– Хорошо посидели? – спросила она, делая вид, что собирает бумажки, с прошлой недели раскиданные на столе.

– Ага. Тебя вспоминали.

Сердце застучало громче.

– Что говорили?

– Да ничего особенного. Мне показалось, Бурматов прямо расстроился, что ты не с нами.

– Я думаю, ты преувеличиваешь, – пробормотала Инга, старательно и явно дольше необходимого постукивая стопкой листов по столу.

Работы оказалось много, и Инга пропустила момент, когда Илья пришел. Повернувшись к Алевтине с каким-то вопросом, она увидела из-за ее плеча, что он уже сидит в кабинете. Ингино сердце опять забилось, и она почувствовала, как щеки горят. Ей вмиг стало так стыдно, как будто ее уже поймали с поличным. Однако к этому стыду примешивалось и другое, неожиданное чувство – Инга вдруг ощутила к Илье симпатию, почти нежность, оттого что они были связаны общим секретом. Это делало его особенным и более близким человеком, чем все остальные. В смятении Инга отвернулась к своему компьютеру и уставилась на открытый имейл. Курсор мигал на недописанной строчке. Инга смотрела на него как зачарованная, но слов не видела. Нужно успокоиться, сказала она себе. Ты не можешь так бурно реагировать каждый раз.

Ее волнение постепенно улеглось, а потом вновь сменилось нетерпением – Инга жаждала действий. Она ждала, что Илья позовет ее поговорить – конечно, по рабочему вопросу – или хотя бы напишет и по его тону она сможет понять, что он думает. Однако он не звал и не писал. После обеда он куда-то ушел, собрав рюкзак и кивнув им на прощание. Инга жадно следила за ним глазами и готова была поклясться, что на нее он даже не посмотрел.

То же самое повторилось на следующий день и на следующий. Инге казалось, что Илья намеренно избегает общения с ней, – она не могла вспомнить, чтобы раньше у них три дня не находилось повода поговорить. На планерке в среду они, конечно, перебросились словами: Инга отчиталась о работе за неделю, Илья задал уточняющий вопрос. Голос его при этом звучал равнодушно, и сам он опять едва на нее взглянул.

Максим советовал думать позитивно. «Ты ведь хотела как можно скорее забыть обо всем, – увещевал он Ингу. – Чем ты теперь недовольна?» Инга сама толком не понимала. Страх, что о случившемся станет известно, сменился недоумением: неужели они будут делать вид, что ничего не произошло? Раньше Инга фантазировала о всевозможных исходах: Илья ее уволит, Илья извинится, он будет несправедливо ее третировать или, наоборот, начнет за ней ухлестывать, но единственное, что никак не укладывалось в голове, – что все останется по-прежнему. Пока, однако, происходило именно это, и Инга, осмелев, даже почувствовала себя оскорбленной.

Поэтому, получив поздно вечером в среду сообщение от Ильи, она не сразу открыла его, а поначалу просто созерцала уведомление на экране, чувствуя, как внутри закипает азартное предвкушение. Вот оно, развитие, наконец-то! Инга смаковала это чувство. Ее не волновало, что именно она прочтет, намного важнее был сам факт написанного сообщения. Это было признанием, подтверждением того, что между ними случилось. Оказывается, Инга не столько боялась возможной кары, сколько того, что Илья забыл о произошедшем. Сделав глубокий вдох, она стукнула по экрану.

«Занята завтра вечером?» – написал Илья.

На Ингу снизошло одновременно торжество при виде такого ослепительного доказательства собственной правоты и разочарование – настолько это было пошло, предсказуемо и банально. Конечно, Илья просто делал вид, что не замечает ее. Конечно, он ни о чем не забыл. С чего она вообще сомневалась? Инга даже усмехнулась при виде такой красноречивой иллюстрации своей власти над мужчинами.

Однако, хоть внимание Ильи ей и льстило, она не собиралась его поощрять. Во-первых, все ее переживания были еще слишком свежи и Инга боялась окунуться в них снова. Во-вторых, Илья просто не стоил этих переживаний.

Требовалось сформулировать деликатный отказ. Угораздило же его очароваться! Теперь к прежним трудностям прибавилась новая. А вдруг Илья обидится и решит проучить ее в отместку? Все-таки он начальник, и отказывать ему, как утверждалось в фейсбучных страшилках, чревато проблемами.

Эти мысли всплыли в Ингином мозгу, как пузыри на поверхности воды, и, тут же лопнув, растворились бесследно. Удивительно: она, еще пару дней назад с ума сходившая от страха, теперь вдруг почувствовала себя абсолютно неуязвимой. Ощущение собственной привлекательности как по волшебству придало Инге сил. Мстительные начальники существовали только в фейсбуке. В реальности были два взрослых человека, один из которых понравился другому – увы, без взаимности. Бывает. Инга не сомневалась, что с легкостью это разрешит. Нужно было только понять, что именно хотел предложить ей Илья, и в зависимости от этого придумать ответ.

«Пока не знаю, – наконец ответила Инга, решив действовать осторожно. – А что?»

Илья долго не читал сообщение, и она устала ждать. Чтобы отвлечься, Инга включила какой-то ролик на ютубе. Тут же ей пришел ответ.

«Завтра в 19 фокус-группа. Я еду посмотреть, хочу, чтобы ты поехала со мной».

Инга почувствовала, как краснеет, хотя ее никто не видел. Падать с высоты своего самодовольства было болезненно. Она даже прикрыла глаза, переживая неслучившийся позор. Какое счастье, что она ответила туманно, а не начала с ходу разъяснять Илье, почему ему ничего не светит.

Инга вспомнила Максима с его советом думать позитивно и, чтобы вернуть себе уверенность, стала перечислять в голове плюсы. По крайней мере, Илья в нее не влюблен, а значит, неловкости удалось избежать. Кроме того, он наконец-то начал с ней разговаривать и даже позвал на встречу – добрый знак. Их отношения скоро обязательно вернутся в нормальное рабочее русло. Ингино самолюбие было, конечно, уязвлено оттого, что Илья не начал бегать за ней, но, если посмотреть на вещи трезво, такое развитие событий – самое удачное.

«Да, конечно, я поеду с тобой к 19», – смиренно ответила она.

Весь следующий день Инга провела в ожидании, как будто вечером ее ждала не унылая фокус-группа, а самый настоящий сюрприз. Поймав себя на этом, Инга тщательно проанализировала причину и пришла к выводу, что просто испытывает невероятное облегчение оттого, что жизнь снова начала налаживаться.

За весь день Илья, впрочем, опять не перекинулся с ней ни словечком. Инге казалось, что все без исключения сегодня зашли к нему в кабинет, кроме нее. В обычный день она бы не обратила на это внимания, но сейчас параноидально подмечала любую мелочь.

Когда они вернулись с обеда, Мирошина включила на своем компьютере радио «Шоколад». Она и раньше так делала, неизменно слушая его на полную громкость без наушников. Инга первый раз изумилась и ждала, что кто-нибудь сделает замечание, но остальных музыка как будто не беспокоила. Робевшая на новом месте Инга тогда тоже промолчала, а потом вроде бы и сама привыкла, но сегодня она была слишком взвинчена, чтобы мириться с неудобствами.

– Может, тебе наушники дать? – спросила она, постаравшись, однако, придать своему голосу миролюбивости.

– Ой нет, у меня от них уши болят, – скривилась Мирошина. – Я редко что-нибудь в наушниках слушаю.

Инга оглядела коллег, призывая их на помощь, но остальные даже не оторвали глаз от экранов. Вздохнув, она надела наушники сама, включив какой-то беззубый ненавязчивый джаз.

В шесть двадцать Илья написал ей: «Пойдем», но – очередная мелочь – в корпоративный мессенджер, а не в телеграм. Инга уже была готова и тут же встала. Попрощавшись с Аркашей и Алевтиной, последними, кто оставался в отделе, она направилась к выходу. Илья вышел из кабинета одновременно с ней, и к шкафу, где держали верхнюю одежду, они тоже подошли одновременно. Оделись молча. Илья по-прежнему на нее не смотрел, и Инга даже на секунду испытала желание проверить, не померещилось ли ей его сообщение, таким он казался отчужденным. Он придержал для нее входную дверь, и Инга против воли поторопилась пройти – ее не покидало ощущение, что она одним своим присутствием доставляет Илье неудобство.

В лифте он продолжал молчать и смотрел прямо перед собой. Инга даже начала злиться – если ему так неприятно находиться рядом, зачем он вообще потащил ее с собой?

Когда они сели в машину, ее злость сменилась робостью. Они впервые оказались наедине с прошлой пятницы, и это как будто к чему-то обязывало – может быть, сейчас должно произойти объяснение? Инга покосилась на Илью, но он деловито пристегивал ремень и вовсе не выглядел как человек, который готовится начать разговор. Она отвернулась к окну. Хотелось спросить что-нибудь вроде «Ты со мной не разговариваешь?», но Инга понимала, что это будет слишком мелодраматично, а то и скандально. Если Илья собирается так подчеркнуто держать дистанцию, что ж, она ему подыграет. Инга снова с тоской подумала, что, вернись она в прошлое, она бы ни за что не стала с ним спать. Секундное пьяное веселье, когда он поцеловал ее у квартиры, никак не стоило последовавших за этим сложностей.

