку, открыла крышку и подняла ее, и Петра Сазерленд начала извиваться в кресле, но не могла встать, она все говорила НЕТ НЕТ НЕТ. Сын не обращал на нас внимания, он смеялся и бегал по кабинету, стучал в стеклянные окна и смотрел на пылающий Лондон под нами. СМОТРИ МАМА, показывал он. ЧТО ЭТО ГОРИТ? Это новое здание компании «Суисс Ре», малыш. А ЭТО ЧТО ГОРИТ? Это собор Святого Павла. А ЭТО ЧТО ГОРИТ? Помолчи секунду, милый, мама очень занята.

Виктория ухмыльнулась:

Я посмотрела на Петру, я посмотрела прямо в ее глаза.

– Нет уж, Петрович, давай за твой счет. И не сейчас, все равно посещений нет, чего дома-то маяться? Завтра буду на смене. Все, отбой.

— Господи, да ты совсем рехнулась, — сказала она. — Там никого нет, ты сама с собой разговариваешь, о господи, господи, тебе нужна помощь, я могу тебе помочь, не надо, не делай этого, пожалуйста, пожалуйста, опусти зажигалку, мы тебе поможем, пожалуйста, тебе ничего за это не будет, я обещаю.

Вика добралась до своей квартиры в каком-то трансе. Молча зашла, не снимая ботинок, и стала деловито собираться. Ничего лишнего, никаких памятных вещей или безделушек. Отец ходил за ней следом, внимательно наблюдая. Виктория продолжала молчать, и он спросил:

Я просто смотрела на нее, я ушам не верила, что она опять обещает.

– Далече собралась?

— Почему ты это делаешь? — сказала Петра. — Пожалуйста, скажи. ПОЧЕМУ?

— Как ты и говорила, Петра, мы всегда должны поступать так, как будет лучше для наших детей.

Вика закинула на плечо спортивную сумку, взяла в руки аквариум с Яковом и пояснила:

Петра очень испугалась и побледнела, а потом стала дрожать и хныкать. Я отступила на пару шагов к стене кабинета, чтобы не обгореть, когда взорвется весь этот бензин. Я позвала сына. Он прижался носом к окну и глазел на волны пламени, катившиеся по Лондону, так что было видно только крыши самых высоких зданий, распадавшихся от жара.

– Я ухожу, пап. Насовсем.

— Отойди, милый, подойди к маме, а то на тебя попадет.

– Столько лет меня терпела, что вдруг изменилось? – с бессильной злостью выкрикнул Валерий.

Я подняла зажигалку и положила большой палец на колесико. Я стояла и очень долго смотрела, как Петра плачет. Сын посмотрел на меня.

Виктория окинула отца холодным взглядом и спокойно сказала:

— Мама, чего ты ждешь?

Дети всегда задают вопросы, да, Усама? Я глубоко вздохнула.

– Думала – мне особо нечего терять. Я ошибалась. Прощай.

— Я жду, пока не перестану чувствовать что-нибудь к ней.

Стук захлопнутой двери вывел Валерия из ступора. Он швырнул оставленную Викой связку ключей и заорал, хотя дочь уже не могла его слышать:

— И скоро ты перестанешь чувствовать?

– Да кому ты нужна! Катись к своему хахалю, приползешь обратно через неделю.

— Не знаю.

Мужчина чувствовал, как в груди сжимается тугой комок отчаяния и боли. Первая рюмка принесла такое облегчение, что Валерий чуть не заплакал от счастья и немедленно налил себе еще.

— А.

Вика с раздражением подумала, что взять сейчас отпуск было, в самом деле, неплохой идеей. Клиника гудела от слухов, в которых со смаком обсуждались Костины травмы, а сама она пару раз ловила до отвращения сочувствующие взгляды. Но работа позволяла отвлечься от ненужных мыслей, к тому же в стационаре теперь был постоялец, за которым особенно хотелось приглядеть – Черничка. Утром Вика расписалась в журнале, передавая смену коллеге, потом воровато оглянулась и запихнула кошку в переноску. Жорик возбужденно скакал рядом, дергая поводок. Маленький пес не понимал, что происходит, но Вику обожал со всем пылом преданной собачьей души, поэтому причин волноваться не видел.

