— Ты что, включался? Что с тобой, Кельвин?

— Нет, ни разу. Все нормально, поверь.

Отбиваю вызов и выбрасываю телефон в окно. Мысль о том, что он может упасть кому-то на голову, вызывает приятный импульс сладострастия.

Поправляю галстук, приглаживаю волосы. Надеваю шляпу.

Я иду по городу к Хоббсу, сверху донизу покрытый кровью. Люди в ужасе разбегаются, — остановить меня героев не находится. Будет тебе шоу, Хоббс. Будет тебе представление. Рейтинг на телевидении взлетит до небес.

Я истерически хохочу. В голове моей громко играет джаз.

За мной в шеренгу по двое, взявшись за руки, понуро идут серые мальчики.

Штерн В. Продавцы саттвы[1]

12.10, 11:31

До вокзала Хуа Лам Пхонг оставалось несколько минут. Обшарпанный вагон забит людьми в марлевых масках — несчастные надеются, что пандемия их пощадит. Как бы самому не подцепить заразу! Если бы не чертов фанатик, взорвавший себя (а попутно еще пару тысяч человек) портативным ядерным зарядом в Суварнабхуми на той неделе, не пришлось бы толкаться в этом допотопном вагоне. Старая железная дорога — кто бы мог подумать!

Сквозь грязное стекло уже пробивались огни города. Я не раз слышал поговорку: «Бангкок никогда не меняется». Но это не совсем так. Очертания Хрустального Бангкока, причудливым соцветием, футуристической конструкцией из стекла и металла застывшего на расстоянии четырехсот метров над землей, действительно, не менялись — один-два новых шпиля, для которых удалось выкроить место на платформах, не в счет. Ведь число лепестков Лотоса всегда остается неизменным.

Зато Старый Бангкок, словно раковая опухоль, стремительно разрастался в ширину, захватывая побережье Сиамского залива, словно жуткими метастазами, своими ульями-многогранниками… И, пресытившись совершенством Хрустального Бангкока, его строгой, продуманной красотой и изысканной игрой света на гранях Лотоса, туристы рано ли поздно сходили в эти круги Нараки[2] — царство старых неоновых реклам, едкого сернистого смога и ядовитого дождя.

Здесь развернулся самый большой рынок на территории Новой Азии, где продавалось все, что угодно: от дешевых копий самых последних имплантов и легальных наркотиков до оружия или рабов любого пола, какой только придет тебе в голову, хочешь — на ночь, хочешь — на все 14 дней предоставленного Корпорацией отпуска. Главное, не забыть уточнить, какое количество металла и пластика на массу тела ты считаешь приемлемым. А то дождешься — впарят механическую игрушку, у которой от человека разве что фаланга мизинца!

А еще тут жила она. Женщина, которая перевернула мою жизнь. А затем ушла — чтобы через два года написать мне: «Приезжай в наш отель, срочно».

Резкий толчок выдернул меня из воспоминаний — поезд прибыл на вокзал. Я запахнул плащ, надел респиратор и вышел навстречу тропическому дождю.

* * *

— Вы писатель?

Томаш вздрогнул и аккуратно закрыл старомодный блокнот в потертом кожаном переплете. Каждый раз, возвращаясь в Варшаву, он привозил десяток таких, исписанных мелким, убористым почерком. Натуральную кожу можно было достать разве что в Азии. В Старой Европе за это полагался сумасшедший штраф — но это был его собственный маленький бунт против корпоративной этики.

— Вроде того.

Собеседник кивнул, удовлетворившись этим ответом. На нем было традиционное одеяние нео-буддиста, а гладкую оливковую кожу его головы покрывала янт — татуировка, в линии которой органично вплетались разъемы и металлические нити.

— Мастер Лаа ждет Вас, — он поклонился, отодвигая ширму и пропуская Томаша.

После крошечного, бедно обставленного помещения, окуренного благовониями, кабинет в традиционном европейском стиле прошлого века смотрелся по меньшей мере странно. Широкий письменный стол (настоящее дерево или качественная подделка?), глубокие кресла, портрет Алана Тьюринга на стене. И стеллажи с книгами…

— Моя скромная коллекция. Некоторые, подозреваю, сохранились в единственном экземпляре.

Томаш не сразу смог отвести взгляд от корешков книг и посмотреть на мужчину, сидевшего за тяжелым столом. На вид тому было около пятидесяти: невысокий азиат в строгом и старомодном — под стать его кабинету — костюме, чертами лица напоминающий скорее потомка японских эмигрантов, чем аборигена.

— Господин Навроцки?

Его английский был совершенным.

— Можно просто Томаш.

— Могу я поинтересоваться, как вы узнали о нас?

— Увидел проспект в каком-то из баров…

— Понимаю, — мужчина кивнул и указал на свободное кресло. Кресло было кожаным….

— Пытаетесь что-то забыть? Или кого-то? — Спросил мастер Лаа.

Томаш задумался, вновь пробежался взглядом по комнате. Забавно, почему-то он ожидал увидеть здесь лабораторию, мигающую мониторами и забитую аппаратурой, центром которой будет стационарная имплантационная капсула. Но уж точно не кабинет психотерапевта из середины двадцатого! И еще, в этой комнате было что-то неуловимо знакомое. В комнате — и в человеке… И оттого ему было не по себе.

— Да нет, скорее, ищу… В том проспекте было сказано, что ваша компания помогает обрести себя.

Его собеседник улыбнулся.

— В каком-то смысле… Смотрите, — голос мастера Лаа сделался мягче, сильнее, и Томашу подумалось, что именно так читают мантры в старых храмах. — С каждым годом мир все больше заполняется информацией. Рекламные слоганы, Сети, TV! Человек никогда не остается в одиночестве. Сны и те транслируются — дети понятия не имеют, что значит видеть кошмары. Мы настолько привыкли к «белому» шуму, что не помним, что бывает как-то иначе. И если наступит полная тишина, люди попросту станут сходить с ума…

Он задумался на мгновение и вновь заговорил: — Наш разум буквально забит лозунгами и идеями, которые подкидывают нам пресс-центры корпораций и ведущие всевозможных реалити-шоу. Человека с самого детства учат слышать других, а не себя. Да и откуда в этом гаме взяться собственному голосу?

Он замолчал, снова открыто улыбнулся. Сказано было и правда убедительно.

— Чаще всего в этот кабинет приходят те, кто хочет просто забыться, выкинуть из головы неудачный роман или позор увольнения. Но иногда встречаются и другие — те, кто готов взглянуть на реальность без фильтров. — Он перевел дыхание. — И тогда мы убираем этот шум…

— Каким образом? — Выдохнул Томаш.

— Небольшие, я бы даже сказал, простейшие манипуляции с сознанием и памятью. Не буду вдаваться в технические подробности, все равно для непрофессионала они будут набором терминов… Проще говоря, мы убираем из вашего сознания всю чужеродную информацию.

— А как же сумасшествие? Вы сами говорили…

— Разумеется, мы избегаем жесткого воздействия на разум. Это серия процедур, каждая из которых призвана очищать сознание от «шума» слой за слоем. Вы научитесь распознавать любое влияние извне, а затем отделять его от своей личности. А не растворяться в нем, как другие. Понимаете?

— Честно говоря, не очень, — признался Томаш. Ощущение смутного беспокойства не проходило. — Знаете… Наверное, я ошибся, придя к вам, — он поднялся.

— Но вы все-таки пришли…

— Я никогда никому не позволял ковыряться в своих мозгах!