Ехать было недалеко, что очень радовало, потому что тишина по-настоящему угнетала Ингу. За всю поездку Илья только поинтересовался, не холодно ли ей и не сделать ли печку потеплее. Инга сказала «да» и оживилась, понадеявшись, что сейчас завяжется разговор, однако Илья больше не произнес ни слова.

Фокус-группа проходила в небольшой комнате, где за овальным столом сидело несколько мужчин и женщин, которые должны были оценивать какую-то рекламу. Ингу и Илью проводили в соседнее помещение, откуда они могли наблюдать за происходящим через стекло. Людям за столом их не было ни видно, ни слышно. Это походило на то, как показывают допросы в сериалах: обычно в них детективы, исподтишка разглядывающие подозреваемых, кажутся важными и могущественными. Инга, однако, не ощущала ни того ни другого – наоборот, только неловкость, словно она подглядывала.

Пока шла фокус-группа, она несколько раз что-то спрашивала у Ильи – он отвечал скупо и как будто недовольно. Про себя Инга не переставала задаваться вопросом, зачем он взял ее с собой. Работы для нее тут не было, Илья ее компанией демонстративно тяготился. Инга сидела в соседнем от него кресле и ловила себя на том, что вжимается в его противоположный край, подальше от Ильи, – ей казалось, что ему неприятно находиться рядом. Ей самой тоже было неуютно и хотелось только поскорее очутиться дома.

Долго так продолжаться не могло, это было ясно. Невозможно работать в месте, где начальник испытывает к тебе такую выразительную неприязнь. Инга чувствовала себя виноватой и обманутой попеременно: она понимала, почему он ее сторонится, и корила себя за глупость, но уже через секунду негодовала оттого, что страдает одна.

К концу фокус-группы Инга окончательно извелась – все ее мысли вертелись вокруг того, как она оказалась в такой мучительной ситуации и как теперь из нее выбираться. На обратном пути, стоя возле лифта, Инга судорожно пыталась подобрать слова. Ей нужно было сказать хоть что-то: спросить, упрекнуть, оправдаться – лишь бы нарушить это ледяное молчание, терпеть которое больше не было никаких сил.

Лифт был последним шансом это сделать. Там они будут вдвоем, а потом спустятся в холл, Илья наверняка нехотя спросит, куда ее довезти, она скажет, что доберется сама, и они разойдутся, оба недоумевая, зачем вообще понадобилась эта совместная поездка. Инге, по крайней мере, казалось, что Илья точно так же этого не понимает. Сказать хотя бы на прощание что-то важное превратилось для нее в своего рода долг – словно так она хоть как-то обоснует свое присутствие.

Лифт звякнул, приехав на их этаж, двери открылись. Они вошли, Илья нажал кнопку. Свет внутри был такой неожиданно яркий, что Ингина решимость вдруг испарилась. Она в панике повторяла в своей голове: «Нужно что-то сказать, нужно что-то сказать», как будто эти несколько секунд в лифте и правда были ее последним шансом все исправить, но слова не приходили.

– Илья! – в отчаянии взмолилась Инга. – Пожалуйста, давай поговорим!

Илья метнул на нее взгляд, и Инга почему-то очень хорошо представила, как она выглядит сейчас: глаза расширены, брови жалобно приподняты, на лице просительное выражение. Она не успела даже моргнуть, когда он вдруг шагнул к ней, резко притянул к себе и поцеловал.

Лифт снова звякнул – первый этаж, и Илья в ту же секунду отстранился и повернулся к дверям. Инга оторопело разглядывала его профиль. Илья не смотрел на нее, но улыбался. Двери раздвинулись, он пружинисто вышел в холл. Инга вышла следом, по-прежнему прикованная к нему взглядом, – он как будто тащил ее за собой на невидимом тросе.

– Подвезти тебя? – небрежно спросил Илья. Из-за того, что он продолжал улыбаться, интонация казалась ненатуральной.

Инга торопливо помотала головой.

– Ну, как хочешь. – Илья пожал плечами (было неясно, расстроен он или нет) и пошел к выходу, не оглядываясь.

Инга пробормотала слова прощания ему в спину, чувствуя себя еще более потерянной, чем раньше.

Доехав до дома, она целеустремленно направилась в магазин. Как только Илья ушел, она решила, что за сегодняшние переживания вознаградит себя чем-то экстраординарным, хотя пока не придумала чем. Алкоголь она в последнее время пила так часто, что свою экстраординарность он уже растерял, но фантазия сегодня отказывалась работать. Бродя вдоль полок, Инга разглядывала торты, мороженое и сыр, который обожала, ожидая, когда что-нибудь в ней отзовется, но ничего не казалось ей достойным утешением. Выбор еды, однако, позволял оттянуть момент, когда придется подумать о более важных вещах, поэтому она не торопилась уходить.

Спустя двадцать минут, так ничего и не купив, Инга все же вышла из магазина. Неудовлетворенность стала острее. Может быть, ей просто нужно с кем-то поговорить? Написать Максиму, чтобы он приехал прямо сейчас? Инга представила, как она за чаем рассказывает ему про очередной виток своих переживаний, и скривилась. Она чувствовала такую усталость от себя, что произносить слова и самой их слушать казалось невыносимым. Инга повертела головой по сторонам, надеясь, что ее вдруг озарит. Через дорогу светилась лимонно-желтая вывеска «Макдональдса», и Инга почти машинально зашагала к ней.

Стоило ей открыть дверь, как стало понятно – именно этого она и хотела весь вечер. Жареная картошка, тоненько порезанные маринованные огурцы и хрустящий рожок со сливочным мороженым. Инга даже на секунду замерла на пороге, сраженная цельностью этого гастрономического переживания. Людей было не так уж много, и она заняла укромный столик за колонной.

Инга ходила в «Макдональдс» раз в год – это был искусственный праздник, который она создала, придумав себе ограничение. С последнего похода год еще не прошел, поэтому она чувствовала себя немного криминально, однако тяжелые времена требовали отчаянных мер. Инга обмакнула картошку фри в сырный соус и стала задумчиво жевать.

Илья поцеловал ее в лифте. Спустя час этот факт вызывал у нее исключительно негодование – правда, не из-за поцелуя, а из-за терзаний, в которые он ее снова ввергал. Инга не понимала, какое главное чувство в ней порождает происходящее: оно и захватывало ее, как приключение, и угнетало, как неудобство. Шарахаться между этими эмоциями было очень утомительно. Впрочем, еще утомительнее было, когда ничего не происходило и Инге оставалось только ждать.

Этому нужно было положить конец, и единственный способ сделать это – было понять, чего она хочет от Ильи. Раньше она не сомневалась, что хочет только, чтобы все поскорее закончилось, но больше не была в этом уверена. Сегодняшнее поведение Ильи при всей его нелогичности и возмутительности на самом деле ей льстило, а вот терпеть его подчеркнутую отчужденность Инге совсем не нравилось.

В советах не заводить отношения с начальником плохо было то, что они запоздали. Инга на все лады ругала себя, что сделала шаг по этой дорожке, но теперь ей казалось, что легче уже идти по ней до конца – все равно отменить то, что между ними произошло (Инга почему-то даже в своей голове стеснялась произносить слово «секс»), было невозможно. Очевидно, держаться как ни в чем не бывало у них не получалось, а тягостное молчание, которым Илья окружал Ингу, долго выносить она не могла. Вариантов, таким образом, оказывалось два: либо уволиться, либо начать отношения. Второй вариант вызывал множество вопросов, зато первый – ни одного: Инга твердо знала, что увольняться ей не хочется, поэтому всерьез рассматривать эту возможность не имело смысла.

При всей неоднозначности варианта с отношениями они больше не казались такой уж безумной идеей. В самом деле, сейчас это помогло бы решить проблему. Инга явно нравится Илье, и ей это приятно. Он сам, пожалуй, не выглядит мужчиной ее мечты, но она и правда слишком требовательна. Первый секс (Инга все же заставила себя подумать это слово) действительно был ужасен, но, с другой стороны, какой первый секс не ужасен? Зато на работе все наладится. Инга строго сказала себе, что этот фактор вовсе не определяющий, однако как приятное дополнение он казался нелишним.

Она выудила из картонки последний ломтик картошки фри. Что же тогда делать? Написать Илье и как-то намекнуть, что она не против? Позвать куда-то? Или ждать, пока он в очередной раз поцелует ее в лифте, чтобы наверняка? Наверное, лучше ждать. Чем меньше действий, тем меньше ошибок.

Инга возвращалась домой успокоенной. Она даже не отдавала себе отчета, как все это время ее нервировала зависимость от Ильи и его поступков. Теперь, когда она приняла собственное решение, ей стало намного легче. Инга не любила идти на поводу у обстоятельств – и пусть контроль над ситуацией был иллюзорен, он тем не менее придавал ей уверенности.