Я стояла, а Петра плакала, и я тоже плакала, несмотря на таблетки.

Через два часа Виктория выпустила Черничку осматриваться в загородном доме.

— Мам, мне скучно, ты не можешь побыстрее?

– Зверюги, будем ждать возвращения вашего хозяина вместе. Столько, сколько потребуется, ясно вам?

Я вздохнула.

— Нет.

У питомцев принципиальных возражений не имелось. Костя позвонил ей через несколько дней, когда его перевели в общую палату.

Я посмотрела на Петру Сазерленд в последний раз, пока за ней горел Лондон, и потом сняла палец с колесика. Я очень медленно и осторожно закрыла крышку зажигалки и очень аккуратно положила ее на стол. Я подумала об этом минуту, потом взяла сумку, достала Мистера Кролика и посадила его поудобнее рядом с зажигалкой. Потом я взяла сына за руку, и мы вышли из Петриного офиса и закрыли за собой дверь.

– Я живу у тебя в доме, – призналась Вика.



– Ну, ради этого стоило попасть в аварию, – тихо засмеялся Костя, и Вика стала ругать его на все лады, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы.

Это было сегодня утром, Усама, и теперь я снова на работе, то есть делать-то мне больше нечего, правда? Я переоделась в униформу, и менеджер сделала мне выговор за то, что я опоздала на два часа, но увольнять она меня не будет. Я хочу сказать, ведь Рождество, и лишних рук нет. Не думаю, что ты много знаешь о Рождестве, Усама, так что я тебе объясню: это самый святой день в нашей религии, поэтому пол-Ист-Энда сегодня затоваривается у нас пивом и электрическими гирляндами.

– Мы тут тебя ждем вообще-то. Я, Жорик, Черничка. Мама твоя с бабушкой переживают. Старушке пытались втереть, что ты на учебу внезапно уехал, но она не промах!

Сейчас у меня обед. Я думала, к этому времени уже успеет заявиться полиция и забрать меня, но пока никто не пришел, так что я сижу в служебном помещении и ем фирменные сладкие пирожки со скидкой и дописываю это письмо. В комнате очень мило, на стерео играют рождественские песни, и здесь еще несколько девушек, смеются и болтают. Сын играет на столе, он изображает, что у него вместо ногтей когти, и рычит Р-Р-Р-Р! Р-Р-Р-Р! И крадется, как тигр в джунглях, или как экскаватор «Джей-си-би». Здесь у нас есть маленькое окошко, и в него видно магазин и слышно рождественские объявления для покупателей в динамиках. НА ЗЕМЛЕ МИР И В ЧЕЛОВЕКАХ БЛАГОВОЛЕНИЕ. КАРИМ, ПОДОЙДИТЕ К ЧЕТВЕРТОЙ КАССЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

– Сейчас несколько костей сращу и сразу к вам, – искренне пообещал Костя и впервые за неделю заснул спокойно.

Отсюда видно мою секцию, Усама. Я очень горжусь своей секцией, все банки и пачки расставлены на своих местах по датам, и все ярлыки смотрят вперед, все очень аккуратно и красиво. Жалко, что ты не видишь. Я думаю, это красиво, когда все так аккуратно. Опрятность почти скрывает ужас. Это любовь, Усама, это цивилизация, вот за что я получаю семь фунтов двадцать пенсов в час.

Полицейские скоро меня найдут, и заберут, и засадят за решетку. Я их не виню, я хочу сказать, нельзя же, чтобы такие, как я, разгуливали по городу с канистрами бензина. Меня посадят в тюрьму или, может, в психдом, хотя, наверно, я предпочла бы тюрьму, потому что психи напугают моего мальчика. Не волнуйся за меня, Усама, я справлюсь, я никому не навязываюсь, и не то чтоб мне там стало скучно, мне же нужно написать еще несколько писем, как я сказала.