— В ваших мозгах ковыряются ежедневно, а вы не обращаете на это никакого внимания! Потому что вы сами — всего лишь обертон этого шума, часть современного дискурса. Вы не сможете отделить свои собственные мысли от прочей грязи, пока не выйдите вовне. Мы предлагаем вам всего лишь пустоту. Платить за пустоту смешно, скажите вы? Но ведь именно в пустоте рождается новое! Как писатель, вы должны это понимать…

Томаш медленно сел на место.

— Как это происходит?

— Абсолютно безболезненно, — мягко ответил ему мастер Лаа. — Вы просто заснете на несколько минут. И ваше сознание окажется в состоянии абсолютной чистоты, Саттвы, как называют его буддисты. Вы сможете слышать себя. Ни одной чужой идеи, только ваши собственные. Голос вашего вдохновения! Возможно, это состояние станет доступно не сразу, иногда требуется время, чтобы идеи проявились в сознании, поднялись с более глубоких уровней. Но рано или поздно это случится. В каждом из нас есть та пустота, которую никто не может заполнить. Ваше уникальное «я», истинная сущность…

За окном что-то кричали по-китайски. Дождь прекратился также внезапно, как и начался. Томаш вытер пот со лба, зачем-то взглянул на старинные наручные часы — еще одна деталь его продуманного до мелочей образа…

— Хорошо, — он сглотнул, — хорошо, черт возьми, я согласен!

— Прекрасно, Хонг подготовит вас.

Мастер Лаа поднялся, и в то же мгновение часть стены отошла в сторону. И за ней, действительно, была и сияющая чистотой лаборатория, и то самое жуткое имплантационное ложе, ощетинившееся десятками металлических отростков, проводов и игл…

12.10, 13:45

…Сгорбленный седой китаец заполнял какие-то бланки, и его искусственная рука поскрипывала при каждом движении. За моей спиной хлопнула дверь, зазвенели «поющие ветра», но он даже не поднял головы. Стянув защитный плащ и сняв респиратор, я облокотился на стойку и включил старенький переводчик. Он кошмарно искажал голос, но произношение было сносное: «Добрый день. Для меня должны были оставить ключи от номера „312“».

Китаец бросил на меня быстрый взгляд, буркнул что-то и вновь уткнулся в свои чертовы бумажки.

«Вы ошибаетесь», — с задержкой проскрипел переводчик. «Что?!» — Мне показалось, что я ослышался. Да что это значит, мать вашу?

Два года назад мы провели две безумных недели в крошечном номере частного отеля, в самом сердце старого китайского квартала…

«Послушайте, мне нужен ключ от триста двенадцатого. Меня должны были ждать. Но если он все еще свободен, я готов снять его», — как можно медленнее произнес я, надеюсь, что механическое старье переводит мои слова верно. «Я уже сказал вам, вы ошибаетесь. Это невозможно. Я не могу сдать вам этот номер», — китаец на мгновение поднял глаза и тут же отвернулся.

— Ни черта не понимаю… Он что, кем-то занят?

Китаец продолжал писать, не обращая на меня никакого внимания. Я понял, что выяснять что-то сейчас бессмысленно — скорее всего, старик что-то скрывал. Обычная уловка — сделать вид, что он не понимает твоих слов. Ничего, разберусь с ним позже.

«Хорошо, тогда просто любой свободный номер», — я положил на стойку несколько помятых бумажек. К счастью, карты здесь были не в ходу — за это мы с ней и ценили китайский квартал Бангкока. Никому и в голову не приходило спросить твое имя…

Китаец сразу оживился, по его лицу скользнула быстрая лисья ухмылка. «Номер „205“, господин. По лестнице и налево», — он протянул мне карту-ключ от номера.

Двести пятый был почти таким же, как и тот — драконы, вечно взмывающие в одни и те же рубиновые небеса, вазы с отколотыми краями, потертые ширмы и лампы-фонарики, а в центре — огромная, рассчитанная, вероятно, на любителей групповухи, продавленная кровать.

Я подошел к окну, выходившему во внутренний двор — его противоположная стена терялась за плотной стеной дождя… Мне нужно было сосредоточиться. Собрать воедино все факты, что у меня были. Ее сообщение пришло по каналу, код к которому знали только мы — я не отключил его лишь потому, что верил — когда-нибудь она свяжется со мной. Неделю назад она написала мне, пара дней ушла на оформление документов, затем — перелет в Лаос, поиск билетов, железная дорога… Если бы не взрыв в аэропорту, я был бы здесь вовремя! И все-таки я добрался… И, как бы глупо это ни звучало, не могу получить ключ от номера, где мы должны были встретиться еще позавчера!

Пытался ли узкоглазый лис что-то скрыть, прикинувшись идиотом — или старенький переводчик окончательно рехнулся? Я мог бы потребовать показать мне записи — но в этом отеле никогда не регистрируют жильцов. Впрочем, все, что мне нужно — выйти из комнаты и подняться на третий этаж… И все-таки я почему-то медлил. А за окном шелестел бесконечный дождь.

* * *

За окнами кабинета шелестел бесконечный дождь. Он вновь вдыхал непривычные запахи дерева и кожи, благовоний, табака — и еще ни с чем несравнимый запах старинных книжных переплетов.

— Я ничего не слышу.

— Так и должно быть, — улыбнулся ему Лаа.

— Нет, вы не поняли, я слышу только эту вашу пустоту! Но за ней ничего нет! Никакого моего голоса, никакого истинного «я», о котором вы мне тут плели!

— Я предупреждал вас, что это может случиться не сразу. Кроме того, требуются и ваши собственные усилия. Вы делали что-то из того, что я перечислил?

— Да, — уже спокойнее ответил Томаш. — Я пытался писать. Снял номер в каком-то отеле, тут, неподалеку, и все дни напролет бродил по Чайнатауну, останавливался в самых злачных барах и пил, пил… И знаете, та тишина все время была со мной, вот тут, — он коснулся ладонью лба, — но кроме нее там ничего не было.

— Вам надо отвлечься. Попробуйте ощутить биоритм города, услышать биение его сердца за рекламными объявлениями и грохотом подземки, увидеть, что скрывается за неоновыми огнями его реклам и сумасшествием красок. Слова сами придут к вам, когда вы научитесь смотреть, не задерживая взгляд. Смотреть сквозь…

— Сердце города… Наверное, вы правы, — задумчиво произнес Томаш. — Но каким образом научиться «смотреть сквозь»? Я не понимаю…

Мастер Лаа смотрел на него так долго, что Томаш уже отчаялся получить ответ.

— Я вижу, вы цените все настоящее. Натуральное, — наконец улыбнулся тот.

— С чего вы это взяли?

— На вас льняной костюм, часы с кожаной вставкой, которые вы так старательно прячете… Могу поспорить, что у вас нет ни единого импланта, даже из «базового комплекта»… Мне продолжать?

Томаш покачал головой.

— Я могу порекомендовать вам рестораны, где подают натуральные морепродукты. Никакой клонированной дряни. Мы ведь все-таки в Таиланде, — он рассмеялся. — Пройдитесь по барам, где предлагают настоящий алкоголь. Выдержанный виски, только представьте! Нельзя очистить мозг, продолжая пичкать свой организм химией! Все в нас неразрывно связано. Побольше безмятежности! Побольше простой детской радости, в конце концов…

Лаа порылся в одном из ящиков своего стола и протянул Томашу проспект. «Эксклюзивно-натуральная кухня Бангкока», — прочел тот и машинально сунул рекламку в карман.

— Хорошо, я попытаюсь… Надеюсь, вы знаете, что говорите.

— Разумеется, — кивнул мастер Лаа, — тем более, в следующий раз вам будет проще. Хонг, проводи, пожалуйста, господина Навроцки на процедуру!

Уже в имплантационной капсуле, соединенный десятками проводков с мониторами и готовый окунуться в первозданную чистоту, Томаш прошептал — то ли Хонгу, выполняющему последние проверки, то ли самому себе:

— Как я могу найти что-то там, где ничего нет? Там же совсем ничего не было…

13.10, 03:21

Ничего не было! Бог мой, там ничего не было! Ни-че-го! Я пил то ли в третьем, то ли в четвертом баре — я давно уже сбился со счета… Ведьмино пойло, химическая смесь, у которой даже названия не было — лишь пометка «для людей с модификацией печени». Я был согласен на всё, только бы позабыть, как бился о стену, словно мальчишка, выплевывая проклятия. Там должна была быть дверь триста двенадцатого! Я прекрасно помнил ее — я помнил каждую чертову трещинку на ее поверхности! Но вместо нее была сплошная стена. «309» номер, затем поворот коридора — и пожарный выход…

Этого не может быть! Наверняка кто-то играет против меня. Но кому это на руку? Я отошел от дел — теперь только пропавшие собачки и неверные мужья. Значит, кто-то из прошлого? Скольким я перешел дорогу, выполняя свою работу? И почему она? Зачем ее втянули во все это? Кто мог знать о нас с ней?

Так или иначе, теперь мой ход. Нужно найти хоть одну зацепку. Ах да, китаец! Он не понравился мне с самого начала… Надо было еще тогда вырвать из него правду о комнате… Не важно! Я все равно получу эти сведения — даже если придется вспомнить старые методы…

Я накинул плащ и вышел под дождь. Меня шатало — наверное, стоило бы сначала проспаться. Плевать! Я должен был узнать правду! Отель был всего в паре кварталов, но путь к нему дался непросто: ноги не слушались, я скользил по грязи и меня мутило от дрянного алкоголя, флуоресцентных огней, от музыки и смеха, рвущихся из дверей дешевых притонов. Ко мне тянулись, пытаясь схватить за плащ, худые, покрытые какими-то язвами и дешевым металлом вместо биопластика руки десятка шлюх — женщин, детей, подростков… Если Ад существует, то, похоже, я уже умер… Или это сама Бездна вырывается из-под земли?

Добравшись до отеля, я не стал тратить время на лишние разговоры. Китаец не спал, несмотря на поздний час — очередной торчок, сидящий на стимуляторах, чтобы не нанимать сменных работников? Впрочем, какая разница! Он даже не сопротивлялся — лишь пытался закрыть руками голову.

Итак, номера «312» в гостинице не было. Здесь никогда не останавливалась женщина, похожая на неё. Да, он прекрасно помнит меня, но два года назад со мной не было никакой дамы… Одни и те же ответы на одни и те же вопросы. Я понимал, что китаец не лгал, по крайней мере, частично — на всех этажах его отеля было по десять номеров.

Но ведь мы были здесь с ней! Это не могло быть сном или игрой моего воображения!

Я пришел в себя внезапно — будто очнулся от жуткого сна. К счастью, я не успел убить старика. Отшатнувшись от бесчувственного китайца, я выбежал из отеля. Руки были липкими от крови, меня тошнило, и вся тяжесть проклятого города, казалось, легла на мои плечи… Где же она? Как мне её найти? Это невыносимо!

* * *

— Это невыносимо! Я перепробовал всё, что только можно — самые роскошные рестораны Хрустального Бангкока, где подают эту вашу так называемую «натуральную» пищу — и привокзальный фастфуд (полностью синтетический, зато абсолютно «аутентичный»!), «чистых» женщин из частных ночных клубов, куда пускают лишь по рекомендации — и «модифицированных» шлюх с бархатной искусственной кожей. Только что в портовый город за этим не спускался, но, простите, я же себе не враг…

Мастер Лаа внимательно смотрел на Томаша, периодически внося какие-то пометки в его электронную карту.

— Ваши советы никуда не годятся! Пульс города, биение сердца! К черту! Хватит с меня этих сказок о пустоте! — Томаш вскочил и зашагал по небольшому кабинету. — Раньше каждая написанная мною страница была битвой, мучительными родами… а теперь и это мне недоступно. Только эта тишина в голове…

— Прошу вас, успокойтесь, — голос мастера Лаа звучал мягко, почти вкрадчиво, — вы считаете, что вы в тупике, но на самом деле вы стоите на пороге. «Путь, который можно пройти, не есть настоящий Путь», — улыбнулся он. — Не будьте так настойчивы в своем желании постичь себя — вы только отдаляете этим…

— К черту эту чушь, — прервал его Томаш. — Вы думаете, одна цитата из Дао дэ цзин — и я снова лягу в вашу чертову капсулу, чтобы окунуться в эту кошмарную, невыносимую, нечеловеческую пустоту — а после в очередной раз переведу на ваш счет кругленькую сумму?

— Я не держу вас. Быть здесь — ваше осознанное решение. Вы вольны уйти в любой момент, — невозмутимо ответил Лаа, — особенно если вы уверены, что это поможет вам писать. Вы ведь сами бросились изучать ночную жизнь Таиланда, стали искать на поверхности, пытаться смотреть сквозь очередные фильтры… А ведь я говорил вам про постижение сути города — а через нее и самого себя. Не важно, Бангкок или любое другое место, это не имеет, в сущности, никакого значения. Это всего лишь инструмент для погружения в себя — вы же спутали инструмент с целью…

Томаш молчал, барабаня пальцами по столу.

— Может быть, есть какие-то другие пути?

— Разумеется, — с готовностью ответил Лаа. — Я бы посоветовал вам еще одну-две процедуры. А в промежутке между ними вы можете побывать в одной из буддийских святынь. В городе тяжело сосредоточиться, возможно, в тишине, во время медитации, вы сможете найти Путь. Попробуйте съездить в Ангкор-Ват, недаром он веками вдохновляет людей!

13.10, 16:50

«Отправляйтесь в Ангкор-Ват — место, веками вдохновляющее людей…»

Я наклонился и поднял обрывок какого-то рекламного проспекта — разноцветные буквы проявлялись и исчезали на стереобумаге. Я стоял под бесконечным дождем, среди теней, бегущих куда-то, сжимая в руке эту грязную рекламку — обрывок моего прошлого, мою последнюю, бессмысленную надежду…

Уже несколько часов я метался по городу, пытаясь найти хоть какое-то свидетельство ее существования. Станции метро, на которую я провожал ее в последний день, не было, вернее, ещё не было — ее должны были достроить только следующим летом. На месте дома, где она жила вместе со своим мужем, располагалась больница — в приемной меня заверили, что здание стоит уже лет пятнадцать… Разумеется, крошечного семейного ресторанчика, в который мы заходили по вечерам, тоже не было — обанкротился года три назад, сообщила мне хозяйка соседней прачечной. Я понимал, что сплю — это попросту не могло быть правдой. Ведь были и безумные ночи в «нашем» отеле, и дьявольски-острый Том Ям, от которого у нее текли слезы — и то невыносимое расставание на станции два года назад, когда мне пришлось отпустить ее… И верить, что она свяжется со мной снова. Вот какой была моя правда. А всё остальное — только жуткий, невыносимый сон, который рано или поздно должен закончиться.

Ангкор-Ват мог быть моим ключом к пробуждению, паролем, который позволит вырваться из дурной бесконечности, из чертового колеса этой безумной сансары. Я впервые увидел ее на экскурсии в этом храме — и она стала для меня единственным спасением на этой сходящей с ума планете.

До границы с Бирмой шел всё тот же древний поезд — кажется, такие ходили здесь еще в двадцатом веке. Потертые сиденья и заплеванные окна больше не раздражали, наоборот, знакомая обстановка успокаивала. Пока существуют такие поезда, мир будет прежним…

Кроме меня в вагоне был один-единственный человек. Немного странно для такого популярного направления — Ангкор-Ват ежедневно собирал десятки тысяч паломников и туристов. В прошлый раз тут было не протолкнуться от всех этих потерянных, одиноких, разочарованных и ищущих — а по большей части просто стремящихся сделать пару кадров на фоне древней святыни.

В Бирме я пересел на еще более допотопную рухлядь — автобус с бензиновым двигателем. Для меня оставалось загадкой, почему жители страны, которая умудрялась создавать компактные атомные заряды, вынуждены ездить на подобных архаизмах. Я был единственным пассажиром.

Я ненадолго задремал, а когда проснулся от того, что автобус накренило на повороте, понял, что я не один — на соседнем кресле сидел какой-то мужчина. Странно, что я не почувствовал его во сне — обычно я сплю очень чутко. Это тот же человек, что и в поезде. Впрочем, я не удивлен.

«Вы что, преследуете меня?» — Я потянулся за револьвером. «Можно сказать и так», — немолодой, одетый в какое-то тряпье мужчина повернулся ко мне и обескураживающее, открыто улыбнулся. Мои пальцы нащупали пустоту — пистолета во внутреннем кармане не было! «На кого вы работаете? Отвечайте, иначе я вышибу вам мозги!» — мне оставалось только блефовать. «В насилии нет смысла», — он продолжал улыбаться. «Есть», — прошипел я сквозь зубы, — «если это подстроили вы или те, на кого вы работаете!» «Нужно ли идти в храм, чтобы обрести истину? Твой храм внутри тебя. Ты, как всегда, ошибся дорогой…», — прервал меня мужчина. «Да кто ты, черт побери, такой! Что тебе от меня нужно!» — Заорал я. В это мгновение автобус дернулся и остановился. Водитель открыл двери. Я грубо оттолкнул мужчину и выскочил на дорогу, надеясь только на то, что тот не выстрелит мне в спину. Вначале я почувствовал запах гари. А уже потом увидел…

Храма не было. На его месте зияла громадная воронка — несколько километров в диаметре. Вывороченные и расколотые куски песчаника частично превратились в стекло, а землю покрывал слой пепла…

Я опустился на колени, закрыл руками лицо и глухо застонал. Конец мира наступил, бездна всё-таки вырвалась на волю… Я наконец понял — я не терял ее. Её никогда и не было.

На мое плечо легла рука. «Ее ведь не было?» — повторил я вслух. «Жизнь — это бесконечная боль», — ответил спокойный, бесчувственный голос. «Ты выдумал ее, чтобы не испытывать боли. Все это время ты лгал самому себе. Пришло время проснуться».

«Кто ты?» — Спросил я, хотя это не имело уже никакого значения.

«Мое имя Майтрея».

Я поднял голову и посмотрел в его глаза. Оттуда на меня смотрела невыносимая пустота…

* * *

— Невыносимая пустота, — прошептал Томаш.

— Что вы сказали? — Откликнулся мастер Лаа.

— Не важно, — он закрыл лицо руками. Молчание затягивалось.

— Так вы последовали моему совету?

— Да, — усмехнулся Томаш, — последовал. — Я ездил в Ангкор-Ват, побывал еще у нескольких святынь… И знаете что? Я ни черта не почувствовал. Ни черта!

— И все-таки что-то в вас изменилось, — с сомнением произнес Лаа.

— Вы правы. Я кое-что понял там… — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Поиски сути, чистый взгляд на мир — чушь собачья! Всё, что я искал — это вдохновение. Я ведь говорил, что я писатель? Вряд ли вы читали хоть одну мою книгу, но в Европе мое имя известно. Я пишу в классическом жанре XX века. Сейчас его название обзавелось десятками приставок, но суть осталась прежней — город, застывший под бесконечным дождем и потерянные души в его пустом чреве… Сделай хоть шаг в сторону, забрось своего героя из мрачного Нью-Йорка в солнечную Бразилию — пусть даже все остальные слагаемые — одиночество, падение, безнадёга — останутся прежними, и вашу книгу не купит ни одна Сеть! Читатель не ожидает от вас откровений, нуар в его понимании — не более чем набор расхожих клише. Поэтому я просто тасую сюжетные ходы — перестрелки и драки, погони по извилистым грязным улицам и выкуренная в одиночестве последняя сигарета. И люди жрут это! Жрут — и просят добавки! А я сажусь и пишу очередной бессмысленный роман о частном детективе, который в одиночку борется с преступностью… Меня давно тошнит от этого мертворождённого ублюдка. И от читателей, для которых я пишу это дерьмо! А больше всего — от самого себя!

Томаш перевел дыхание. Мастер Лаа хотел сказать что-то, но тот знаком остановил его.

— Когда я пришел к вам, я думал, что где-то там, внутри, найдутся и другие сюжеты. Другие слова. Настоящие. Пусть не для массового читателя, а для какого-то узкого круга… А потом я заглянул в пустоту, не испоганенную информационными потоками. Туда, где не существует никаких слов… И знаете, что я понял? — Он резко поднялся, глаза его лихорадочно горели. — Ни хрена во мне нет, мать вашу! За чужими сюжетами и бессмысленными клише, за плоскими героями и штампованными диалогами нет ничего! Я думал, что сумею обрести свое собственное звучание — а оказалось, что я немой. Я пишу вещи, похожие на тысячи других, не потому, что мой мозг забит чужой информацией. В нем попросту отсутствует что-то свое! Никакого внутреннего храма нет и в помине… Я не могу найти вдохновение не потому, что оно покинуло меня — его никогда и не было. Все это время я лгал самому себе…

Он устало опустился на кресло, закрыл лицо руками.

— Послушайте, Томаш, — не сразу заговорил мастер Лаа, — вы же не станете требовать, чтобы мы вернули вам деньги? Я с самого начала говорил вам, что мы продаем только пустоту — и ничего больше. Никто не виноват, что в вашей душе не нашлось никакой основы, краеугольного камня, который мог бы стать фундаментом…

Томаш поднял голову. Глаза его были пусты.

— Вы правы, никто в этом не виноват, — сказал он чуть слышно. — Не волнуйтесь, я не стану ничего требовать. Свою часть договора вы выполнили. Но я хотел бы еще раз воспользоваться вашей капсулой…

Лаа чуть заметно улыбнулся.

— Вы говорили, что чаще к вам приходят те, кому нужно что-то забыть. Или забыться. Знаете… ведь в той пустоте не было даже намека на то, что я существую. Или на то, что в моем существовании есть какой-то смысл. Я не знаю, как с этим жить. Я просто не сумею выдавить из себя ни слова, пока во мне живет та… безначальность, — шепотом закончил он. — А я всего лишь хочу писать! Пусть мой герой продолжает говорить штампами и убивать нехороших парней! Я просто хочу, чтобы мои слова звучали. И чтобы мир был прежним. Разве это так много?

— Хотите, чтобы мы стерли ваши воспоминания? — Тихо спросил Лаа.

Лицо Томаша было совершенно белым, но голос звучал твердо:

— Да, черт побери, именно этого я и хочу!

Когда он ложился в капсулу, ему вдруг подумалось, что он уже не раз делал этот выбор, а всё происходящее — знакомый и затасканный сюжет. Впрочем, через мгновение он уже ничего не помнил.

* * *

— Я посадил его на такси, — сказал Хонг, вернувшись. — Он не сразу смог назвать отель, в котором остановился.

— Хорошая работа, — устало поморщился Лаа и потер руками виски. «Когда же это закончится!»

— Послушайте, мастер, — осторожно начал Хонг, — может, стоит повременить с этой… продажей Саттвы? Эти бедняги никогда ничего не найдут…

— Разумеется, не найдут, — подтвердил Лаа, — а потом вернутся, чтобы забыть, что они пустышки.

— Который раз он приезжает? Третий? Четвертый? Вы не боитесь, что когда-нибудь мы просто сожжем ему все мозги? Его воспоминания накладываются друг на друга, уже сейчас в них слишком много пустот и шума. И чем дальше, тем фрагментарнее они будут. Его мир разрушается, а он даже не догадывается…

— Пока он помнит, как пользоваться кредиткой, это не имеет значения, — отрезал Лаа. — Не стоит волноваться о нашем друге Томаше, в конце концов, он сам раз за разом выбирает незнание. У всего есть цена, Хонг — и у покоя тоже. Пойдем, — он поднялся и закрыл кабинет, — как насчет жареного риса у Тхаксина?

12.10, 11:31

До вокзала Хуа Лам Пхонг оставалось несколько минут.

Fans. Осколки

Вован (Владимир)

Выхожу из подъезда, закуриваю. На оледеневших ступеньках блестят осколки разбитой бутылки. Они шуршат и хрустят под ногами и, кажется, проходятся наждачкой по моей душе. Ее, Лизы, нет дома.

Сажусь в тачку неподалеку, поджидаю, как папарацци звезду, когда моя принцесса в белом пальто появится — чистая и чуждая этому городу. Глотаю немного водки прямо из горла — скучно же. У нас все от скуки пьют — а что еще делать? У полгорода работы никакой, правда, у меня все в шоколаде — недавно тачку прикупил, ни у кого в нашем городишке такой нет. Кабриолет. А потому что она такие любит! Скажете, что несерьезная вещь, — когда у нас с открытым верхом поездишь? — ну да мне по барабану, лишь бы в ее глазах принцем выглядеть.

Лиза, моя звездочка, ты светишься изнутри, и этот свет делает меня светлее, чище, добрее. Твоя улыбка делает мой день. Вижу твое белое пальто — кто еще носит подобное в нашем грязном городишке — и на душе становится радостно и весело, без особой причины, как в детстве. Твой развевающийся белоснежный шарф словно машет мне в приветствии — и тебе привет, любовь моя.

Ты горишь изнутри. Что за тайна есть у тебя? Что заставляет твою улыбку возникать на губах, когда ты ежедневно проходишь мимо помойки у подъезда? Твое ангельское личико — волосы золотистые, как и подобает ангелу, твои глаза — голубые, как и небо, откуда ты спустилась — со мной каждый день.

Ты должна принадлежать только мне. Ты должна хотеть этого также, как и я. Мы созданы друг для друга. Ты просто меня не знаешь. А если узнаешь, то просто не захочешь никуда уходить!

* * *

Эльза (Лиза)

В сердце человека много осколков. Вот только чего? Какая призма преломляет свет его будней? И призма ли? Или мутный грязный булыжник затмевает свет и радость?

Мой свет и моя радость — музыка. Твоя музыка. Музыка твоей души. Ну да, я фанатка.

Музыка — самый безопасный наркотик? Да, это так, очень точно. Без тебя, без ежедневной подпитки тобой я жить не буду. Слушаю тебя каждое утро. И вечер. И день.

Помнишь сказку о Герде и Кае, которому в сердце попал ледяной осколок и мальчик стал холодным и безразличным? Ты как Снежная королева, но наоборот. Осколок твоих солнечных лучей — теплый, бархатный, пульсирующий, живой — застрял в моем сердце.

Я тебя люблю. И говорю тебе об этом каждый день. А ты даже не подозреваешь о моем существовании.

А вы думали, что я дура и ничего не понимаю?

Я умею различить реальность и воображение. Только нужна ли мне реальность без тебя? Нужна ли мне моя стылая жизнь без твоего голоса, твоего осколка у меня в сердце? Пусть твой лучик оживляет все вокруг, делает жизнь ярче, удивительней. Твоя музыка — моя музыка, мой наркотик. Мой выбор.

Некоторые скажут, что я больна. Даже если это и так, то я не хочу выздоравливать. Я не могу жить без тебя и без горько-сладкого наркотика, который ты с такой любовью даришь мне. Кому-то еще? Не хочу ничего знать: есть только ты и я. И не важно, что таких, как я, тысячи.

Я жду встречи с тобой — своего звёздного часа. Ты просто меня еще не знаешь, иначе никуда не захочешь уйти. Пусть ты женат — ну и что: все нормальные мужчины женаты. Но и все нормальные мужчины имеют любовниц. Любовница имеет любовь. И она будет моей, я подожду.

Сегодня одна моя мечта уже сбылась — я вижу тебя вживую. Я здесь, на твоем концерте. Как ты красив! И как безупречен твой голос!

Ты рядом, но такой недоступный. Как описать свои ощущения? Я словно на другой планете, или в сказочном сне, откуда ты родом.

Видели ли вы когда-нибудь плачущих на концертах фанаток? Таких, как я: да, я сегодня реву весь вечер. От счастья. Моя душа кричит: я люблю тебя. Как слепа моя любовь! И как несчастна фанатская любовь. Но сладкое мучение выбрано мною лично.

Ты поешь и проникаешь в сердце. А поешь ты про любовь — чистую, но земную. Глядишь своими лучистыми глазами со сцены прямо мне в душу. Твой взгляд как будто жадно ищет мой. Да, мой принц! Я отвечу! Ангельский голос заполняет меня всю, моя душа вибрирует с твоей. И как мне было уберечься от любви?

Я читала, что звуковые волны, их энергия, сильно влияют на функционирование клеток организма, перестраивая их. Подстраивая под себя. Вот и я подстраиваюсь под тебя, вибрирую на волне твоих песен, твоей души. Мои поднятые вверх ладоши уже болят от постоянных аплодисментов — тебе, мой кумир.

Я как стеклянный бокал. Видела фильм, где в замедленном режиме сфотографировали, как звуковые волны могут разбить бокал. Стоит только настроить генератор звуков на особую резонансную частоту — произойдет чудо: жесткость стекла окажется под сомнением. На неимоверной скорости бокал начнет менять форму: его ободок, если посмотреть сверху, начнет танцевать. Идеальный круг станет мягким: примет форму овала, затем вернется в исходное положение. Опять изогнется овалом — и вновь претворится прежним кругом. Снова и снова будет пульсировать, танцевать в такт звуку, словно бьющееся стеклянное сердце. Разрушительный танец стекла будет продолжаться, пока не разорвется под немыслимым внутренним давлением.

Здесь, в этом зале, наши сердца танцуют в такт твоим песням. Мы вибрируем, как твердое стекло, наши души и тела сжимаются и расслабляются в унисон твоим нотам.

Меня могу спросить — а не разорвется ли стекло? Не разобьется ли кристалл наших душ — моей души? Нет! Я стала лучше с твоими песнями — нежнее, добрее. Каждый день озарен твоим талантом, дающим свет. Ты, как солнце — далеко. Но лучи музыки столь сильны, что достигают даже сюда, в заснеженный холоднющий город, затем в этот зал или мою комнату, а после — в душу.

Сегодня, как и всегда, на концерте аншлаг. А у тебя, моя звезда, по-другому и не бывает. Волны зрительской страсти поднимаются к куполу, сливаются в единый огненный поток, затем свиваются, перемешиваются с твоим талантом и вновь рухают вниз, на нас, твоих почитателей. Ухают вниз и наши сердца, а тела не могут стоять спокойно — мы танцуем, хлопаем, подпеваем и визжим от восторга. Я вижу тебя, ловлю каждое движение, каждую нотку голоса. В наших глазах восторг, в голове — нет, во всем теле — твой голос. Он ввинчивается в нас, заполняет все пустоты, все потаенные комнатки наших сердечек. Мне кажется, или ритм моего сердца подчиняется биению твоих песен — становится то быстрее, то медленнее? И оно точно научилось петь!

Ты чувствуешь — проживаешь! — то, о чем поешь. Передаешь эмоции нам, кодируешь, ставишь волшебную печать: \'вы мое войско\'. Ты и сам летишь на огненном хвосте дракона, рожденном нами и бушующем над толпой. Ты вдыхаешь пропитанный страстью воздух. Мы вместе — и ты, и твои поклонники — парим где-то там, в иных сферах, вливаясь друг в друга, обмениваясь частичками нашей радужной энергии. Мы и даем, и получаем, настраиваемся на одну резонансную частоту. Пульсируем. Горим. Живем.

Мы заворожены, ослеплены, заколдованы. Ты повелитель! Повелеваешь нашими эмоциями, и мы рады этому. Готовы платить за это, следовать за тобой, за струнами твоего голоса, зовущего…куда? Неважно! За тобой! К тебе!

Кругом поднятые руки с мобильными телефонами — чтобы еще как минимум две недели после концерта пересматривать видео и отдаваться твоему голосу, вспоминать взгляд, как у гейши: вонзающий осколок любви прямо в середину сердца, насмерть.

После концерта я договорилась взять у тебя интервью. Что мне это стоило? Пять лет изучения английского — ты же говоришь на нем! Еще три года работы журналисткой. Теперь у меня есть аккредитация, и — завидуйте — я буду разговаривать с тобой уже очень скоро. Не может этого быть, ох, я сама не верю, что это может случиться! Сердце-сердце, выдержи, не надломись, не покажи, что ты любишь. Будь выдержано и спокойно при виде его божественного лица.

Под конец концерта я старательно повторяю все вопросы. Я счастлива! Все мои уже знают, что я сейчас пойду брать интервью и жутко завидуют! Я и сама себе завидую. Неужели сегодня моя мечта сбудется? Что еще я могу желать?

Концерт закончен, а вместе с ним и сказка. Для всех, но только не для меня. Самая счастливая минута еще ожидает меня. Я прохожу за кулисы к заветной гримерной. Стою несколько минут у двери, не смея постучать. Собираюсь с духом — открывает он. Сам.

Как ты улыбаешься, господи, какой обаятельный. Любимый, этого не может быть! Нет, это сон! Стоишь рядом, еще вчера недоступная мечта. Твои умные глаза смотрят в мои, ты говоришь, а я, словно в оцепенении, счастливо и бестолково улыбаюсь.

Сегодня у тебя юбилей, и я купила огромный букет. Белые розы созданы для тебя — чистые и чуждые этому городу, как и ты. Дарю цветы и книгу о наших достопримечательностях на английском. Ты пролистал ее и остался доволен. Улыбаешься. А я будто вижу себя со стороны — стараюсь быть беспристрастной и ни одним словом, ни одним жестом не показать нежные осколки в моем поющем сердце. Слова путаются, подготовленные вопросы приходится зачитывать с листа, а нехватку слов дополнять жестами. Но ты прекрасно все понимаешь и очень благожелательно отвечаешь. А если не хочешь отвечать на какой-то вопрос, то можешь выкрутиться так, что я забываю о своем вопросе, увлеченная потоком твоих слов и глубокими колодцами твоих глаз, в которые я падаю, падаю…

Ты внимателен и вежлив, и мне кажется, что… Нет, я не буду путать сама себя, это не означает ничего, кроме внимательности и вежливости.

Вот и все, подходит к концу наша встреча. И вот оно, чудо! Ты даришь мне букет роз. Цвета граната — цвета моего сердца. Вероятно, это цветы, подаренные тебе на концерте, не секрет, что ты их раздариваешь — такое огромное количество букетов ты просто не в состоянии перевезти в другой город, где тебя страстно ждут другие поклонники. Ничего страшного, что ты не возьмешь с собой все цветы: ты уедешь и заберешь букет наших сердец.

Мой принц держал подаренные мне цветы в руках, вдыхал их запах. Собственноручно вручил. Разве можно было о таком мечтать? Я не расстанусь с розами никогда, высушу и буду вдыхать их сухой запах — запах сегодняшнего дня, отдаляющегося все больше и больше в прошлое. Горько-сладкий запах — как и ты, как и моя любовь.

Возвращаюсь домой, в руках букет гранатовых роз. На стылых улицах стало совсем грустно. Этот день уже закончился — лучший и счастливейший в моей жизни! На глаза навернулись слезы. Счастья. И печали. Сладко-горькие воспоминания охватили меня, как волшебный кокон, который будет впредь оберегать меня.

Ты до сих пор стоишь у меня перед глазами. Я закрываю их и вспоминаю твой взгляд. Такого чувства ни один автограф, ни одно фото не вызовет.

Так хочется узнать, что ты обо мне думаешь. Да и думаешь ли вообще? Может, я слишком много хочу?

После всего этого нечем заполнить в душе эмоциональную пустоту, как-то всё выкричалось, выплеснулось. До сих пор не верится, что со мной произошло. Я вижу все другими глазами, как будто мой мир смешался с твоим. Чуть-чуть. Но этого хватит надолго. Нет, на всю жизнь.

Пусть за окном будут серо-бурые краски, словно холстом реальности мыли полы, а после стирали ткань неимоверное количество раз. Пусть смрад смога будит меня по утрам: водители расталкивают заснувшие в морозном инее машины — те ревут и выпускают едкие газы, те поднимаются до моего окна и влезают в щелки рамы, добираются до моего носа. Тогда я проснусь и включу твою музыку.

Пусть вечерами у подъезда пьяные мужики мерзкими голосами изрыгают мат и песни, оскверняя своим существованием само слово \'петь\'. Тогда я послушаю тебя и засну.

Пусть днем местное быдло, шатаясь, даже не попытается прервать поток мочи при моем приближении к зассанным стенам подворотни. Пусть — я всегда ношу плеер и могу отгородиться от нечистот жизни: в наушниках звучит твой голос. Он — покрывало на нечистоты, на боль и обиды моих будней — уносит на теплые мощеные улочки, в чистенькие пряничные домики. Мой принц, нужен ли ты мне? Да я просто сдохну здесь одна без тебя.

Выключить музыку я могу. Навсегда. И осколок рассосется, мало-помалу. Но что останется в этой жизни? К чему я вернуть? К навязчивой рекламе и закадровому смеху по телевизору для тупого быдла? Грязи, вечному холоду по восемь месяцев в году, пьяным родителям, скуке и пустоте родного города? А я хочу жить. Хочу дышать. Только с тобой я верю, что жизнь прекрасна.

Или возьмем Володю или Вована, как сам представляется. И внешне даже ничего, и накачан. Но кому нужна красота без наполнения, без разлетающихся живительных осколков? Журналы пестрят смазливыми подбородками мачо и якобы проникновенно сексуальными взглядами. Вот тот же Вован — ну и имечко — и одеваться в последнее время стал лучше, да и машина у него, как у звезды — кабриолет. Работает на автосервисе и вроде как угнанная тачка ему по дешевке досталась. Ха-ха, кабриолет, да в нашем-то климате. Мне, понятное дело, кабриолет нравится, потому что мой принц такие любит. Но на наших вонючих и холодных просторах это бесполезный легкокрылый красавец: подвески отвалятсятся после месяца гонок по асфальту, положенному на бугры болот.

Вован утверждает, что влюблен в меня. И, как говорит, даже пить стал меньше. Тоже мне — достижение. Как был быдлом, так им и останется. Букет тут притаранил. И смотрит щенячьими глазами — взяла. Поблагодарила и улыбнулась. А он меня сразу за зад ущипнул, да лизаться полез. Ну не понимает, что благодарность и вежливость не означают влюбленность. Да где ему?

Вован живет без музыки в реальности серых дней. Летящие искры звуков не делают его лучше, да и ничто другое не способно преобразить его пустую оболочку. Он так и останется быдлом. Какой осколок в его душе? Пьет, ржет, как лязгающая форточка, имеет \'денежку\', разводя лохов-интеллигентов. Романтическое быдло — вот он кто.

Ну нет у нас мужиков нормальных. Нет! А если и есть пара-тройка, то все кобели еще те — на мужском безрыбье чувствуют себя королями. Баб красивых по улицам тьма ходит, мужиков же приличных нет: воняют немытыми неделю телами, тошнотворными носками и свежим перегаром, наложенным на старый. Пытаются все это добро заглушить смрадными ароматизаторами в машинах и сделанным в Китае французским парфюмом.

Как пахнешь ты? Теперь, после сегодняшней встречи я знаю. Горько-сладко. Как и твой взгляд, как и твои песни, как и моя любовь в тебе.

Кто это еще меня зовет? \'Лизка?\' Что за уродское обращение, я всегда представляюсь Эльза. А, этот идиот опять здесь! Дурака вспомнишь… Не понимает нормальных слов? Сколько раз объясняла, чтобы не ходил за мной веревочкой, что не нравится мне. Очень вежливо объясняла, с улыбкой и спокойным голосом. Не хочет понять интеллигентное обращение? Ну, сейчас получит то, на что давно нарывался.

* * *

Эльза плюс Вован равно…

Ура, вот и она — дождался наконец. Кричу и машу ей из тачки: \'Лизка, слышь?\'- она делает вид, что меня нет! Во как! Пью еще.

Опа — у нее в руках огромный букет красных роз. Ну ни фига ж себе! Это кто такой подарил? Знаю, сколько подобный стоит — сам недавно покупал Лизе. Упаковка знакомая — точно, веник из того же пафосного салона. Так, и кто еще претендует на мою принцессу неземную? Глотаю из горла опять.

Зову шутливо: \'Подь сюды, красавица!\' А она мне в ответ знаете что? Знаете?! \'Отстань, быдло!\' Вот что!

Я — быдло? Я? Я боготворю ее, готов следы, как говорится, ее целовать. Быдло! О боже, как же больно! За что? \'Лизка! Ты чего?\' А она мне: \'Пошел ты, надоел — сидишь тут каждый день, как долбанутый. Отвянь раз и навсегда!\' Вот …овца! Сейчас красненькими цветочками подотру асфальтик. А не фиг! Пью еще. Не помогает — неужели сердце может действительно болеть так…реально?

Я вырываю у нее букет — тот летит в грязно-серый снег, топчу огненные цветы ногами. Лиза вцепляется мне в волосы и царапает лицо. Чувствую боль раздираемой кожи — до крови, щека горит.

Обида и боль в моем сердце обрушивают все запреты.

Хватаю ее руку и выворачиваю ей за спину. Лизка падает на колени — тоненькие чулочки вдрызг рвутся на ледяных колдобинах. Орет. Обхожу ее и вижу заплаканное лицо напротив моей ширинки.

Ревет. Да! Мне это нравится!

Современная косметика почти не размазывается от слез — за них это делаю я: провожу рукой по лицу, смешивая слезы с тушью и помадой. Да, так-то лучше. Плачешь? Давай-давай! В ответ: \'Быдло! Быдло, быдло, быдло!\'

Я тоже хочу плакать.

Как ты могла? Я же так тебя люблю…любил. Люблю! Я хотел, чтобы мы были вместе — и сейчас это хочу, о боже! Я хотел быть с тобой, хотел, чтобы ты узнала меня ближе.

Да! Именно так! Ты меня узнаешь!

— Вставай, хватит реветь! Давай в машину. — Я тяну ее за руку к сиденью.

— Отстань, козел!

За козла, как говорится…Сейчас узнает, что будет!

— Сама знаешь, кто? Шлюха! А ну садись, я сказал! Хватит дуньку ломать!

— Уйди, урод! Отстань!

— Дрянь! Сука! Куда нафуфырилась? К кому в тепленькую постельку нырнуть готова? К какому мудиле собралась?

— Тебе какое дело? Ты вообще кто мне такой?

— Какое дело? Я тебе покажу, кто я такой. Сучка!

Мы орем друг на друга, обзываем такими словами, после которых душа обязательно заболеет, а сердце разобьется.

Мое сердце уже крошится. На тысячу кровавых кусочков.

Уже звенит в отчаянии, хрустнуло и брызжет болью. Вот прямо сейчас.

Я хватаю Эльзу-Лизу за пояс пальто, и она летит на заднее сидение. Падаю за руль — еще несколько глотков водки из горла — отъезжаю на пустырь, здесь недалеко. В нашем городишке все недалеко. Она хнычет позади меня, потом вцепляется мне в горло: прямо в глотку, раздирает кожу — искусственные ногти сродни ножам. Тупым. В голове взрывается боль. Я сам ору, как раненый бык. Останавливаю машину и пролезаю на заднее сиденье. Даю пару оплеух орущей сучке.

И я ее любил? Когда это было? Как я мог так обмануть себя? Она совсем не такая, как я ее придумал. Я ничего о ней не знаю. Она всего лишь красивая оболочка. Но пустая! Разве эта расфуфыренная кукла может чувствовать, может любить? Нет! А на что годна кукла? Как и резиновая — только для одного. Ну и пусть получает то, что заслужила! Дрянь!

Я чувствую, как разорванная кожа кровоточит и воротник белой рубашки — для нее, сучки, выбирал! — становится мокрым и заскорузлым. Шлюха! Бесчувственная и тупая! Ненавижу тебя! На! Получай! Обслужишь меня сейчас! Меня, а потом и моих друзей! И хватит ныть — ты ведь этого и хотела, не так ли? Для кого все эти локоны, влажно блестящие глазки, нежная улыбочка, узкие юбки и цокающие каблуки, вгоняющие гвозди в сердце таких, как я? А? Отвечай, сука! Ты же только претворяешься ангелом — а что у тебя на самом деле в душе? Да и есть ли она у тебя?

* * *

Елизавета

Я чувствую, как его накачанная рука вцепилась мне сзади в волосы и со всего размаху ударяюсь лицом о стекло дверцы. На нем остаются отпечатки моей крови, слез и слюней. Я ору.

Еще удар, теперь о ручку дверцы. Из носа хлещет соленое и теплое, хрустнул зуб.

Моя белая блузка — выбирала для тебя, любимый! — разлетается в клочья.

Я молю в душе: \'Где ты, мой принц? Спаси меня! Сейчас!\'

Удар. Еще.

\'Где ты, мое сердце, моя душа?\'

\'Неееет!\'

Рука натыкается на пустую бутылку водки — хватаю, бью его по голове.

Тысячи осколков летят во все стороны. Горлышко с заточенными лучами стекла все еще в моей ладони. Наугад я тыкаю в теплое, мягкое. Податливое. Надеюсь, в его сердце.

Тишина. Мой неутихающий вой.

Я одна. И тебя, принц, тоже нет — ты бесполезен, мое лопнувшее сердце выталкивает последние капли любви и окрашивает все вокруг.

Я разбита и усыпана рубинами красных осколков.

Терехов А. С. Овердрайв

— Тео, это было нечто!

— Да, особенно соло в «Черной песне». Как ты это делаешь? Тео хлопают по плечам, обнимают, хвалят. Он только улыбается — улыбается так, как сомнамбулы лунному свету, как звезды улыбаются исчезающим во тьме планетам, и правый глаз, как всегда, закрывает длиннющая челка; и Тео что-то отвечает невпопад. «Где Джина?» Мысленно он еще на сцене, вместе с группой. Руки дрожат и сжимают гитару, и ни черта непонятно, куда ее поставить. Неужели это случилось? После стольких репетиций, ссор, записанных и переписанных песен? «Где Джина?» Они выступили. Они выступили. Клуб содрогался от их ритмов многоруким и многоглавым Богом, который явился прямиком из ночных кошмаров Говарда Лавкрафта. Клуб пел их песни и визжал, и только Джины там не было. Тео сбегает по лестнице и видит ЕЕ в обнимку с каким-то парнем. В мыслях воцаряется тишина — гулкая и мертвая, как открытом ветрам склепе, — хотя всего минуту, секунду назад там была музыка.

— Эй? — Тео глупо зовет любимую; не к месту вспоминаются прошлое лето и китайские шарики. Она не слышит, только еще крепче всасывается в этого урода, будто какая-то морская гидра. Тео хватает девушку за руку и отшвыривает в сторону.

— Ты какого хрена творишь? — виновник событий толкает Тео. Удар в ответ: нос урода ломается и проваливается внутрь черепа; противник кулем шлепается на асфальт. Секунда. Две. Джина начинает визжать, выбегают люди из клуба, а Тео смотрит на осколки зубов и костей в своем кулаке. И кулак, и жуткий труп без лица, и нежная когда-то шлюха — все становится гротескно-черно-белым. Ранее

— Тео, у тебя все получится, — улыбается Илай. Старик с черной агонией в глазах, который играет соло из «My Friend of Misery» так, будто написал его он, а не Ньюстед, и сделал это еще в раннем младенчестве. — Ты всего, сколько там, месяц у меня занимаешься?

— Полгода.

— Да? Обалдеть. Видно, из-за химии и бухла у меня нелады с измерением времени, — пожимает плечами Илай. — В общем, все это неважно. Главное, что у тебя в сердце. Нет, я не туда полез. Гитара. Вот ты любишь свою гитару?

— Я? — Тео смотрит на зелено-белый «Fender» из набора «для начинающих». — Да, наверное. Да.

— Ни хрена ты ее не любишь! Не будь идиотом, это — кусок пластмассы. Швабра, мать ее. Поэтому иди к черту и купи нормальную бабу! Тьфу, гитару. Такую, чтобы, когда на нас свалится сраный Апокалипсис, ты бы первым делом жалел, что больше ЕЕ нет. Сейчас

— Теодор де Витт, вы признаны виновным в непредумышленном убийстве Рона Уиллера… Тео измучен до неузнаваемости. Он смотрит на родителей: ищет в их глазах надежду, прощение, хоть что-то. Но отец отворачивается, а мама снова начинает плакать. Прощай гитара, музыка, прощай дом и Джина. Прощай учеба и планы на будущее. Слышишь, Тео, «пшик»? Это твой мир стремительно сужается до размеров каменной коробки.

— Эй, красавица, зайдешь вечером? Тео идет по проходу между камерами. Взгляд в пол, пальцы вцепились в комплект тюремного белья. Молодой человек кажется совсем беспомощным. Раздавлен. Выжат. Обмяк внутрь себя, как лицо мертвого Рона. У одной из камер охранник останавливается.

— Серхио, к тебе подружка. Сосед — тощий латиноамериканец. Его голый торс покрыт цветными татуировками — тюльпаны и кресты, гербы, цитаты из Шекспира. Серхио без конца треплется о тачках, о жратве, об убитом брате — как какое-то мексиканское радио. Укор в глазах родителей. Вина, одиночество, мерзость тюрьмы — словно дьявольский интервал «тритон» в голове Тео. Ночью мысли захватывает тишина, и становится еще хуже. Вместо сна приходит невыносимая черно-белая картинка, этакий постер к фильмам Хичкока: девушка в ужасе кричит, на асфальте силуэт трупа, а Тео с мертвыми глазами курит одну за другой дешевые сигареты. Каждую ночь.

— … а мой брат и говорит: «Пойду к Мэри Джейн». Надо с ним было, но… — Серхио трет подбородок и отрывает кусок булки. В столовой душно, отвратно и от страха хочется забиться в угол. Тео словно утка, которой собираются вставить в задницу яблоко, вот только поваров несколько сотен. Встанешь в очередь не перед тем — оттрахают или прибьют. Повысишь голос — оттрахают или прибьют. Посмотришь в глаза… Даже странно, что Тео до сих пор цел.

— И прикинь — приходят ко мне копы, спрашивают о брате. Я им: «Вы бы лучше ту суку, что его убила, искали».

— Ты че, на меня смотришь?! — орет парень за соседним столом. — Голубок, а?! Микки спешит уткнуться в тарелку с непонятной жижей. Вроде бы ее можно есть, но только совсем-совсем не хочется.

— У нас в районе — пройди по улице: слева травой торгуют, справа — курят! И что, фараоны не знают? А все потому, что та сука белой была! Ничего личного, ты пойми, Тео, но сам подумай. Кто будет защищать латиноамериканцев? Хотя справедливость есть — говорят, этого гада повязали. Вдруг сюда попадет? Ох!

— Привет, Тео.

— Привет, Кейли. Басистка. Подруга Джины. Его единственная, кроме родителей, посетительница за месяц.

— Как ты тут? «Замечательно! Что за идиотские вопросы?!»

— Как там ребята? — страшнее всего услышать, что они играли без него. «Только не это, только не это!»

— Ничего. Передают тебе «привет», — слабо улыбается девушка. — Тео. Такое дело. Из-за всего этого, ну, мы должны тебя уволить из группы. Ты… мы не можем ждать пять лет. Ты уволен. Тео кажется, что к его голове приставили обрез и вышибли мозги, затем уложили обратно и снова жахнули — а вдруг во второй раз брызги будут красивее?

— Теоли, это же, — усмехается Тео. — Я вас собрал вместе. Научил. Ты даже играть толком не умела!

— Тео, я знаю. Но нам нужен гитарист.

— Я, — он откровенно не понимает, что сказать. — Мы могли бы как-нибудь придумать?

— Нет. Ты, — Кейли смущенно отводит взгляд, — ты, как бы, ну, немного достал всех. И… прости, Джина не придет.