Всю пятницу Инга то и дело посматривала через плечо на Илью, словно боялась пропустить от него тайный знак, но он, конечно же, никаких знаков не подавал. Это ее раздражало, потому что, как и в прошлый раз, ей казалось, что за поцелуем в лифте что-то немедленно должно последовать. Инга даже специально задержалась на работе, чтобы они с Ильей остались в пустом офисе вдвоем, – и они правда остались, только ничего все равно не случилось: Илья погасил свет в кабинете, в своей ставшей уже привычной манере еле заметно кивнул ей на прощание и направился к выходу. Инга дождалась, пока за ним захлопнется дверь, и тоже собралась домой, злясь на себя за стыдно потраченное время.

– Что-то вы сегодня поздно, – услышала она, протискиваясь через турникет на первом этаже. Людей в холле почти не было, и Инга изумленно повертела головой, пытаясь понять, кто это сказал и кому.

За стойкой ресепшен стоял молодой человек. Он улыбался и смотрел прямо на нее, так что сомнений в том, к кому он обращался, не было. Инга, однако, нахмурилась: она понятия не имела, кто это такой и почему заговорил с ней. Лицо молодого человека тем не менее казалось смутно знакомым, но Инга не могла вспомнить, где его видела.

– Что, много работы? – как ни в чем не бывало спросил он и облокотился на стойку, продолжая улыбаться.

– Простите, мы знакомы? – сдержанно отозвалась Инга.

Молодой человек улыбнулся еще шире, отчего его черные прямые брови разъехались в сторону, и Инга наконец-то его узнала.

– А я вас как-то с фонтана прогнал. Вы обычно рано уходите, а сегодня что-то задержались.

– А вы следите, когда я ухожу? – неприязненно спросила Инга.

Ей сразу не понравился этот охранник, но теперь она и вовсе почувствовала враждебность к нему. Ее раздражала и его фамильярность, и излишняя осведомленность, а еще – непреднамеренное напоминание о том, почему именно она уходит так поздно.

– Да не то чтобы, – пожал он плечами. – Просто запомнил вас и с тех пор регулярно встречаю.

– Не знаю, как это вы меня регулярно встречаете, если я вас – никогда.

Охранник, казалось, не замечал ее холодности.

– А у вас внешность яркая, – охотно пояснил он. – Ну, такая… запоминающаяся. Я часто вижу, как вы на обед с коллегами ходите.

– Будьте любезны, прекратите за мной шпионить, – процедила Инга. – Мне это не доставляет ни малейшего удовольствия.

С этими словами она развернулась и, гневно цокая каблуками, устремилась к выходу.

На выходных она все-таки встретилась с Максимом и обсудила с ним последние новости.

– Тебе не кажется, что все это какая-то ерунда? – спросил Максим.

– Что именно? – обиделась Инга. – Ты же сам намекал, что мне нужно начать встречаться с Бурматовым.

– Во-первых, я ни на что не намекал. Я спрашивал у тебя, что ты собираешься делать. И во-вторых, я имею в виду, что этот твой Илья очень странный. Ты говоришь, отношения у вас на работе запрещены, он твой начальник, и при этом он то демонстративно игнорирует тебя, то лезет сосаться. Это в принципе не очень адекватное поведение, а на работе тем более.

– Я решила не гадать, что он там думает, а исходить из своих интересов. Проблем явно станет меньше, если мы начнем встречаться.

– Очень романтично, – скривился Максим. – Ты про него-то сама что думаешь?

– Ну он не ужасный, – заверила его Инга. – И потом, я почти не знаю его. Нужно же дать шанс человеку.

– А если ты поймешь, что все-таки не складывается, – не боишься, что вот тогда-то проблемы и начнутся?

Инга на секунду задумалась, а потом отмахнулась:

– Да что сейчас об этом говорить. Посмотрим, как пойдет.

Пока шло не очень: Илья снова перестал замечать ее – или это ей так казалось. Возможно, до всего этого они так же мало общались лично (теперь Инга уже ни в чем не была уверена), но отныне любая мелочь в его поведении несла для нее скрытый смысл. Она неутомимо анализировала его поступки – причем несовершённые с таким же тщанием, как и совершённые, надеясь отыскать объяснение его холодности. В моменты, когда та становилась особенно заметной, Инга даже начинала сомневаться, не померещились ли ей вообще лифт и поцелуй. Она столько раз мысленно возвращалась к этой сцене, что она затерлась в памяти: теперь Инга смотрела на нее как бы со стороны, сквозь мутное стекло. Реальность же, наоборот, казалась бескомпромиссно ясной, и в ней Илья был абсолютно чужим.

Начало декабря выдалось сухим и теплым – настоящий рай для фейсбучных нытиков, которые в этом году могли жаловаться не только на погоду, но и на особенную неуместность ранних новогодних украшений. Инге, наоборот, нравилось и то и другое. Зиму она не любила, и единственное, ради чего соглашалась ее терпеть, – это Новый год. Взросление никак не сказывалось на ее энтузиазме: в десять и в двадцать семь она ждала праздника одинаково. Это ожидание каждый раз немного скрашивало ей первый зимний месяц. Как только в городе появлялись праздничные украшения и в магазинах начинала играть «Джингл беллс», в Инге послушно включалось новогоднее настроение. Причинно-следственная связь работала безотказно, поэтому, по мере того как с каждым годом сезон украшений сдвигался, начинаясь все раньше и раньше, Ингино ощущение праздника тоже сдвигалось. Инга шутила, что она как собака Павлова: видит елочную игрушку – начинает готовиться к Новому году. Почему все жалуются, она не понимала: атмосфера праздника для нее никогда не растрачивалась от долгого ожидания, а, наоборот, усиливалась. Инга жалела только, что Новый год отмечают в конце декабря: праздновали бы хоть на месяц позже, больше темной холодной зимы озарялось бы его предвкушением.

Придя в очередной понедельник на работу, Инга застала рабочих, устанавливающих в холле огромную елку. Тлевшее в ней ощущение праздника мгновенно вспыхнуло и засияло. Одно дело – видеть гирлянды в каких-то витринах, это был только намек на торжество, другое – елку в собственном бизнес-центре. Это уже неизбежность.

Вообще-то Новый год был парадоксальным днем – Инга любила подготовку к нему, а само отмечание – нет, и уж точно не было ничего хуже, чем та самая секунда, когда куранты отбивали двенадцатый удар, начинал играть гимн, все кричали и чокались. В эту секунду Инга всегда ощущала огромное разочарование: в детстве она его даже особо не скрывала, неодобрительно наблюдая за взрослыми с дальнего конца стола, а став старше, маскировала под теми же криками и тостами. Ей казалось, что в этот момент у нее умирает надежда: вот закончился еще один год, а ничего не произошло. Инга не знала, на что надеялась; не имело значения, был год удачным для нее или нет, – все равно она каждый раз испытывала пронзительное ощущение потери, и ей становилось так горько, словно она расставалась с чем-то неимоверно дорогим – с собой прежней, наверное. Инге казалось, что каждое первое января ей нужно начинать все заново: заново строить планы, заново давать себе обещания. Она не любила это чувство и заранее расстраивалось, что оно опять непременно ее посетит, но предшествующую ему новогоднюю суматоху вопреки здравому смыслу встречала с детским восторгом.

Инга купила кофе в кофейне на первом этаже – обычно из диетических соображений она пила черный без молока, но тут внезапно попросила апельсиново-имбирный латте, потому что он был более новогодним, и поднялась в офис. Из-за елки в холле и кофе она почувствовала такую безмятежность, что все переживания последних недель вдруг стали почти несущественными. Проходя по опенспейсу, она, однако, по привычке стрельнула глазами в сторону кабинета Ильи – он был пуст. Ингу это только больше ободрило.

Кажется, все в отделе почуяли приближение праздника и были в приподнятом настроении.

– Я на выходных была в «Икее», – рассказывала Алевтина, когда Инга подошла, – там уже все продается к Новому году. Я не удержалась и купила кучу всякого ненужного хлама – какие-то новогодние салфетки и свечки. Но ни о чем не жалею.

– Да там уже два месяца, как все продается к Новому году, – проворчал Галушкин, при этом, впрочем, улыбнувшись.

– А я видела тако-о-ое платье в рекламе в инстаграме! – Мирошина даже округлила глаза. Обращалась она к Алевтине. – Теперь все время про него думаю. Стоит, конечно, как чугунный мост, но я решила – когда себя еще побаловать, как не на Новый год. Тем более корпоратив. Я тебе скину магазин.

– А что слышно про корпоратив? – спросил Аркаша. – Когда он вообще?

Инга временами забывала об Аркашином присутствии, потому что его стол стоял немного в стороне от всех, рядом с большим фикусом. Столы остальных были составлены в прямоугольник так, что Инга сидела напротив Мирошиной, а Алевтина – напротив Галушкина, и само собой получалось, что чаще они разговаривали и обменивались взглядами вчетвером. Аркаша к тому же обычно молчал, только изредка тяжело вздыхал из-за экрана, поэтому сейчас, когда он подал голос, все разом повернулись в его сторону.

– Двадцать второго вроде, – сказала Алевтина. – Письмо еще придет.

– Ой, я так люблю наши новогодние вечеринки! – просияла Мирошина.

– Я тоже! – радостно отозвался Аркаша.

Инга покосилась на него: он во все глаза смотрел на Мирошину, но она этого не замечала, уже что-то быстро набирая в телефоне.

За весь день Илья так и не появился, а в Инге проснулся рабочий азарт – она переделала кучу дел, которые откладывала уже давно, и все сегодня у нее получалось и складывалось. Скорее всего, это было просто совпадение, но Инга усмотрела здесь лишнее подтверждение того, как хорошо ей работается, когда Илья не терроризирует ее холодным молчанием. На обеде она была весела и подтрунивала над Галушкиным, который жаловался на шпарящие батареи при аномальной жаре за окном и демонстративно обмахивался салфеткой.

Инге казалось, что без Ильи в офисе и остальные чувствовали себя раскованнее: Мирошина и Алевтина, хихикая, достали что-то из ящика и закрылись в переговорке. Инга видела сквозь стекло, что они расставили на столе несколько пузырьков с лаком и красят ногти. В уголок их отдела то и дело кто-то заглядывал: сначала офис-менеджер Кристина – сказать, что на кухне стоит чак-чак, который она привезла из Казани, потом один из продажников – Инга встречала его пару раз, но имени не знала. Продажник пришел к Галушкину и сначала вроде бы говорил про работу, но потом уселся на пустой мирошинский стул и стал расспрашивать, куда Галушкин ездил в прошлом году кататься на сноуборде, потому что он сам планирует уйти в отпуск в конце января и выбирает место. Инга до этого даже не знала, что Галушкин катается на сноуборде.

Весь отдел засобирался домой рано, и даже Алевтина не стала задерживаться и ушла ровно в шесть. Инге же почти не хотелось, чтобы такой благостный день заканчивался. Она неторопливо доотвечала на все скопившиеся письма, составила список дел на завтра и под конец даже навела порядок на столе. Она как раз выключила компьютер с чувством глубокого удовлетворения, когда на Алевтинином столе зазвонил телефон. Инга никогда не отвечала на чужие телефоны, но сегодня ей хотелось, чтобы все было идеально и ни один звонок не оказался пропущенным. Она сняла трубку и бодро сказала: «Алло».

– Я думал, Алевтина на месте, – после паузы произнес Илья.

Инге вмиг стало ужасно неловко за то, что она ответила, словно она невольно встряла в чужой разговор.

– Алевтина уже ушла, – виновато сказала она. – Я одна здесь. Позвони ей на мобильный.

Илья помолчал еще несколько секунд.

– Вообще-то я хотел попросить ее взять кое-что из офиса. Думал, она, как всегда, сидит допоздна.

– Я могу взять, что нужно, – тут же с готовностью сообщила Инга. Возможно, если она окажет Илье услугу, это его смягчит.

– Я хотел попросить ее взять документы из моего кабинета и завезти мне домой, – продолжил Илья.

Теперь настал черед Инги помолчать.

– Я могу сделать и это, – в конце концов неуверенно произнесла она.

– Они мне нужны завтра утром, а я не смог сегодня прийти в офис. Вспомнил поздно, понадеялся, что Алевтина еще там. Если ты сможешь привезти, буду благодарен.

Пока Илья говорил, Ингина голова уже начала заполняться возможными сценариями их встречи, но прежде чем сомнения окончательно захлестнули ее, Инга выпалила:

– Смогу.

– Коричневый конверт в верхнем ящике стола. Адрес я сейчас тебе скину. Спасибо.

Илья отключился, не дожидаясь ее ответа. Инга не спеша поставила трубку обратно в гнездо.

Она дошла до его кабинета и зажгла свет. Через стеклянную стену оглядела офис – никто не смотрел в ее сторону. Инга выдвинула верхний ящик и тут же увидела коричневый конверт, но вместо того чтобы взять его и вернуться к себе, открыла ящик ниже. Она не знала, что ищет, и на самом деле даже не испытывала желания что-то найти – ее скорее волновала сама возможность почувствовать себя преступницей. Кроме вороха документов с какими-то подписями, в столе ничего не было, и Инга, быстро растеряв интерес, хотела уже уйти, когда вдруг в последнем ящике увидела торчащий между бумажками уголок фотографии. Она извлекла ее на свет и рассмотрела. На снимке были Илья и Алевтина в полутемном помещении у какой-то стены. Оба улыбались и стояли рядом, не касаясь друг друга. Несмотря на то, что фотография была совершенно невинной, Инга почувствовала, как в ней шевельнулось подозрение. Когда был сделан этот снимок? Зачем Илья держал его в столе? И не странно ли было, что он позвонил Алевтине, чтобы попросить завезти документы к нему домой?

Инга почувствовала, что у нее испортилось настроение. Запихнув фотографию обратно между бумагами, она взяла коричневый конверт и стремительно вышла.

Илья жил в центре, в невысоком доме кремового цвета с лепными белыми фризами. Такие дома, когда они были отреставрированы и свежепокрашены, напоминали Инге пирожные. Ей всегда бывало любопытно, кто в них живет, а теперь вот, пожалуйста, – она знает такого человека. Интересно, Илья снимает здесь квартиру или это его собственная? Подъезд был один, Инга подошла к нему и отправила Илье сообщение: «Я внизу».

Он прочитал, но ничего не ответил. Инга спрятала руки в карманы, отвернулась от подъездной двери и стала рассматривать улицу. Напротив, через дорогу, стоял дом с огромным психоделическим граффити во весь торец. Пока Инга его рассматривала, дверь позади нее запищала и открылась.

– Привет, – сказал Илья. – Спасибо, что приехала.

Инга быстро обернулась. Илья стоял, придерживая дверь плечом, в белой футболке и накинутой сверху легкой куртке. Инга подумала, что это, кажется, первый раз, когда она видит его без пиджака.

Она достала из сумки конверт и протянула ему.

– Спасибо, – повторил Илья. Он взял конверт не глядя.

Инга переступила с ноги на ногу. По дороге сюда она пыталась обуздать мысли, но они все равно брыкались: а если он предложит ей зайти? а если не предложит? Она так ничего и не решила и, даже стоя сейчас перед ним, не могла определиться, чего ей хочется больше.

– Ну, я пойду, – сказала наконец Инга, но осталась на месте.

– Поднимешься? – спросил Илья.

Наверное, если бы в этот момент он улыбнулся или голос его показался бы ей игривым, она бы отказалась. Ее решимость поощрить его приставания вдруг куда-то делась. Сейчас Инге казалось, что это была абсурдная идея, даже неприличная. Однако вопрос Ильи прозвучал так ровно и доброжелательно, что Инга, прекрасно зная, что обманывает себя, подумала: если она поднимется, это еще ничего не будет значить. Может, они просто выпьют чаю и она пойдет домой, зато их отношения наконец-то наладятся. Точно так же недавно на пороге своего дома она уговаривала себя, что решение еще не принято, но на самом деле в глубине души уже чувствовала, как в ней закипает азарт.

Она шагнула за Ильей в подъезд.

Его квартира тоже была на втором этаже, за массивной железной дверью. Илья пырнул ее ключом и с громким лязгом отомкнул замок. Инга вошла внутрь и, переступая порог, почувствовала, как дернулось сердце. Илья вошел следом и запер дверь.

– Чай или кофе? – спросил он, вешая куртку на крючок.

– Кофе.

Илья ушел по коридору вглубь квартиры, оставив Ингу одну. Она неторопливо разулась, осматривая прихожую. Белые стены, два плаката в черных рамках, у двери высокая металлическая бочка, какие бывают в барах, служившая тумбочкой. На ней валялись монеты и смятые чеки. Зеркала поблизости нет. Инга сразу почувствовала себя неуютно оттого, что не может сейчас же проверить, как выглядит.

– А где можно руки помыть? – громко спросила она.

– Прямо и направо, – донесся голос Ильи. Тут же зашумела вода.

Мягко ступая, Инга дошла до ванной. Зеркало в россыпи мыльных капель, стиральная машинка полная, хоть и не стирает. Инга повертела головой, рассматривая свое отражение со всех сторон. Помимо того что зеркало было грязным, оно висело неудобно, слишком высоко. Инга не испытала должного удовлетворения.

Выйдя из ванной, она пошла на рокот чайника.

Кухня впечатлила Ингу размерами и количеством предметов – блендер, тостер, кофемашина, ряд ножей на магнитной полосе, стена, увешанная сковородками. Электрический свет ослепительно отражался от поверхностей и граней, отчего кухня имела вид кристально чистый и очень нарядный.

– Ого, – не сдержалась Инга. – У тебя тут и правда раздолье.

Она вспомнила их разговор в стейк-хаусе, где Илья говорил, что пускает на кухню только «посвященных». Это ее неожиданно расстроило. Если тогда он намекал на секс, то теперь выходило, что Инга полностью вписывается в его правило. Неприятно было осознавать свою предсказуемость.

Илья тем временем протянул ей кружку с кофе, а сам налил себе чай.

– Я же говорил, что люблю готовить, – заметил он.

Он вел себя непривычно, не так, как всегда. Обычно он излучал грубоватую самоуверенность, которая казалась Инге почти вульгарной, но на которую она поддавалась именно из-за ее безыскусности. Инге бы хотелось, чтобы к ней подбирали ключ и трепетно открывали замок, – Илья же скорее выламывал крышку, но как бы ей ни был противен этот метод, приходилось признать, что он работает. Однако сейчас Илья не старался произвести на нее впечатление – не заигрывал, не отталкивал, держался вежливо и отстраненно. Эта внезапная нейтральность сбивала Ингу с толку.

Она сделала глоток и поставила кружку на стол позади себя. Может быть, уйти, пока не поздно?

– Классная квартира, – вежливо сказала Инга. За исключением кухни, квартира показалась ей обычной, а ванная – и вовсе непривлекательной.

Илья тоже сделал глоток из своей кружки.

– Могу показать тебе остальное, – сказал он.

И опять – если бы при этом он ухмыльнулся или многозначительно на нее посмотрел, Инга тут же сбежала бы, но Илья был сдержан, если не сказать строг. Инга вышла из кухни следом за ним.

В соседней комнате, куда Илья ее привел, одна стена была кирпичной и необработанной, как в лофте. На ней красовалось огромное граффити Бэнкси – девочка, тянущаяся к воздушному шару в виде сердца. У этой стены стояла кровать, у противоположной – шкаф с зеркальными дверцами, в которых и кровать, и девочка отражались. Одна секция шкафа, ближе к окну, не закрывалась – там на полках были расставлены пластинки. За исключением тумбочек у кровати, больше никакой мебели тут не было, и комната выглядела незаконченной – граффити выдавало претензию на модность, которую в процессе отделки вдруг передумали воплощать.

Илья зашел внутрь, но остановился сразу у входа – руки в карманах, слегка покачивается с носка на пятку, явно ждет Ингиных слов. Она медленно прошлась по комнате, не понимая, что тут оценивать: девочка с шаром-сердечком у кровати казалась ей пошлостью, а больше не за что было зацепиться. Подошла к пластинкам.

– Как тебе проигрыватель, который мы подарили? – спросила Инга, скользя взглядом по обложкам. – Ты уже слушал на нем что-нибудь?

Пластинки из-за отца всегда ассоциировались у нее с джазом, но тут его не было – Инга заметила альбом Земфиры, Depeche Mode и саундтрек к «Убить Билла». Слушать на виниле современную музыку всегда казалось ей пустым снобизмом.

– Хорошо, – равнодушно сказал Илья.

Инга отвернулась от пластинок и выглянула в окно. В свете фонарей было видно дом с граффити напротив.

– Ладно, – решилась Инга. – Я, пожалуй, пойду.

Произнеся это, она посмотрела на Илью, чтобы понять его реакцию. Тот все еще стоял у входа, наполовину загораживая дверь, и не шевелился. Инга не стала дожидаться, пока он что-нибудь скажет, и гордо промаршировала через комнату, напоследок по привычке бросив взгляд в зеркало. Вид у нее был независимый. Это придало ей еще больше уверенности.

Илья продолжал стоять в дверях и не двинулся с места, даже когда Инга подошла почти вплотную. Она остановилась и подняла на него глаза: он, по-прежнему с руками в карманах, взирал на нее сверху вниз. Лицо непроницаемое. Инга потупилась, но продолжала стоять на месте. Ясно было, что сейчас должно что-то произойти, и Инге очень хотелось, чтобы произошло, но при этом не хотелось нести за это никакой ответственности. Это Илья должен был ради нее нарушать правила – она сама предпочитала оставаться образцом благоразумия. Красноречиво стоять перед его носом, трепетно опустив глаза, – предел флирта, который, решила Инга, она может себе позволить, чтобы потом не корить себя за распущенность.

Илья не целовал ее так долго, что Инга успела испугаться – вдруг он вообще не понял, что ее надо поцеловать? – но потом она заметила краем глаза, как он наклоняется к ней, и подалась навстречу. Он, однако, просто крепко схватил ее за запястье и повлек к кровати. Там Илья отпустил ее и стащил с себя майку. Инга, замешкавшись, принялась расстегивать на себе блузку, пристально разглядывая пуговицы и чувствуя, как он на нее смотрит. От его молчания ей стало немного не по себе. О чем Илья думает, понять было невозможно. Он не выглядел угрожающе или враждебно, но при этом взгляд у него был такой тяжелый, что пригвождал Ингу к земле. Он не помогал ей: проследив за тем, как она наконец совладала с пуговицами, он молча снял с себя джинсы и сел на кровать. Инга сняла юбку. Стоя перед Ильей в нижнем белье, она показалась себе вызывающе голой.

Он забрался на кровать и отодвинулся, освобождая место. Инга, снова помедлив, последовала за ним. Никакой романтики в происходящем не было, как не было и томительного предвкушения, от которого всегда пустела голова. Инга ясно осознавала все вокруг и из-за этого испытывала все возрастающую неловкость.

Если в прошлый раз Илья изображал чрезмерную страсть, то в этот раз он был совершенно пассивен. Это Ингу озадачило. С одной стороны, она отчетливо ощущала, что мыслями он находится здесь, что его внимание сосредоточено на ней, – каждый раз, когда она открывала глаза, то видела, что он пристально смотрит ей в лицо. С другой стороны, Илья не проявлял никакой инициативы и словно ждал, что она возьмет все управление процессом на себя.

Инга считала, что не испытывает стеснения во время секса, но сейчас чувствовала себя совсем по-другому. Бездействие Ильи, его странная покорность повергали ее в замешательство. Несмотря на то, что это он повел к кровати и начал раздеваться первым, Инге теперь казалось, что она принуждает его, едва ли не мучает, поэтому она временами замедлялась и всматривалась ему в лицо. Илья, однако, ничем не выказывал протеста или неудовольствия, и Инга снова начинала неуверенно двигаться. У нее родилось неприятное ощущение, что она демонстрирует цирковой номер, только и инвентарь для ее трюка, и зритель, наблюдающий за ним, – одно и то же существо. Она сама постоянно думала о том, как выглядит со стороны, и против воли то и дело опускала взгляд вниз, на свои грудь и живот, чтобы удостовериться, что смотрится привлекательно. Грудь подпрыгивала, живот, вообще-то плоский, собирался складкой. Инга впервые почувствовала себя обремененной телом. Тут ей еще пришло в голову, что они с Ильей отражаются в зеркале напротив, – и сейчас это не потешило ее самолюбие, а только заставило устыдиться.

Илья ничего не говорил – он вообще не издавал ни звука. У Инги от неловкости обычные стоны тоже застряли в горле. В комнате было слышно только их дыхание, еле различимый скрип пружин в матрасе и иногда звонкие шлепки, с которыми соприкасались их тела. При всей естественности этого звукового сопровождения Инга никогда не обращала на него внимание раньше и сейчас усилием воли заставляла себя не морщиться – ей было неприятно.

Когда она окончательно поняла, что Илья не намерен активно участвовать в процессе, она взобралась на него сверху, закрыла глаза и взмолилась про себя, чтобы этот странный секс закончился поскорее. Илья действительно быстро кончил – при этом опять же пугающе беззвучно, – и Инга торопливо скатилась с него, чтобы только положить конец этому недоразумению.

Отвернувшись, она стала изучать стену напротив. Смотреть на Илью ей было стыдно.

Он некоторое время тоже лежал неподвижно, а потом резко сел и сказал куда-то в сторону:

– Принести твой кофе?

Инга сообразила, что он смотрит на нее через зеркало. Она тоже села на кровати, придерживая одеяло у груди, и, глядя на его отражение, сказала:

– Принеси.

Илья легко встал и, совершенно не стесняясь, голым отправился на кухню. Инга проследила за ним взглядом. Спина у него все же была восхитительная: каждую мышцу можно рассмотреть. Илья долго не возвращался, потом зашумела кофемашина. В спальню он зашел с двумя кружками. Инга сразу отвела глаза.

– Твой кофе остыл, я сделал новый, – сказал он.

Держался он так обыденно, словно они случайно встретились у офисного кулера. Ингу изумляла его безмятежность сейчас, его пассивность до этого – у нее вообще все происходящее не укладывалось в голове. Однако на этот раз она твердо пообещала себе не оставлять ситуацию неразрешенной.

Некоторое время они в полной тишине сидели на кровати и отхлебывали из своих кружек. Наконец Инга собралась с духом.

– Я не хочу быть одной из тех женщин, которые выясняют отношения… – начала она.

– Так не будь, – перебил ее Илья.

Инга осеклась.

– Нет, – упрямо сказала она после паузы. – Видимо, все же буду. Я не понимаю, что происходит и что значит твое поведение.

– Мне кажется, происходит то, что называется сексом, – сказал Илья, невинно глядя на нее.

Инга, впервые за вечер различив на его лице какую-то отчетливую эмоцию, приободрилась.

– Я имею в виду, что после секса ты меня на работе как будто не замечаешь. Потом целуешь в лифте. Потом снова не замечаешь. Это странно, тебе не кажется?

– А ты бы хотела, чтобы как я тебя замечал? Целовал у всех на глазах?

– Нет, – смутилась Инга. – Но ты и наедине со мной никак не общаешься. Я все время ломала голову, что ты об этом думаешь.

– Ты придаешь всему слишком большое значение, – сказал Илья и поставил кружку на тумбочку.

Инге показалось, что в его голосе прозвучало самодовольство. Вытянувшись на кровати, он положил голову ей на колени.

Инга нерешительно провела рукой по его волосам. Волосы были в геле. Он что, даже когда сидит дома, их укладывает? Она не понимала, что делать. Инга надеялась, вызвав его на разговор, честно рассказать о том, что ее беспокоит, но Илья явно не разделял ее настрой. Его безучастность показалась ей обидной.

– Я просто хочу чувствовать себя в офисе комфортно, – сухо сказала она. – Я думала, мы взрослые люди и можем не смешивать личные отношения и рабочие.

– Ты произносишь эти слова голой в постели с начальником, – заметил Илья. Он говорил с деланой серьезностью, но Инга видела, что в глазах у него блестит веселье. Сейчас он куда больше походил на себя прежнего, каким она привыкла его видеть. – Тебе не кажется, что это максимальная степень смешения личного и рабочего?

Инга убрала руку с его головы.

– Ну и что мы будем делать? – спросила она раздраженнее, чем хотела.

– Да ничего не будем. Работать, как раньше.

Инга помолчала, ища слова.

– Останешься у меня на ночь? – спросил Илья как ни в чем не бывало, и в Инге снова зажглась надежда. Может быть, из таких маленьких штрихов и сложится в конце концов определенность.

– Только завтра утром мне надо будет совсем рано от тебя уйти, чтобы заехать домой, – сказала она.



В тот вечер они заказали доставку еды, потому что Илья объявил, что ему лень готовить (хотя Инга и не просила), а потом сели смотреть какое-то смешное шоу на ютубе. Инга относилась к смешным шоу с равнодушием, переходящим в неприязнь, но сразу согласилась – устанавливать свои правила ей показалось рано. Илья дал ей футболку, чтобы она могла ходить в ней по дому, они забрались в кровать и укрылись одеялом. Инга некоторое время не могла решиться сесть к Илье ближе. Как и только что, во время секса, она сейчас удивительно хорошо осознавала себя, свое положение на кровати, положение Ильи, фиксировала их движения и просчитывала в голове допустимость дотронуться до него или положить голову на плечо. Илья, кажется, не испытывал подобных проблем: он выглядел совершенно расслабленным. На девятой минуте ролика он приобнял Ингу и притянул к себе, продолжая смотреть в экран и время от времени усмехаться. В его жесте не было нежности – даже наоборот, он вышел на редкость фамильярным, но Инга не стала сопротивляться и послушно положила голову Илье на грудь. Довольно скоро у нее затекла рука, а потом и шея, но Инга терпела, потому что неподвижность была ее укрытием: она исподтишка следила за Ильей в зеркале. Его лицо не выражало ничего, кроме вовлеченности в происходящее на экране. Инге пришло в голову сравнение, что она как летчик, ведущий самолет в кромешном тумане. Она считала, что хорошо разбирается в людях и знает, как себя с ними вести, но Илья оставался настолько закрытым и так противился любым ее попыткам разобраться в нем, что она чувствовала себя совершенно дезориентированной.

Илья к ней не приставал, и Инга была рада: еще одного такого безжизненного секса она бы не вынесла. В двенадцать они решили ложиться, и по размеренному дыханию Ильи Инга поняла, что он уснул почти мгновенно. Она же долго не спала: слышала шуршание шин за окном и смотрела на потолок, по которому перемещались жемчужные отсветы фар.

Инга проснулась от своего будильника. За окном был непроницаемый мрак. Илья сонно зашевелился рядом и положил руку на нее – не обнял, а просто положил руку. Инга выскользнула из-под его руки и принялась одеваться.

– Мне нравится, как ты выглядишь голой, – пробормотал Илья, и Инга от неожиданности подскочила. Она была уверена, что он спит.

Его замечание неожиданно ее окрылило – в нем была та самая нормальность, которую Инга тщетно старалась отыскать вчера. Она улыбнулась Илье и стала одеваться медленнее, бросая на него лукавые взгляды. Илья, однако, лежал с закрытыми глазами. Собравшись, Инга снова забралась на кровать и поцеловала его в щеку.

– Сколько времени? – спросил Илья, по-прежнему не открывая глаз.

– Шесть утра.

– Тебе вызвать такси?

Крылья Инге словно обрубили: она уже представляла, как Илья сейчас будет просить ее задержаться, а она – кокетливо отказываться, но он, как выяснилось, и не думал ее останавливать.

– Я справлюсь, – буркнула Инга и спрыгнула с кровати.

Она надеялась, что он хотя бы скажет ей что-нибудь на прощание, пока она надевает пальто в коридоре, но Илья ничего не сказал и не вышел проводить.

До дома Инга доехала быстро, сходила в душ и сварила кофе. Проснувшись у Ильи, она почувствовала себя бодрой и вполне отдохнувшей, но сейчас почему-то начала клевать носом. Идти на работу совершенно не хотелось. Инга забралась с ногами в ярко-красное кресло, стоявшее у нее возле окна в комнате, поставила на колено чашку с кофе и уперлась взглядом в стену. В голове при этом было пусто. Через десять минут такого сидения Инга взглянула на телефон и, ойкнув, вскочила, залпом допив кофе. Язык обожгло.

Инга поспешно оделась и накрасилась – из-за внезапно навалившейся усталости ей было совершенно безразлично, как она выглядит. В последнее время она часто, собираясь на работу, воображала, как столкнется там с Ильей, и каждый раз хотела показаться ему особенно красивой, но сегодня ей вдруг как по волшебству стало все равно.

– Ты сегодня какая-то бледная, – заметила Мирошина, когда Инга села за компьютер напротив нее.

От этих слов в Инге сразу же вскипело раздражение: ее выводила из себя мирошинская манера с ходу комментировать внешний вид, делала ли она комплименты или, как сейчас, изображала беспокойство. Это казалось непрошеным вторжением.

– Не выспалась, – отрезала Инга.

– Но ты все равно хорошо выглядишь. – Мирошина, видимо, почувствовала, что Инга раздражена. – Такая аристократическая изможденность.

Инга сползла в кресле под надежный заслон монитора.

С утра Ильи в кабинете не было, и к обеду он опять так и не пришел. Инга сначала радовалась этому – она и правда отчего-то была без сил и больше всего мечтала оказаться дома, запереть дверь и, завернувшись в одеяло, смотреть сериал. Однако чем больше времени проходило, тем отчетливее в ее голове звучал назойливый шепот: если Илья не собирался приходить, почему ничего ей не сказал? У него было достаточно времени с ней наедине, чтобы поделиться планами на завтра. Он решил, что они ее не касаются? Значит, их отношения даже теперь не продвинулись вперед и он снова будет ее не замечать? Инга отмахивалась от этих мыслей, потому что это уже попахивало паранойей, но избавиться от них совсем у нее не получалось.

В обед она как бы между делом спросила у Алевтины, не знает ли та, где Илья. Алевтина равнодушно пожала плечами и сообщила:

– У него какая-то важная встреча сегодня.

Это отнюдь не поспособствовало Ингиному успокоению, наоборот: то, что Алевтина знала об Илье больше, чем она, Инга, только укрепило ее мрачный дух. Она снова вспомнила про фотографию в столе Ильи. На вид та была безобидной, но вдруг за этим снимком стояло что-то большее?

Илья за весь день так и не появился, и Инга, досидев ровно до восемнадцати ноль-ноль, отправилась домой. Там она набрала горячую ванну – почти кипяток – и медленно погрузилась в воду. Ее длинные каштановые волосы распустились по поверхности, как чернила. Инга вспомнила, как в детстве ее поражали женщины в фильмах, которые собирали волосы в высокую прическу, принимая ванну. Ей тогда казалось, что в этом есть какое-то кокетство: если уж лезть в воду, так целиком. По этой же причине она всегда презрительно относилась к девушкам, которые на пляже верещали от брызг и отказывались нырять, чтобы не намочить голову. Инга обожала воду – и плавать, и просто смотреть. Она даже любила попадать под дождь. Максим однажды, после того как долго ждал ее в машине у офиса, сказал, что сделал наблюдение: в то время как почти все мужчины, выходя из здания под ливень, не менялись в лице, все без исключения женщины обязательно замирали на пороге, морщились и фыркали, как кошки. Максим утверждал, что только Инга вышла и промаршировала к машине, как будто даже не заметив потопа.

Телефон, лежавший на полу, звякнул. Инга лениво перекатила голову по бортику ванны и посмотрела на экран: мать. Инга улеглась обратно. Совершенно не хотелось сейчас с ней общаться. Через полминуты телефон звякнул снова. Инга недовольно цокнула и опять взглянула на экран. Илья.

Она села прямо, вытерла руку о полотенце и взяла айфон.

«Пойдем поужинаем завтра» – было написано в сообщении.

Инга довольно долго созерцала отсутствие вопросительного знака, пытаясь понять: ее скорее раздражает или восхищает такая самоуверенность. Наконец она ответила: «Ну можно» – мстительно добавив «ну», чтобы Илья не думал, будто она так уж рада приглашению.

Она ждала, что он напишет еще что-нибудь – куда? во сколько? – но Илья молчал. Инга даже засомневалась, не обиделся ли он из-за ее недостаточного энтузиазма, но тут же разозлилась на себя: сколько можно из-за него переживать?! Положив телефон на пол, она с головой ушла под воду.

Проснувшись утром, она сразу подумала, что сегодня ей что-то предстоит, хотя некоторое время не могла вспомнить что. Вроде бы что-то увлекательное. В полусне Инга перебирала события, пытаясь понять, чего так ждет, пока в памяти не всплыл Илья. Ингу неожиданно кольнуло разочарование. Это оказалось совсем не то, что она надеялась вспомнить.

За окном было тепло и слякотно, и это навевало уныние. Нехотя выбравшись из-под одеяла, Инга бесцельно бродила по квартире, то и дело замирая у окна и пялясь на свой каштан, казавшийся сейчас поникшим, как мокрая собака. Она села краситься за стол на кухне, но света было мало, и в этом сумраке ее лицо выглядело невыспавшимся и опухшим.

Была среда, а значит, день планерки. Иногда они проводили ее в переговорке, но сегодня Илья попросил всех зайти к нему в кабинет. Инга опять примостилась в углу дивана, рядом сели Мирошина и Алевтина. Галушкин и Аркаша вкатили свои стулья и уселись на них, Илья восседал за столом. Все привычно отчитывались по очереди, Илья сидел, опустив глаза, и слушал, казалось, невнимательно.

Телефон Инги, лежащий рядом на подлокотнике, завибрировал. Она вздрогнула и украдкой скосила на него глаза. Сообщение от Ильи. Инга метнула на него изумленный взгляд – он же сам всегда запрещал отвлекаться на планерке. Илья сидел с самым невинным видом и смотрел на Аркашу, который путано рассказывал о проблемах с готовящимся выпуском их корпоративного журнала. Инга осторожно, стараясь не привлекать внимание, нажала на сообщение.

«Хочу тебя прямо на этом диване».

Инга вылупила глаза. Лицу стало жарко. Оттого что сообщение пришло на виду у всего отдела, ей на одно паническое мгновение показалось, будто остальные знают, что в нем написано. Она продолжала смотреть в телефон, опасаясь встретиться взглядом с кем-то из коллег. Спокойно, сказала она себе, спокойно. Конечно, никто не знает.

Справившись с собой, она медленно подняла глаза на бормотавшего что-то Аркашу. Потом, едва слышно откашлявшись, так же медленно подперла голову рукой. Тут же ей пришла в голову мысль, что чем осторожнее и тише она двигается, тем подозрительнее выглядит. Она приняла, как ей казалось, непринужденную позу, положив руку на подлокотник. Кожаная поверхность дивана была шероховатой и прохладной на ощупь. Инга представила, как Илья укладывает ее на этот диван, и внезапно почувствовала, как от этой фантазии потеплело внизу живота. Она скрестила ноги. Посмотрела на Илью. Тот уже слушал Алевтину. На Ингу за всю планерку он даже не взглянул, но в этом неожиданно обнаружилась своеобразная пикантность. Как будто между ними была натянута невидимая нить, о существовании которой знала только Инга. Тайна будоражила воображение, и Илья, тоже облеченный этой тайной, вдруг показался ей соблазнительным. Теперь Инге было даже приятно, что сообщение пришло ей при всех, – она чувствовала свое превосходство перед ничего не подозревающими коллегами.

В шесть Илья написал, что через пятнадцать минут будет ждать ее внизу – им нужно выйти по отдельности. Инга опять ощутила прилив энтузиазма. Ореол преступности подогревал ее интерес. Она проследила, как в восемнадцать ноль семь Илья вышел из своего кабинета. Через три минуты она начала собираться. Алевтина спросила у нее что-то по работе, и Инга поймала себя на том, что ответила ей свысока, – она чувствовала себя очень значительной.

Ровно в восемнадцать пятнадцать она вышла на парковку, как Илья и сказал. Его машина мигнула фарами. Как только Инга села, Илья сразу же тронулся с места, ни слова не говоря. Они миновали шлагбаум на парковке, проехали в полной тишине несколько улиц и остановились в крохотном темном переулке. Инга перевела недоуменный взгляд с окна на Илью, но не успела ничего сказать, потому что он набросился на нее с поцелуями. Инга не успела отстегнуть ремень и теперь чувствовала себя неловко связанной, а Илья продолжал настойчиво ее целовать – впрочем, никаких других поползновений он не делал, и через минуту Инга начала скучать, не понимая, какой толк просто целоваться в машине в темной подворотне.

– Я мечтал об этом весь день, – прошептал Илья, и Инге снова пришло в голову, что он разыгрывает перед ней какую-то роль. Его трезвые поцелуи, хоть и были напористыми, к счастью, оказались не такими неистовыми, как пьяные, но говорил он при этом совершенно шаблонные фразы.

Так они целовались некоторое время – Илья демонстрировал пыл, Инга думала о том, как неудобно врезается в шею край ремня.

– Нам все же нужно доехать до ресторана, – наконец оторвавшись от нее, сказал Илья, посчитав, видимо, свой долг страстности исполненным. В голосе его прозвучало сожаление, и Инга снова подумала, что это уже перебор.

Ресторан оказался итальянским и ужасно милым внутри – скатерти в синюю и красную клетку, свечки и сухие цветы на столах, на стенах – старые черно-белые фотографии «маленькой Италии» в Нью-Йорке. Среди фотографий попадались кадры из «Клана Сопрано». Инге ресторан очень понравился, и она опять потеплела к Илье. Все-таки он оставался загадкой. Не может ведь скучный претенциозный человек любить такие очаровательные заведения. Его характер упорно ускользал от понимания.

Свидание протекало вполне мирно: Илья опять настоял на том, что сам сделает заказ, потому что хорошо знает, что «удается здесь шефу», и когда еду принесли, Инга признала, что он угадал. Они немного поговорили о работе, но вскоре сам же Илья сменил тему. От вина Инга расслабилась и, когда он накрыл ее руку своей, уже не нашла в этом ничего слишком киношного. Илья рассказывал ей о том, как учился кататься на серфе, она ему – про отца и рисование. В начале вечера, однако, Инга постоянно ловила себя на мысли, что они как будто намеренно обходят молчанием какой-то важный предмет, требующий разъяснения, только она не могла точно определить какой. Неуставность их отношений? Внезапную смену поведения Ильи? К концу ужина Инга решила, что все дело было в том, что она никак не могла составить о нем четкого представления, но после пары бокалов эта проблема перестала быть существенной.

В полдесятого Илья попросил счет и сам его оплатил – на этот раз Инга даже не потянулась за кошельком. Они вышли на улицу. Похолодало, изо рта шел пар, однако мороза не чувствовалось.

– Ко мне? – спросил Илья и взял ее за руку.

Инге вспомнилась его квартира и сразу следом – секс на его кровати, со шпионящим за ними зеркалом и девочкой с сердечком на стене.

– Давай ко мне, – сказала Инга. – Ко мне ближе.

Илья пожал плечами и вызвал такси – свою машину, сказал он, заберет завтра. В такси играло радио «Релакс» и нестерпимо пахло синтетическим покрытием сидений. Илья притянул Ингу к себе, и она уткнулась ему в пальто, от которого пахло приятным одеколоном. Сейчас, когда он просто обнимал ее, не накидываясь с поцелуями, такой спокойный и уверенный, она чувствовала себя почти уютно.

Инга немного опасалась, что это ощущение разрушится, когда они окажутся дома: Илья снова начнет изображать неуемную страсть, и приятный вечер превратится в состязание по актерскому мастерству. Однако опасения оказались излишними – они зашли в квартиру, сняли верхнюю одежду, потом направились на кухню; Инга достала вино и разлила его по бокалам, они чокнулись и выпили. Илья подошел к окну и спросил, не мешает ли Инге дерево – свет же наверняка загораживает. Инга сказала, что не мешает, ощутив тем не менее очередной крошечный укол разочарования. Она была невысокого мнения о людях, неспособных сразу же влюбиться в ее драгоценный каштан. Вот Антон – совсем другое дело, ему он сразу понравился.

Оттого что Илья на этот раз вел себя игриво, но сдержанно, Инга почувствовала себя уверенней. Отставив бокал, она приблизилась и обняла Илью со спины. Он тут же развернулся к ней и стал целовать, наконец спокойно, без ярости. Впрочем, кроме поцелуев, он не делал ничего. Инга отстранилась, взяла из его рук бокал и поставила рядом с собственным. Илья, словно только и ждал, когда ему освободят руки, обнял ее и продолжил целовать – его руки скользили по Ингиной спине, но не забирались под блузку. Инга, чтобы намекнуть ему, что можно действовать решительнее, начала снимать с него пиджак.

Обычно на этом ее работа по раздеванию мужчин заканчивалась. Пиджак, или свитер, или футболку даже не требовалось снимать до конца – нужно было совершить движение, как будто ты пытаешься это сделать, поддеть краешек, а дальше мужчины всегда брали инициативу на себя, раздеваясь сами и раздевая ее. Но не Илья. Он повел плечами, чтобы облегчить Инге задачу, – пиджак соскользнул на пол. Инга ждала, что сейчас он начнет расстегивать ее блузку, но этого не происходило. Илья упоенно ее целовал и шарил руками по спине, но больше не делал ничего. Инга предприняла вторую попытку: расстегнула его ремень. Илья послушно снял ремень и вернулся к поцелуям. Инга опять почувствовала замешательство. Мужчины обычно не вели себя так – они должны были торопливо расставаться с одеждой, попутно срывая одежду с нее. Такой деликатности никто не проявлял, да Инга и не желала ее – она сама предпочитала снисходительно отдаваться мужским порывам.

Через еще одну томительную минуту поцелуев Инга принялась расстегивать пуговицы на себе самостоятельно.

Она раздела Илью до трусов, сняла свою одежду, а потом взяла его за руку и повела к кровати. Илья опять позволял ей руководить, но хотя бы не выглядел таким замороженным, как в прошлый раз. У кровати Инга неожиданно для себя самой толкнула его в грудь, приказывая сесть. Она не поняла, откуда возникло это движение – из злости на Илью за его пассивность или из властного чувства, которое вдруг охватило ее. Илья смотрел на нее снизу вверх с лицом завороженным и смиренным, и это еще больше подстегнуло Ингу. Она показалась себе выше и даже более того – величественнее.

Инга привыкла к восхищенным взглядам мужчин, с которыми спала. Им, видимо, льстил уже сам факт наличия рядом с собой такой очевидной красоты. Оставаясь с ней наедине, они вели себя как восторженные кладоискатели, в чьи руки нежданно свалилось сокровище – вроде бы случайно, но в глубине души каждый из них считал, что, конечно, по праву. Ингу такой расклад совершенно устраивал. Ей нравилось быть объектом, потому что это позволяло, если нужно, сохранить дистанцию, не обременяло ответственностью и не требовало лишних усилий. Что может быть легче, чем светить лицом. Инга делилась своим светом с щедростью.

Но Илья смотрел по-другому: словно это не он заполучил Ингу, а она обладала властью над ним. Инга никогда не хотела меняться ролями, но сейчас, стоя перед ним, вдруг почувствовала опьяняющую вседозволенность. Она неторопливо сняла с себя белье. Илья следил за ее движениями как загипнотизированный. Инге казалось, что у нее кожа светится в темноте, – с такой неимоверной силой от нее исходило ощущение своего превосходства. Она еще раз толкнула Илью – он безропотно вытянулся на кровати – и села на него сверху.

На этот раз Илья негромко стонал, зато Инга молчала. Она привыкла подыгрывать, но сейчас покорность Ильи пробуждала в ней что-то темное, неизведанное. Ей хотелось быть грубой, хотелось наказывать его за саму эту покорность – не потому что она ей не нравилась, а потому что она как будто требовала жестокости. Инга даже не знала, что способна на такое. Она никогда не получала удовольствия от унижений, но унизить Илью ей хотелось – за то, что он был таким слабым, за то, что строил из себя на работе, за то, что заставлял ее переживать и мучиться, за его нос картошкой и волосы в геле.

Илья застонал громче, а потом обессиленно замер. Инга тут же слезла с него и, рывком притянув его руку, положила ее себе между ног. Илья, до этого пренебрегавший продолжением, на этот раз послушно делал все, что ему велели.

Потом Инга лежала с закрытыми глазами, а Илья водил пальцами по ее груди. Инге было хорошо, но при этом немного неловко. Опьянение проходило. Ее решительность, которая только что далась так естественно, вдруг стала казаться чем-то неприличным. Теперь Инга чувствовала смущение и не желала открывать глаза.

– Ты поразительная, – выдохнул Илья ей в ухо и куснул мочку.

Инга уже вернулась в свое обычное подыгрывающее состояние, поэтому улыбнулась, словно ей было приятно. На самом деле ей стало противно: на нее только что нашло помутнение, но вот оно закончилось, и она вернулась в себя, а Илья, оказывается, никакого помутнения не переживал и происходящему не удивлялся. От контраста между их впечатлениями Инга чувствовала стыд.

Она незаметно поглядела на Илью из-под ресниц. Выражение лица у него было совершенно растроганное. Оно не очень-то вязалось с их недавним сексом. Инга замечала, что мужчины после бывали или самодовольными, или заботливыми, или равнодушными – обычно это зависело от стадии отношений, но с таким умилением на нее никогда не смотрели. Инга перекатилась набок и уткнулась в Илью, чтобы не видеть его лица. Он продолжал ее обнимать, но вскоре по тому, как отяжелела его рука, Инга поняла, что он спит.

Инга села на кровати. Волосы Ильи примялись, и на макушке просвечивал пробор, который еще немного, и можно было бы назвать лысиной. Губы красивые, но до чего же маленький рот. И что за дурацкий нос все-таки. В который раз Инга поразилась тому, что, когда Илья был в очках, нос не бросался в глаза, но сейчас она будто спотыкалась об него. Инга вспомнила своего бывшего, Кирилла. Его нельзя было назвать красавцем, но на его лице была написана такая явственная мужественность, что Инга таяла. Потом подумала про Антона. Он был полной противоположностью Кирилла: тонкий, легкий, с улыбкой дерзкой, как у подростка. Мысль об Антоне второй раз за вечер оказалась неожиданно болезненной, и Инга тут же ее отогнала, снова сосредоточившись на Илье. Его рука лежала на подушке. Кисть была очень маленькой, и пальцы – короткими.

Инга отвернулась. Она подумала, что никогда бы не стала рисовать Илью. Она всех мерила этим критерием: рисование означало пристально рассматривать человека и любить каждую его часть. Если что-то в облике царапало ей взгляд, то от долгого выписывания этой детали она могла развить к ней чуть ли не ненависть. Илья с его носом и руками точно не имел бы шансов против нее устоять.

Вздохнув, Инга встала и тихо прошла на кухню. Там она допила вино из своего бокала, а потом, подумав, и из бокала Ильи.



– То есть он что, вообще к тебе не прикасался? – спросил Максим, глядя не на Ингу, а на свирепую маску то ли свиньи, то ли быка под стеклом, с короной из черепов.

– Нет, прикасался, – ответила Инга, тоже разглядывая маску. – Но без инициативы, понимаешь? Инициативу все время приходилось мне проявлять.

Накануне Инга и Максим договорились встретиться, но когда они привычно стали выбирать бар на завтрашний вечер, Инга неожиданно для себя вдруг воспротивилась и сказала, что такими темпами они скоро окончательно сопьются, поэтому перед баром им нужно хотя бы для разнообразия культурно просветиться. Максим на это резонно заметил, что культурное просвещение перед явно никак не скажется на выпивании после, поэтому нависшей над ними тени алкоголизма все равно не избежать, но он тоже не прочь оживить программу. Инга предложила музей, Максим сказал, что от картин его тошнит и он согласен разве что на музей древностей. Теперь вот уже час они бродили по музею Востока. Было четыре, раньше пяти отправляться в бар казалось безнравственно, хотя Инга подозревала, что к этому времени просвещение полезет у нее из ушей.

Несмотря на выходной день, в музее было пустынно. В этом зале Инга и Максим были единственными посетителями и бродили между стеллажами под неприветливым взглядом смотрительницы. От того, как пристально она за ними наблюдает, Инге казалось, что настоящие экспонаты здесь не маски и вазы, а они с Максимом.

– А что плохого в инициативе? – спросил Максим, переходя к следующему шкафу. Там на безголовом манекене с расставленными в сторону руками (что, по мнению Инги, придавало ему тревожное сходство с распятием) была выставлена какая-то национальная одежда с очень широкими рукавами.

– Ничего плохого, – отозвалась Инга, продолжая думать про распятие. – Но, во-первых, мне это как-то непривычно. Во-вторых, он совершенно не похож на человека, которому должно такое нравиться. В обычной жизни он, ну знаешь, такой нахальный, бесцеремонный. А в постели как овечка.

– По-моему, это классика.

– Но я не хочу так! Мужик должен беспокоиться о моем удовольствии, а не наоборот.

– Ну скажи ему: дорогой, а ты не хочешь поработать?

Инга вздохнула. Они добрались до конца зала и перешли в следующий.

– Я вообще пока стесняюсь с ним говорить, – наконец призналась Инга.

– Почему?

– Не понимаю, чего от него ожидать. Каждый раз, когда я настраиваюсь на определенную реакцию, он делает что-то совсем другое.

– Зато не скучно, – заметил Максим. – Посмотри, какая уродливая обезьяна.

Инга скользнула взглядом по фигурке обезьяны, но не заинтересовалась.

– Мне нравятся более традиционные отношения, – пробормотала она.