Глава 34

Когда я выйду из тюрьмы, Усама, если тебя еще не поймают, приезжай ко мне, будем жить вместе. Ты, пожалуйста, не смейся, подумай об этом, мы оба могли бы начать новую жизнь. Сняли бы приличную квартирку в симпатичном районе в Хокстоне или еще где-нибудь, если хочешь. Все равно где, лишь бы не очень дорого, только не в Южном Лондоне, если тебе все равно. Выходи из своей пещеры, Усама, и приезжай ко мне, я больше не могу тебя ненавидеть. Я ослабела от ненависти, у меня даже не хватило ненависти, чтобы щелкнуть колесиком зажигалки. Я знаю, я слишком глупая, но посмотри на меня. Я как сломанный музыкальный автомат, играю только одну пластинку — забочусь о своих парнях. Нельзя мне сыграть эту пластинку для тебя?

Я буду успокаивать тебя, когда тебе ночью приснится плохой сон. Я буду заваривать тебе чай именно так, как ты любишь. Я заставлю наших соседей сверху пожалеть, что они вообще родились на свет. Я буду очень стараться быть верной. Я буду скрывать тебя от закона, и разложу все твои диски по правильным коробкам, и расставлю названиями вперед. Мы начнем новую жизнь, мы с тобой. У каждого человека должна быть возможность начать все заново. Давай, Усама, моему сыну нужен отец, да и тебе пора уже вырасти. Я рассказала тебе, какую печаль приносят бомбы, так что ты теперь завязывай с ними. Я знаю, ты умный человек, Усама, гораздо умнее меня, и я знаю, что тебе нужно много чего сделать, но ты должен делать это с любовью, вот главное, что я хочу сказать. Любовь — это не явка с повинной, Усама, любовь яростная, и смелая, и громкая, ты услышишь ее в рыке, который издает мой сын прямо сейчас, когда играет. Р-Р-Р-Р! Р-Р-Р-Р! — говорит он, жалко, что ты не можешь его слышать, Усама, это самый свирепый и громкий звук на земле, он будет звучать эхом до конца времен, он оглушительнее бомб. Слушай этот рык, Усама, тебе пора прекратить разрывать мир в клочья. Приезжай ко мне, Усама. Приезжай ко мне, и мы вместе взорвем мир назад С НЕБЫВАЛЫМ ШУМОМ И ЯРОСТЬЮ.

Свет беспощадно резанул по глазам, ножки стола расплывались и троились перед глазами. Валерий сжал виски, стараясь унять кувалду, бьющую внутри головы – бух, бух, бух. Его захлестнуло мучительное чувство вины – вчера он снова орал на дочь, которая грозилась уйти. Следом за виной пришел страх – мужчина физически чувствовал, как умирает. Спасти его могло только одно, но нигде, нигде Валерий не мог найти ни глотка алкоголя. Осознание молнией прошило мозг. Вчера он не только клялся навсегда бросить пить, но и действительно отнес к мусорным бакам недопитую бутылку и все свои заначки. Превозмогая тошноту и головокружение, мужчина бросился к помойке. «Только бы успеть, опередить дворника и вездесущих бомжей», – колотилась в голове безумная надежда. Через мгновение Валерий будто попал в один из своих кошмарных снов. Мужчина машинально начал пересчитывать трупики. Два, три, четыре щенка… Валерий упал на колени, и его вырвало прямо на асфальт. И тут же раздался писк. Пятый щенок был еще жив. Он сучил лапками в последних отчаянных попытках найти источник пищи и тепла. Дрожащими руками мужчина прижал к груди маленькое тельце, сам толком не зная, зачем. Щенок был холодный. Валерий расстегнул куртку, посадил слепой комочек за пазуху и устремился в ближайший магазин.



Кассирша, увидев алкаша, хотела позвать охрану, но на ленте лежала только бутылка молока. Она пробила товар и дежурно спросила:

– Это все?

Работа продолжалась с усердием, и Лондон восстановили; но с большей ли быстротой или красотой, можно усомниться. Надпись на монументе в память Большого Пожара, южная сторона


К ее изумлению, мужчина приоткрыл ворот куртки, показывая новорожденного щенка, и смущенно улыбнулся:

– Не знаю. Мне для него вот… Накормить.

Кассирша оглядела зал. Других посетителей не было, и она не смогла остаться безучастной.

– Нельзя ему молоко обычное давать. Я в свое время догов выкармливала, немного понимаю в этом деле.

Женщина быстро прошла по залу, кидая в корзинку продукты, и объяснила: