Каких трудов стоила ему все эти годы борьба с русскими! Он всячески мешал вояжу Гмелина вдоль персидского и гилянского берегов, он проведал о замыслах Потемкина. Улыбка приподняла края его губ — Гленвил представил себе бойкую статью в популярной лондонской газете:


«Бог покарал за гордыню испанцев, создавших Великую Армаду. Он наслал бурю, которая погубила корабли, идущие против Англии. Бог наказал и русских, решивших владычествовать на Каспии. Он поднял со дна моря огонь и сжег их эскадру».


Оставалось ждать известий от Музаффара. Гленвил налил в глиняную чашку ром, залпом осушил ее и, положив в изголовье заряженный пистолет, лег спать.

Под утро — самый крепкий сон, однако Гленвил спал чутко и раньше, чем слуга, услышал стук в окно. Он вздрогнул, когда за дверью сказали: «Да откройте же, дорогой Эльтон, мне не терпится вас увидеть!» Голос был старческий, хриплый, но в нем угадывались знакомые нотки. Прогнав отупевшего от сна слугу, Гленвил сам отодвинул засов и попал в объятия высокого, еще крепкого старика.

— Фактор Джордж Томпсон? — поразился Гленвил.

— Он самый, сынок, он самый… — Старик был растроган.

— Прошу вас, не называйте меня Эльтоном, здесь даже для земляков я — Гленвил, — предупредил Александр.

Взяв Томпсона под руку, он ввел его в дом.

— Какими ветрами вас снова занесло в эту дыру? — Гленвил держался приветливо; даже глаза его, обычно холодные, любовно смотрели на старика.

— Дела мои незавидные, — вздохнул Томпсон. — Потому-то, забыв о возрасте и болезнях, пустился в опасную коммерцию.

— Будем верить, что дела поправятся. Если я в силах, рад помочь вам, — сказал Гленвил.

— Спасибо, Александр. Именно тебя я и хотел просить об услуге. — Старик расстегнул ворот, мешавший ему дышать.

Томпсон изложил, что привело его в Энзели. Почти все оставшиеся у него деньги он вложил в предприятие, которое затеял на паях с русским купцом. Они наняли корабль и, закупив в Шемахе шелк, будут торговать им в России и Австрии. Корабль уже ждет в Баку прибытия груза. Пусть Александр имеет это в виду и убережет русское судно от разных случайностей.

— Положитесь на меня, Томпсон, ваши товары не тронут, — заверил его Гленвил.

За окном рассвело, и он, позвав старика на веранду, посмотрел, стоит ли у причала шхуна. На ее месте покачивалась какая-то утлая лодчонка.

«Ушли… — с досадой подумал Гленвил. — Ночью был попутный ветер, и афганец поднял паруса».

— Так я могу быть спокоен? — вопросительно взглянул на него старик.

— Конечно… — Гленвил пожал ему руку.

Расставшись с Томпсоном, Александр тотчас же послал за лодочником Асланом. Тонкий и гибкий, как угорь, Аслан лучше всех в порту управлял парусами и мог бы догнать афганца. «Нежметдин, возвращайся назад!» — порывисто написал Гленвил и приложил к бумаге свою печатку. Но когда, сняв башмаки, Аслан перешагнул порог комнаты и с ухмылкой поглазел по сторонам, Гленвил скомкал только что написанную записку и небрежно сказал:

— Я пригласил своего гостя покататься по бухте. Жди нас в лодке после захода солнца.

Гленвил был огорчен тем, что афганец поторопился выйти в море, он от души жалел старика Томпсона, товары которого теперь вместе с кораблем, скорее всего, пойдут ко дну. Он был почти готов к тому, чтобы отменить рейс к бакинским берегам. Но трезвый расчет взял верх над минутной слабостью. «В конце концов, Томпсону за шестьдесят и он пожил в свое удовольствие, а умереть можно и нищим», — заметил себе Александр.

Между тем и своими удачами, и даже жизнью Гленвил был обязан Томпсону. Уже давно никто не называл Александра Эльтоном. Это имя воскрешало в памяти многое…

Александру было пять лет, когда в их большом, увитом цветами доме разыгрались трагические события. Его отец, капитан Ост-Индской компании Джон Эльтон, состоял на службе у персидского шаха. Начав с постройки торговых судов; он спустил на воду военный фрегат, заложил трехпалубный корвет. Командовал фрегатом англичанин Якоб Бритсен, на других судах заправляли факторы Джордж Томпсон, Рейнальд Гогга, Вудруф. «Путешественник» Ханвей Донас служил посредником между капитаном и Британским адмиралтейством. Власть Эльтона была велика. Шах произвел его в адмиралы, платил больше, чем главному визирю.

Десять лет подряд Эльтон грабил русские, азербайджанские и армянские суда, брал дань с владельцев киржимов и сандалов. Он до смерти забивал провинившихся матросов, морил голодом крестьян, строивших причалы и амбары.

Огромное состояние, нажитое в Персии, Эльтон перевел в Англию и хранил в ливерпульском банке своего младшего брата Вильяма. Когда страну охватили волнения и шах бежал, Эльтону посоветовали уехать. Однако жадность была в нем сильнее благоразумия, и он остался.

Ночью солдаты из соседнего ханства и бедняки, перебив охрану, ворвались в порт. Эльтон подкатил в воротам своего особняка две пушки и стрелял из них в толпу, пока его не зарубили саблями.

Разъяренная толпа подожгла дом англичанина, потопила его корабль. Но жена и сын Эльтона не погибли. Их спрятал в своей каморке садовник, а вечером вывел за городские ворота фактор Джордж Томпсон. Он поручил женщину и Александра заботам купца, державшего путь к Персидскому заливу. В те воды часто заходили суда Ост-Индской компании.

Мать Александра не выдержала пережитых волнений и тяжелой дороги. В тридцати милях от залива она умерла. А мальчика доставили в Дувр на корабле, груженном бананами и джутом.

Детство Александра прошло в доме его дяди, Вильяма Эльтона. Почтенный ливерпульский банкир, погоревав о погибшем брате, присвоил его капитал, а племянника держал у себя из милости. В пятнадцать лет Александр понял, что обворован дядей и не может рассчитывать на блестящее будущее.

Позднее он связался с шайкой, грабившей почтовые кареты. Александр был удачлив, смел, и в прилежном студенте не сразу распознали лихого налетчика. Ему грозила тюрьма или ссылка на Ямайку, не вступись за него фактор Джордж Томпсон. Состоятельный купец имел вес в Ост-Индской компании и порекомендовал ей сына своего бывшего друга — Эльтона. Компания нуждалась в отчаянных, готовых на все молодых людях, а так как юный Эльтон был вдобавок сообразителен и тщеславен, она освободила его из-под стражи и послала в Бомбей.

Индия оказалась для Александра хорошей школой. Он быстро выдвинулся, вошел в доверие владельцев могущественной компании, и его назначили резидентом на Каспий. Александр понимал, что об отце — грубом и жестоком, слишком прямолинейном по натуре человеке — в Персии осталась дурная слава, и дал себе зарок не повторять ошибок Джона Эльтона. Поэтому, отправляясь в Азию, он умышленно сменил отцовскую фамилию Эльтон на материнскую — Гленвил.

На третий день новолуния поступили известия от Музаффара. Ширванец сообщал, что эскадра не свернула с пути, а на Шайтан-абад Войнович снарядил лишь транспортный бот. Однако и этот корабль избежал уготованной кары.

«Плохая весть лучше неведения», — подумал Гленвил. Он недолго переживал неудачу с Шайтан-абадом. Предстояла новая, еще более опасная и сложная борьба с русскими. Она требовала изворотливости, напряжения сил, быстроты решений. Впрочем, без этого жизнь вдали от Британских островов показалась бы Александру скучной.

Гонец, прибывший в Энзели из Астрабада, подтвердил донесение Музаффара: русская эскадра стала на якорь в Ашрафском заливе. Астрабадский властитель Ага-Магомет-хан в это время осаждал древний Исфаган, домогаясь шахской короны. Надо было искать встречи с ним. И Гленвил, взяв у энзелийского хана конвой, поехал в Исфаган.

После дождей узенькая Пери-базар, выйдя из берегов, затопила дорогу. Пришлось спешиться. Гленвил ругал себя за то, что выбрал путь через Решт, считавшийся кратчайшим. Маленькое безымянное озеро, разлившись, достигло подлеска, и Александр с трудом пробивался сквозь заросли водяных растений. Дальше, за озером, было суше, но лес из высоких и прямых деревьев вставал стеной. Виноградные лозы толщиною в три руки, словно удавы, обвивали деревья, яркими гирляндами свисали с верхушек.

Спутники Гленвила достали в ближайшем селении лодку и, оставив лошадей жителям, сели за весла. Шли против течения, как по длинному темному коридору. Непроходимая по берегам чаща своими лианами и кроной плотно смыкалась над рекой, не пропуская солнца. Но о Гленвиле недаром говорили, что он видит в темноте, как филин, У излучины реки берег был чуть светлее от намытого песка. Англичанин заметил странного вида камень. Гленвилу показалось, что он похож на горлышко бутылки. Александр повернул к берегу и вытащил из песка целую, запечатанную сургучом бутылку. Он сломал печать, вынул пробку и нащупал отсыревшую бумагу. На ней были записи и рисунки. У Гленвила от удивления приподнялись брови: текст был русский.

Основатель будущей шахиншахской династии Каджаров Ага-Магомет-хан был раздражен затянувшимися военными действиями. Мысль о захвате престола беспокоила его сильнее, чем приход эскадры. Он даже находил, что, уступив русским землю для фактории, извлечет немалую пользу.

— Какие заботы привели в военный лагерь моего брата Искендера? — Ага-Магомет-хан обратил к англичанину свое властное, злое лицо.

— Тревога за Астрабад, на который покушаются недруги, — в тон ему ответил Гленвил.

— Зачем нам трогать русских? Они не претендуют на мое ханство, я оставлю его приемышу Фетх-Али. Мудрый не ищет ссоры, но защищается упорно, — велеречиво сказал Ага-Магомет-хан.

— Я напомню тебе арабский стих:



Тлеет под пеплом искра,
Искра, готовая вспыхнуть.
Коль умные люди ее не потушат,
Она перейдет в негасимый огонь…



— И этот стих забывать нельзя, — уклончиво сказал Ага-Магомет-хан.

— Хан готов лишиться власти в своих владениях? За него будут решать русские купцы и капитаны?! — Гленвил играл на слабых струнках каджарца.

Трусливый и коварный, Ага-Магомет-хан был болезненно честолюбив.

— Прикуси язык, чужеземец! — вспыхнул он.

— Твои беды — мои беды, — сочувственно сказал Александр. — Мой тебе совет: не сиди сложа руки.

Он протянул хану помятые листки:

— Я нашел их у Пери-базара. Люди, которые были со мной, подтвердят это.

На бумагах выделялся штамп русской Академии наук. Хан увидел зарисованные нетвердой рукой отроги. Эльбруса с обозначением вершин.

— Их шпионы пробрались из Астрабада в Гилян?! Они далеко метят! — воскликнул Ага-Магомет-хан.

— Так оно и есть, — наклонил голову Гленвил.

Он понял, что уловка удалась, — в дороге, незаметно для своих спутников, персов, Александр оторвал ту часть листа, где стояла дата «1773 год». Это восемь лет назад, участвуя в экспедиции Гмелина, Габлиц бросил в верховьях Пери-базара бутылку, чтобы проверить, не вынесет ли ее течением к северным, астраханским берегам. Но бутылка застряла у отмели, не дойдя до устья реки.

— Теперь ты отбросишь свои сомнения, хан? — сказал Гленвил.

— У меня нет флота, чтобы потопить корабли нечестивцев. Я позволю им сойти на берег и построить то, что они хотят. А дальше подожду, что внушит мне аллах. Подсказал же всевышний сальянскому наибу, как поступить с подполковником Зимбулатовым.

— Ты мудр, Ага-Магомет-хан! — Гленвил оживился.

Ему рассказывали о вероломстве наиба, заманившего русских офицеров на один из каспийских островов. После пира наиб расправился с гостями. Это случилось пятьдесят лет назад.

Хан протянул англичанину свою дряблую холеную руку. Александр поежился, вспомнив, что эта рука ставила у ворот взятого города весы, на которых взвешивались глаза, выколотые у всех пленных мужчин. Но он поборол в себе брезгливость и, улыбнувшись, пожал ее.

Гленвил возвратился в Энзели, и вскоре в прибрежных городах Персии, Гиляна и Азербайджана его доверенные люди стали возбуждать фанатиков против гяуров. Один из агентов англичанина выехал в Турцию и был принят самим султаном. Результаты не замедлили сказаться. Загоняя лошадей, гонцы везли послания султана в Энзели, Мезенедеран, Ленкорань, Кубу. В своем фирмане Фатали-хану Кубинскому султан писал: ежели ему, хану, надобно для обороны противу российских войск и фрегатов людей, то для вспоможения ему, хану, присланы будут войска и деньги.

Турецкие паши из Карса и Баязета в свою очередь слали в Дербент, Баку разные ценные подарки, сулили большие деньги, пытаясь склонить азербайджанских правителей к войне с русскими.

Осторожный Фатали-хан принимал послов и, слушая их речи, вежливо кивал головой, но никакими обещаниями себя не связывал.

Мелиссополь — город пчел

Чалмы зеленою толпой. Здесь бродят в праздник мусульман. В. Хлебников, «Хаджи-Тархан»
Вода в заливе была светло-голубая с прозеленью. Она напоминала Войновичу родную Адриатику. Быть может, поэтому он остановил свой выбор на Астрабаде. Из каюты был виден берег — зеленая долина лежала у подножия курчавых гор. А над ними вздымалась снежная голова Демавенда.

Войнович писал Потемкину о прибрежных лесах, где каждое дерево — корабельная мачта, о садах с апельсинами-португалами, померанцами и лимонами, о реке Горган, сверкающей и острой, как кинжал. Он сообщал, что Ашрафский залив глубокий, надежно закрыт от бурь и способен вместить сто с лишним кораблей. Два города расположились на берегу этой самородной гавани: Астрабад и в сотне верст от него — Сары.

Переговоры с Ага-Магомет-ханом об устройстве фактории завершились успехом. Правда, переименовать Астрабад в Мелиссополь — Город пчел — хан не согласился, но, по договоренности с ним, торговый порт заложен в живописном урочище Городовин. Войнович подробно перечислял, что уже построено на берегу: пристань длиною в пятьдесят саженей, дома для жилья и поклажи товаров, баня, лазарет, пекарня. На случай вражеских набегов устроена насыпь с восемнадцатью пушками.

Донесение пестрело названиями чужеземных городов. По словам капитана, открывались обширные виды на торговлю с Персией и Бухарой, Хивой и Балхом, Индией и Кашмиром, Тибетом и Бадакшаном. Отсюда до Мешхеда было всего восемь дней езды, до Исфагани — четырнадцать, до Бухары — двадцать один день, до Басры — месяц, а до Бомбея через Кандагар — семь недель караванного хода.

Войнович заверял светлейшего, что отношения с жителями у моряков сложились хорошие. Хан встретил их лаской, пообещал дать в помощь пятьсот подданных — райятов. Персияне часто приносят на корабли и в поселение плоды и живность, охотно берут взамен металлические вещи. Жителям розданы подарки — сукна, перстни, посуда, сабли. Особенно рады русской эскадре грузины, насильно переселенные сюда Шах-Аббасом — их много в окрестностях Астрабада.

О казусе с Шайтан-абадом Войнович умолчал и запретил Габлицу упоминать о нем в «Историческом журнале».

В заключение Марк Иванович писал, что будет счастлив получить от светлейшего князя приказ о подъеме флага и герб для нового торгового города.

Курьер ждал донесения, нетерпеливо прогуливаясь по палубе. Самый быстроходный бот должен был доставить его в Астрахань, а оттуда предстояло добираться до Москвы, где находился Потемкин.

Андрей уговорил курьера взять с собой письмо для Кати и передать его в Астрахани лично ей. Он писал:


«Жизнь, радость, голубка моя Катюша! Люблю тебя и привязан к тебе всеми узами. День свой начинаю с думы о тебе и Андрюше и засыпаю, тоскуя о вас. Ты не кляни судьбу, что достался тебе муж-бродяга — такая у нас планида.
Душа рвется к тебе, а когда свидимся, один бог знает. Персидский берег, на коем обосновались мы, раю подобен: уже подходит декабрь, а тут щебечут птицы и деревья не роняют листьев. Но родная зима милее чужой весны. Встретили мы здесь народ, издавна согнанный с родных мест. Люди обжились, привыкли, а в глазах у них — смертельная грусть.
Экспедиция наша славе и процветанию России способствует, и мысль об этом скрашивает разлуку с тобой. Она и мою веру в нефтяную машину укрепила. Свою жизнь без остатка готов отдать, дабы повести начатое до конца. Может, создам я то, что надумал, и тогда короче станут дороги, быстрее встретятся все разлученные.
Свет очей моих, Катюшенька! Береги себя и сына, а обо мне не тревожься. Представится случай, и новую весть о себе подам. Целую тебя и обнимаю.
Андрей».


О своей обиде на Карла он умолчал, не хотел огорчать Катю. Стычка была резкой и едва не закончилась ссорой. В «Историческом журнале» Габлиц явно преувеличил богатства Астрабада и его преимущества перед другими городами на Каспии.

— Так пожелал Войнович, — объяснил он Андрею.

— А ты промолчал?!

— Истина всегда относительна. Зачем без нужды перечить капитану?

— Но это же бесчестно! — вырвалось у Андрея.

— Малая неправда… Она и светлейшего князя устроит, и матушку императрицу ублажит, — спокойно ответил Карл.

— Как ты смел!

— Эх, Андрюша, Андрюша… Наивный ты человек! Все мысли твои — о машине и нефти, а что это даст тебе?.. Нефть для забавы весьма хороша, это верно. Сказывают, при императрице Анне Иоанновне ледяной дом на Неве строили. Там и ледяные дельфины, и слон из пасти своей горящую нефть изрыгал. Даже ледяные дрова, помазанные нефтью, горели…

— Я не о забавах думаю… — Андрей мог сказать ему, что еще сто лет назад почти вся нефть из Баку шла транзитом через Россию в Европу и купцы на том большой доход имели. Теперь же торговлю нефтью англичане и персы захватили, и в России нефть редкостью стала, огромных денег стоит, — но Карл уже насвистывал какую-то песенку.

Между песчаной косой Миан-Кале и безымянной речушкой была мелкая бухта. В ней укрывались киржимы, привозившие с Челекена нафтагиль и нефть. Андрей часто приходил сюда, чтобы купить «белую» нефть, но находил лишь черную. Перегонять ее в Астрабаде не умели. Отчаявшись, Андрей пробовал растопить нафтагиль. Горный воск кипел, как сало на сковороде, становился жидким, а потом снова застывал. Для машины он не годился. Уже потеряв было надежду, Михайлов наткнулся на киржим, груженный кожаными мешками-тулуками с «белой» нефтью. Хозяин киржима, рослый, худощавый мужчина в стеганом длиннополом халате, просил за нее недорого. По-фарсидски он говорил нечисто, с акцентом.

— Трухменец? — спросил его Андрей.

Тот мотнул головой:

— Афганец.

Лицо у приезжего было мрачное, в голосе слышалось безразличие. Разговаривая с Андреем, он часто оглядывался. Позади него на корме, съежившись, лежал подросток.

— Хворает? — Андрей показал глазами на мальчика.

Афганец промолчал.

Андрей нагнулся над больным; приложил ладонь к его лбу. Кожа была влажная и горячая.

— Твой матрос? Юнга?

— Двух братьев уже отнял у меня аллах. Он один остался… — сказал афганец. И уже другим, сдавленным голосом спросил: — Зачем тебе это?

Андрей нанял арбу,[12] положил на нее два тулука и объяснил возчику, куда везти нефть. Сам он поехал в Городовин верхом.

В тот же день Андрей привел на киржим судового врача.

— Ты добрый человек, урус, — сказал афганец. Но смотрел он на Андрея с недоверием.

Мальчик метался в беспамятстве, и Андрей с врачом остались около него до вечера.

— Горячка. Но сердце у мальца крепкое, авось выкарабкается, — сказал врач.

К утру больному полегчало.

Еще несколько раз врач в сопровождении Андрея навещал мальчика. Больше не оставалось сомнений, что он будет жить.

— Послушай, ага,[13] что я тебе скажу, — задержал Андрея афганец. — Я привык платить добром за добро. Берегитесь Ага-Магомет-хана, не верьте ни одному его слову. Он замышляет против вас.

— О чем ты? — насторожился Андрей.

— Больше ты ничего от меня не услышишь!

Проводив Андрея на берег, афганец отвязал канат, и волны понесли киржим.

На душе у афганца был сумбур. Он впервые ослушался Искендер-хана, которого уважал как честного хозяина. Вместо того чтобы следить за эскадрой, Нежметдин невесть зачем плыл к Атреку. Он не выдал русскому замысел, в который был посвящен, но предупредил его об опасности. А это — та же измена. Совесть не мучила его, когда он топил у Баку и Дербента купеческие суда. Он вырос в кочевом, жившем разбоями племени, а корабли, пущенные им ко дну, принадлежали врагам веры. Свою службу у Искендер-хана он считал не хуже любой другой. И все-таки русский офицер совершил невозможное, заставил его поступиться своими интересами и честью.

Андрей сказал Карлу о разговоре с афганцем. Габлиц сморщил нос:

— С меня хватит Музаффара. Может, и афганец хитрит…

— Какой ему резон?

— Положим, есть: держать эскадру в трепете и страхе. А в общем-то, извести графа.

Карл не отпустил от себя Андрея. Он уговаривал его осмотреть развалины шахских увеселительных дворцов, показал семена померанца и стал уверять, что посадит их в России. Высказал свою догадку, почему эллины принимали Каспий за часть Северного океана. Плавая по морю, они встречали тюленя, который обычно водится во льдах.

— Похоже, что ты прав, — согласился Андрей.

Габлиц был в ударе. Не сдерживая восторга, он называл Каспий самым удивительным из всех морей.

— Обойдешь его, и словно бы путешествие вокруг света совершишь, — доказывал Карл. — Суди сам: в астраханских степях — злые морозы, в Энзели — круглый год солнце. Вдоль Балхана и Красных вод тянется пустыня, а за рекой Атрек — луга и сады. На Мангышлаке дождь большая редкость, а в Талыше из-за ливней — болота. Вдоль берегов встретишь и впадины, что ниже уровня моря, и горные цепи, одетые в вечный снег. Есть бесплодные земли, где и колючка сохнет, а есть чащи с лианами и лесными завалами, в которых без топора не пройти. К нему стремятся и величавая, плавная Волга, и бешеный узкий Терек, и теряющая свои воды в песках Эмба. А где еще найдешь такую диковинку, как Узбой — высохшее русло реки?!

— Добавь еще, что близ Каспия водятся леопарды и тигры, — улыбнулся Андрей.

Ему нравилась влюбленность Карла в природу.

— Зайдем к Войновичу вместе, — предложил Андрей.

— Тороплюсь, дружище. Граф поручил подобрать земли под сады. И мне он участок пообещал… — Карлу явно не хотелось прогневить Войновича.

Марк Иванович отправлялся с офицерами на охоту и был недоволен тем, что капитан-поручик вдруг неожиданно задержал его.

— Стоит ли полагаться на какого-то лодочника-афганца? Неужто своими планами хан делился с ним? Пустое это… — отмахнулся Войнович.

Андрей вновь завел речь о предупреждении афганца, когда командир эскадры получил от Ага-Магомет-хана приглашение на праздник. Помимо офицеров, на торжество звали матросов и солдат.

— От опасений недалеко и до трусости, — ответил Войнович Андрею. — А персияне не посмеют напасть на нас, ибо знают, что за эскадрой — мощь Российской империи.

Марк Иванович верил в свою звезду: на охоте он в двух шагах от себя сразил разъяренного кабана, наповал убил медведя.

Полсотни оседланных лошадей, присланных ханом, польстили его тщеславию.

С тяжелым сердцем собирался на праздник Андрей. Черновики своих записей и расчетов он захватил с собой, чертежи оставил командиру бота.

— Ежели со мной что случится, сдадите их и машину мою в академию, — сказал он капитану.

Когда подъезжали к деревне, в которой затевалось празднество, увидели множество сарбазов. Их было больше, чем крестьян. Андрей укрепился в своих подозрениях и, догнав Войновича, шепнул ему:

— Еще не поздно повернуть назад!

— Пойти на ретираду?[14] Чтобы эти нехристи смеялись нам вдогонку? Они не должны думать, будто мы их боимся… — сказал командир эскадры.

При появлении моряков громче заиграли музыканты, расступились крестьяне.

— Рады принять у себя дорогих гостей. Увы, неотложные дела вынудили славного Ага-Магомет-хана уехать в Сары, и он жалеет, что не будет веселиться с нами, — объявил старшина.

В середину круга вырвались танцоры, им шумно захлопали, а тем временем сарбазы замкнули вокруг гостей кольцо. Теперь злой умысел хана был очевиден.

— Я пошлю за трубачами, чтобы и наши люди сплясали, — сказал старшине Войнович. — Господа Радинг и Михайлов, отправляйтесь!

— Пусть лучше остаются — разве здесь мало зурначей? — вкрадчиво сказал старшина.

Андрей хотел сесть на лошадь, но старшина властно положил ему руку на плечо, а перед Радингом выросли два здоровенных сарбаза:

— Стойте, иначе прервутся, как нитка, ваши жизни!

Вмиг толпа пришла в движение.

— Схватить их и заковать! — крикнул старшина.

Сопротивляться было бесполезно, ибо на каждого из моряков приходилось по десять вооруженных сарбазов. Пленников увели в темницу, надели колодки. Около ворот выставили деревянную плаху и топор.

— Ежели с кораблей или насыпи откроют огонь, полетят ваши головы! — предупредил старшина.

Бледный, взъерошенный Войнович до крови искусал губы, стучал кулаками в дверь. Его терзали уязвленное самолюбие, сознание своего бессилия, страх за будущую карьеру. Никто из офицеров не осудил вслух командира за легковерие и беспечность, однако он понимал, что об этом думают все.

Заняв место у окна, Андрей все эти дни писал до наступления темноты. Он помнил, как запертый в сырой башне Гмелин завершал свой труд. Андрей рассчитывал, где именно в нефтяной машине лучше установить впускной и выпускной клапаны, определял, с какой силой сжимать горючую смесь, чтобы она сама воспламенялась в цилиндре, искал надежную конструкцию вала, от которого движение передавалось бы на колесо или маховик. Он обнаружил промах в своих прежних расчетах: внутрь машины подавалось очень мало воздуха, поэтому она быстро глохла.

Устав от работы, Андрей легко засыпал, но сон был недолгий и тревожный. Проснувшись, до рассвета томился в полудремоте, думая о Кате и сыне.

«Худшая из стран — место, где нет друга», — повторял он про себя восточную поговорку.

Он все отчетливее сознавал, что было ошибкой создавать факторию в Астрабаде, который далек от Астрахани. Куда разумней устроить ее в Баку, где и властители и население благоволят к русским, а город стоит как раз на середине обширных берегов Каспия. Недаром Петр хотел сделать Баку средоточием всей восточной торговли, а посланный им капитан Иван Рентель указал, что лучшей гавани на Каспии нет.

На седьмой день пленники предстали перед Ага-Магомет-ханом. Воздев глаза к небу, хан просил извинить его за самоуправство черни и заявил, что наказал старшину Мамед-Ата Имранлинского плетьми.

— Вы с миром вернетесь в Городовин и на корабли. Но сперва сроете форт и уберете пушки, — закончил Ага-Магомет-хан.

— Фактория строилась с твоего согласия, Ага-Магомет-хан, и об этом извещена императрица Екатерина. Я не приму твоих условий, — сказал Войнович.

— Вы взбунтуете против меня чернь, и тогда я вряд ли смогу вам помочь, — развел руками Ага-Магомет-хан. Глаза у него были поблекшие, уголки рта опущены.

Подстрекаемый Гленвилом, хан решился было на расправу с моряками, собирался атаковать небольшой гарнизон Городовина, но, испугавшись последствий своего вероломства, заколебался. И теперь он изворачивался, юлил, вел двойную игру с англичанами и русскими. Не рискуя напасть на эскадру, Ага-Магомет-хан все делал для того, чтобы добиться ее ухода. Под страхом смертной казни он запретил своим подданным продавать съестные припасы морякам.

— Поспешите, иначе мне не совладать с чернью, — настаивал Ага-Магомет-хан.

Войнович уступил и послал срыть укрепления. Пушки были перенесены на фрегаты.

Когда пленники вышли на свободу, Ага-Магомет-хан предложил возобновить переговоры. Он обещал открыть факторию, если корабли покинут гавань. Войнович ответил отказом, и 2 января 1782 года эскадра оставила Астрабад. По странному совпадению, в этот же день Екатерина, выслушав доклад Потемкина, подписала высочайшее разрешение на заключение трактата о торговом поселении Городовин.

Нефть! И здесь нефть!

Нет на свете ничего труднее, как испугать мангуста, потому что он от носа до хвоста весь поглощен любопытством. Р. Киплинг, «Рикки-Тикки-Тави»
От штормов укрывались в Гассан-Кули. Залив был мелкий, и большая волна в нем гасла, не достигнув середины бухты. Но и в погожие дни Войнович не спешил поднять паруса. Надменного командира эскадры словно бы подменили. Он захандрил, впал в апатию. Войнович молча соглашался с тем, чтобы велись промеры дна и брались пробы грунта, разрешал съемку берегов. Были дни, когда ему хотелось взломать на северном Каспии льды, достигнуть Астрахани, подав в отставку, удалиться в имение.

Обогнув недоброй памяти Огурчинский, взяли курс на Челекен. Хотели запастись там провизией, свежей водой.

Темно-желтым пятном на сине-зеленом море выделялся остров Челекен. Когда подошли к нему ближе, то земля уже казалась серой, а вода вокруг была бесцветной и мутной.

— Вон тот холм, что выше остальных, — гора Чохран, за ней — вулкан Алигулу, — рассказывал офицерам Андрей.

Он и Карл оказались единственными в эскадре, кто бывал на Челекене. Новая встреча с островом волновала Андрея сильнее, чем первая. Прошлый раз, осмотрев с Гмелиным нефтяные колодцы, он подивился, и только. А теперь жаждал узнать, велики ли запасы нефти, почем продают ее, легко ли вывозить с острова тулуки и чаны.

Полсотни моряков высадились на Челекене. Держась друг за другом, цепочкой шли берегом мимо низких, занесенных песком кибиток, огибали солончаки. В грязных песчаных ямах пучилась солоноватая, пахнущая серой вода. На вкус она была еще противнее той отдававшей запахом бочки воды, что везли с собой из Астрабада.

Туркмены не выражали радости, но и не проявляли враждебности. За баранье мясо и сыр брали сукно и лопаты, предлагали нефть и спрашивали, долго ли пробудут у острова корабли. Женщины, закрывая рот яшмаком,[15] подавали морякам бочонки — челеки — с водой.

Старый пастух показал Андрею нефтяные колодцы, возле которых земля была темной, словно бы лоснилась от черного пота.

Он жаловался на то, что персидские купцы задешево скупают у туркмен нафтагиль и нефть, а везти их к русским землям, в Астрахань, мешают.

— Откуда на острове нефть? — спросил старика Андрей.

— А откуда на небе звезды? — сказал в ответ пастух. — Это аллаху знать, не нам.

Следуя за стариком, Андрей дошел до края острова, откуда был виден унылый берег Балханского залива.

— Скажи, — обратился к нему пастух, — вы не теряли в пути человека? Он голубоглазый, седобородый, а на голове у него плешь.

— Нужно увидеть этого человека, — сказал Андрей и взял с пастуха слово, что тот проводит его на балханский берег к рыбаку, подобравшему чужестранца.

Несколько дней спустя приступили к описанию и промеру глубин Балханского залива, и старик туркмен повел шлюпку к мысу, на котором были развешаны сети, стояла одинокая кибитка. Из нее дружно высыпали босоногие мальчишки, выглянул старик. Мешая русские и французские слова, он просил моряков, чтобы они взяли его с собой.

— Мое имя — Томпсон… Я англичанин, компаньон русского купца Демьянова, — говорил он.

Томпсон рассказал о том, что из всех, кто был на корабле, спасся он один, назвал груз, который он вместе с Демьяновым вез в Астрахань.

— Я знал Демьянова, англичанин, верно описал его, — шепнул Андрею Карл.

— Что же случилось с вами? Наткнулись на риф? — спросил Андрей.

— Рифа не было. Нас потопили, — сказал старик. — На траверсе Баку — Дербент.

— Ведаете, кто разбойничал на море? — В голосе Андрея слышалось сомнение.

— К нам подошли ночью. Флага не было. Огней тоже. Дали залп. В пробоины устремилась вода… Когда я выплыл, схватился за доски, а утром меня подобрал туркмен…

Хозяин кибитки подтвердил, что, возвращаясь с хорошим уловом домой, увидел в море человека, лежавшего на доске. Он дал ему место в киржиме. Недалеко от плота туркмен заметил темные пятна, обломки мачты.

Об англичанине Джордже Томпсоне доложили Войновичу. Вопреки ожиданиям, командир эскадры пожелал увидеть его. Он заставил старика повторить рассказ о нападении на судно.

— Разбой был затеян вблизи от владений Фатали-хана? — переспросил Марк Иванович.

Закрыв за англичанином дверь, Войнович достал из потайного шкафа ларец, открыл его и стал бегло просматривать бумаги, врученные ему начальником астраханского гарнизона. Тут были списки затонувших кораблей и пропавших товаров, жалобы купцов на препятствия, чинимые им в гаванях и в пути, иск за незаконное взимание пошлины.

Вспомнилась инструкция Потемкина:


«Оказывать покровительство российской торговле, содержать в обуздании ханов, коих владения лежат по берегам Каспийского моря».


Расправились морщины на лице Марка Ивановича, правая рука бережно легла на крышку ларца. Что ж, коли неудача постигла его с факторией, он сможет отличиться, защищая права купцов, устрашая и наказывая тех, кто мешает им торговать. Случай с нападением на корабль Демьянова — самый свежий. Он должен воспользоваться им, дабы искупить вину за Астрабад, поправить свое положение.

Марк Иванович преобразился: он снова был энергичен и деятелен, как прежде — спесив. Приказал без промедления покинуть остров и идти во весь парус в Баку.

Паруса взяли ветер, и три дня спустя эскадра достигла Жилого.

Издали остров казался каменистым и пустым. А стоило подплыть к нему на шлюпке, как очертания острова изменили форму. Тысячи тюленей, принятых с кораблей за каменья, бросились к воде, обнажив оранжево-серый песок. Когда обошли кругом маленький безлюдный остров, увидели по другую сторону его бакланов. Свесив головы, птицы покачивались на воде.

Они не взлетали и при появлении моряков.

— Да у них крылья склеены! — сказал боцман.

Вода у берега была тяжелая, темно-оливкового цвета. Знакомый Андрею запах ударил в нос.

— Нефть! И здесь нефть! — воскликнул он.

Черно-бурые ленты тянулись далеко в море, а там, где они обрывались, выступали фиолетово-рыжие маслянистые пятна.

Напуганный историей с Шайтан-абадом, Войнович запретил Андрею искать выходы нефти и поторопился оставить Жилой. В «Историческом журнале» Андрей и Карл записали про нефть, обнаруженную у острова: «Явление сие иначе растолковано быть не может, как тем, что плавающая оная на поверхности моря нефть выходит из самобытных ключей, на дне оного находящихся, и по легкости своей наверх выплывающей, ибо как весь бакинский берег изобилует такими ключами, то весьма вероятно, что некоторые из них простираются своими подземельными проходами и до глубины морской».

О том, что подводная нефтяная река тянется от Баку до самого Челекена, у Андрея не оставалось сомнений. Под его влиянием Карл даже занес в журнал:


«Также надлежит здесь еще вообще о нефтяных оных ключах объявить, что они до сего времени одни только те, кои на восточном берегу Каспийского моря отысканы; на западном же в разных местах они встречаются; да сверх того заслуживает еще внимания и любопытства физиков и то, что Балханские нефтяные ключи состоят в самом почти том месте, где на противолежащем персидском берегу находятся Бакинские, коими не столько вся матерая тамошняя земля, полуостров Апшерон и остров Святой изобилуют, но и от которых и в довольном расстоянии от оных мест на море следы оказываются, как выше о сем было сказано».


Андрей отвергал мысль Гмелина, полагавшего, что нефть следует из глубин моря и, смешавшись посредством соли с водой, опускается вниз. Где-то под морским дном есть нефтяной поток, берущий свое начало в недрах Кавказских гор. На поверхность моря из трещин и кратеров дна выходит лишь малая толика нефти.

Нефть попадает в Каспий примерно так же, как соль. Будучи студентом, Андрей слушал лекцию Михаила Васильевича Ломоносова:


«Подземная вода вымывает соль из недр, вносит в реки, реки уносят в море…»


Значит, если бы люди узнали, где нефтяная река уходит под морское дно, они получили бы множество великое пудов. Поставь на пути нефти запруду, и она потянется вверх, зальет все вокруг. Наполняй ею сколько угодно бочек, чанов, сосудов, тулуков, грузи на корабли! А в каком месте рыть шахту или проход, укажут масляные пятна у берегов, пузырьки газа на воде.

Быть может, ему суждено выведать у подводного царства секрет, совершить то, о чем мечтал Михаил Васильевич. Андрей помнил его слова:


«О, если бы все труды, заботы, издержки и бесконечное множество людей, истребляемых и уничтожаемых свирепством войны, были обращены на пользу мирного научного мореплавания! Не только были бы уже открыты доныне неизвестные области обитаемого мира и соединенные со льдом берега у недоступных доныне полюсов, но могли бы быть, кажется, обращены неустанным усердием людей тайны самого дна морского…»


Он отыскал на палубе Карла, выложил ему свой план.

— Смело, дружище, больно смело! Только не проще ли выпустить из моря всю воду и добраться до нефти? И охота тебе загонять ежей под черепок? — сощурил глаза Карл.

— Не веришь, что можно шахту под морским дном прорыть?

— И в это тоже.

— Побывав в Сибири, судил бы иначе, — сказал Андрей. — На Змеиногорском руднике глубокая подземная штольня есть, и по ней две версты бежит вода, пущенная из плотины. А в шахте высотою в девять сажен стоит циклопическое колесо. Система сия затопленные рудники осушает. Строил ее механикус Козьма Фролов.

— Ширван с Сибирью не равняй. Дома, братец, и стены помогают.

— Это так, — подтвердил Андрей. — Но работящих и сметливых людей всюду хватает.

— Допустим, доберешься до той нефти, одаришь ею бакинцев, а России какой прок будет?.. За морем телушка — полушка, да рубль перевозу…

— Мыслю нефть по морю и Волге без бурдюков и бочек возить. Читал я, что тыщи лет назад на Евфрате нефть в лодки, обмазанные асфальтом, наливали. Были эти лодки сперва круглыми, сбитыми из стволов акаций, потом их стали делать вытянутыми, с килем. По триста пудов в каждую такую посудину зараз грузили. А нам под силу суда с большими трюмами строить. Хранить ее в России с давних времен умели. На московских складах по двести пудов кизылбашской нефти[16] держали.

— И ханы, полагаешь, мешать перевозке не станут?

— Убежден, что союзу нашему с Ширваном крепнуть. Все одно жители его у России защиты от персидских и оттоманских сатрапов будут искать.

— Упрямого не переспоришь — горько улыбнулся Карл. — Но для чего тебе, чудак человек, столько нефти?

— Чтобы повсюду нефтяные машины работали, чтобы тяготы с человека сняли.

— Все суета сует, — сказал Карл. — Умен ты, Андрей, а на мир сквозь пелену глядишь, не хочешь его в истинном свете видеть. Коли завершишь удачно свое начинание, скажи, кто на твою машину позарится? С дешевым крестьянским трудом ей не соперничать. Ну сделает тебя императрица придворным изобретателем, чужеземным послам на потеху твою механику будет показывать. Один такой изобретатель у нее есть — Кулибин. Но Кулибин из простонародья, а ты дворянин. Честь невелика…

— Служить отечеству — выше чести не знаю!

— Я выскажу тебе все. Диковинные часы для забавы Кулибину дали построить, а его прожект арочного моста через Неву так и остался прожектом.

— И как же надлежит поступать?

— Твердо стоять на земле. Создавать то, что встретит одобрение и даст верную пользу.

«Облегчить труд по нас грядущим!» — вспомнились слова Ползунова. Карл предлагал изменить им во имя благополучия и спокойствия. Андрей подумал о том, что Карл заметно изменился. Слишком трезво он стал смотреть на жизнь. Что повлияло на него? Их встреча с Потемкиным, карьера Войновича или служба в садовом хозяйстве?

— Твоя правда не для меня. От своего я не отступлюсь, — сказал Андрей.

…26 июля на рассвете корабли вошли в бакинскую гавань. С крепостных стен их приветствовали залпом из одиннадцати пушек.

Эскадра салютовала в ответ.

«Жребий сей я вытянул сам»

…улицы обладают одним несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих. А. Белый, «Петербург»
Корабли стояли на рейде, но шлюпки между ними и берегом ходили редко. Войнович запретил команде оставлять суда. Бакинскому хану, явившемуся на флагманский фрегат, он сказал, что прибыл для учреждения коммерции и приведения ее в порядок.

— Мы рады дорогим гостям, — вежливо ответил тот.

Войнович дал понять, что будет вести переговоры только с самим Фатали-ханом.

На четвертый день из Кубы приехал нарочный посол. Он передал командиру эскадры поздравление и приветствие от своего господина, сообщил, что скоро Фатали-хан будет а Баку. Войнович выслал навстречу ему своих представителей — Габлица и Михайлова.

Увидев Андрея и Карла, Фатали-хан поднялся, усадил их рядом с собой.

— Гора с горой не сходится, а человек с человеком… — Он вспомнил давнюю встречу с ними и Гмелиным.

Переговоры велись на берегу, близ крепости. По окончании их Войнович возвращался на корабль, Фатали-хан уезжал во дворец Ширван-шахов.

Фатали-хан старался быть почтительным и тактичным, но дерзость и заносчивость Войновича сердила его.

«Граф, обжегшись на горячем, дует на холодное», — подумал Андрей. Он и Карл находились при Войновиче в качестве переводчиков.

Войнович ждал от Фатали-хана ответа за все потонувшие суда, настаивал на полной компенсации и выдаче гарантий. Напрасно Фатали-хан уверял, что пираты выходят из персидских портов и наносят убытки не только русским, но и азербайджанским купцам. Войнович не слушал его. Было очевидно, что несколько судов потерпели бедствие в шторм, однако Войнович желал получить возмещение и за них.

Командир эскадры был непреклонен. Он требовал отмены всех пошлин, оказания привилегий российским купцам, уничтожения шхун и сандалов, принадлежавших азербайджанским торговцам. В противном случае Войнович грозил обстрелять город.

Фатали-хан побелел от этих речей, но сдержал себя. В голосе его была обида:

— Мы обращаем свой взор к России и жаждем присоединиться к ней. Она всегда была нашей заступницей, поэтому действия ее офицера нас удручают, — сказал Фатали-хан.

В гневе Войнович продолжал возводить обвинения, одно нелепее другого. Андрей и Карл старались при переводе сгладить впечатление от его угроз, опускали бранные слова. Они сделали попытку образумить командира эскадры. Начал разговор Карл, но стоило Войновичу цыкнуть на него, как он умолк. Андрей не отступил. Он сказал Войновичу, что его требования и грубость идут не на благо отчизне, а во вред ей, позорят российский флаг.

— Протяну обоих под днищем! — рассвирепел Войнович.

Он приказал арестовать Михайлова, а Габлица отстранил от переговоров.

Карл был встревожен.

— Покаемся, Войнович отходчив, и все образуется. Ты же знаешь, как он влиятелен.

— Ни за что! — Андрей взглянул на Карла с сожалением.

Бесчинства Войновича вызвали глухой ропот у офицеров. Это не укрылось от капитана, и он стал любезней при встречах с Фатали-ханом.

Вскоре заключили торговое соглашение.

Оскорбленный Войновичем Фатали-хан не дал воли своим чувствам. Даже от приближенных он скрыл, как вел себя командир эскадры, умолчал об его угрозах. Тонкий и дальновидный политик, Фатали-хан считал, что из-за неразумного и грубого посланца императрицы было бы глупо ссориться с Россией и возбуждать свой народ против ее народа. Втайне от Войновича он послал гонца в Петербург с письмом к Екатерине. Фатали-хан заверял ее в неизменной преданности и дружбе и жаловался на командира эскадры, допустившего «худые поступки и злообращательное поведение».

Арестованного Андрея держали в одной каюте с Томпсоном. Капитан-поручик близко сошелся с ним, расположил его к себе. Старый фактор сказал Андрею, что к концу жизни разочаровался в людях, в сердцах выругал Гленвила — виновника его несчастья.

— Вы убеждены, что это его люди потопили шхуну? — спросил Андрей.

— Так же, как в том, что я разорился дотла…

Злой на Гленвила, отплатившего неблагодарностью за добро, он больше не хотел молчать. Да и вряд ли кто из владельцев Ост-Индской компании подаст ему, нищему, кусок хлеба, рассуждал старик. Почему же он должен блюсти ее интересы? И Томпсон упомянул бакинского посредника-купца, который предупреждал его и Демьянова об опасности.

— Вы бы нашли его здесь?

— Да. Он многое мог бы добавить к моему рассказу, — ответил Томпсон.

Войнович выслушал Андрея с враждебной настороженностью. Однако, сообразив, сколь выгодно ему будет представить светлейшему свидетельства о происках англичан, объявил, что отпустит Андрея и Томпсона в город к посреднику-купцу.

С палубы корабля город, заключенный в крепость, был похож на треугольную шляпу. Он выглядел живописно, возвышаясь над морем и окрестными холмами.

— Древний город. На него, как на старую женщину, лучше смотреть издали, — провожая Андрея на берег, пошутил Карл.

— Будет тебе… Все ты готов высмеять! — недовольно сказал Андрей.

— Милый мой, в другом месте и при других обстоятельствах смех — крамола, а здесь это можно позволить…

Сторожевые башни и крепостные ворота остались позади. Андрей снова шел по улицам Баку. Они были до того узкими и тесными, что казалось, будто их прорубили в каменном массиве домов. Вытянешь руки, и ладони упрутся в стены. Встречные сторонились, чтобы дать чужеземцам дорогу, иначе в крепости не разойтись. Дома, сложенные из неотесанных пористых камней, необмазанные заборы походили на груды развалин. Однообразно серыми были и грязные, немощеные улицы, и стены без окон. Лишь плоские кровли, залитые киром, чернели на уступах холма.

Порядком проплутав в этом лабиринте, Андрей и Томпсон дважды выходили к Девичьей башне, у которой плескалось море, приближались к Шах-аббасским воротам с их красивыми сводчатыми арками, петляли вокруг старинной башни Суллуты-Кала и караван-сарая. И снова шли вдоль ровной крепостной стены, увенчанной зубчатым гребнем и квадратными бойницами.

Они задержались у Ширваншахского дворца, невольно любуясь им. Он отличался от всех дворцов, которые Андрей видел в Персии и Гиляне. Томпсон сказал, что не встречал такого и в Аравии. Высокий портал из светлого камня был украшен ковровой резьбой, а купола дворца купались в солнце. Опоясанный орнаментом, взмывал ввысь тонкий и стройный минарет, причудливая вязь букв тянулась над входом в мавзолей дервиша.

В перепаде улочек и тупиков с одинаковыми лестницами и заборами они бы затерялись, не укажи им прохожий, как пройти к дому купца Исмаила.