Мы замолчали. Я вспомнила лицо Люси, освещенное пламенем спички в ладонях другой женщины. Я знала, что именно звучало тогда в ее словах. Мне был хорошо знаком язык нежности, и я могла различить, в чьем голосе есть любовь, а в чьем — нет.

— Как картиночка? Достойна пера?.. Мчимся дальше, старик, время у меня хоть и спрессованное, да казенное…

И сразу случился летний день, и плюс тридцать по шкале Цельсия, и не сочно-зеленая, а какая-то желтоватая, будто выгоревшая трава, и грязно-белая церковь Вознесения в селе Коломенском, похожая на многоступенчатую ракету на старте, которую рисовал гениальной старческой рукой калужский мечтатель и прожектер Константин Циолковский.

— Все же где ты была, когда кто-то пробрался в ТИК? — настаивала я. — Или правильнее будет спросить — с кем?

— Правда, похоже на ракету? — спросила Оля. Она сидела на траве, поджав ноги в аккуратных белых тапочках и белых носочках с голубой каемочкой, обхватив их руками — ноги, естественно, а не носки, — и положив на колени острый подбородок. Внизу, под обрывом, текла узкая и грязноватая здесь Москва-река, на противоположном пологом берегу ее широко, как в известной песне, раскинулись поля, а еще подальше теснились низкие домишки не то деревеньки, не то дачного поселка.

— Похоже, — согласился Алексей.

— Я ведь не спрашиваю тебя, с кем ты.

Он на траве не сидел, боясь испачкать белые, бритвенно отглаженные брюки, которые одолжил ему на день сокурсник и сокоечник Сашка Тарасов, поэт-романтик, безнадежно в Олю влюбленный. Алексею она тоже нравилась, хотя и не очень, но зато все знали, что ей очень нравится Алексей, и благородный Тарасов сидел сейчас без штанов в их комнате-пенале на Маросейке и одиноко страдал.

— Знаешь, что Сашка сочинил? — спросил Алексей, осторожным журавлем вышагивая вокруг маленькой Оли. «Еще одна ушла, оставив след багровый, на темном небе красной лентой след. Что ждет ее за чернотой покрова? Чужой звезды неверный белый свет? Чужих миров пространства голубые? Чужих небес прозрачные глубины?» Ну как?

— Ты бы спросила, если бы это могло вытащить меня из беды.

— Хорошие стихи, — неуверенно сказала Оля. — Только вот рифма — «голубые — глубины»… Как-то не очень, тебе не кажется?

— Моя личная жизнь здесь ни при чем, — упрямо заявила она.

— Рифма завтрашнего дня, — уверенно заявил Алексей, все про все знающий. — Хотя стихи и вправду мура. Налицо — полная оторванность от реальной жизни. Чужие миры, чужие небеса… Идеализм. У нас в своих небесах дел невпроворот. Смотри, — он задрал голову. В белесом, даже облачком не замутненном небе возник крохотный самолетик, лихой и нахальный летун, насилуя мотор, полез наверх, в вышину, заложил крутую петлю Нестерова, как с горки, скатился с нее и умчался за лес — в сторону села Дьякова. — Вот о чем писать надо, — и пропел приятным баритоном: — Все выше, и выше, и выше… — оборвал себя, воскликнул, рисуясь: — Ах, жалко, что я в свое время в Осоавиахим не двинул. Летал бы сейчас, крутил бы всякие иммельманы, а ты бы смотрела.

— Ты и так талантливый, — осторожно сказала Оля.

— Мне кажется, ты боишься не вторжения в твою личную жизнь, а неприятия с моей стороны, — сказала я.

— А вот этого не надо, ярлыков не надо, — строго заметил Алексей, хотя, может, и чересчур строго. — Кто талантливый — время рассудит. Во всяком случае, я о чужих мирах не пишу и Сашке не советую.

— Но ведь можно и помечтать…

— Не знаю, о чем ты.

— Мечта должна быть реальной. Помнишь у Маяковского: весомо, грубо, зримо.

— Грубо-то зачем?

— Я видела тебя однажды ночью в зоне отдыха. С подругой.

— Грубо не значит хамство. Грубо — в том смысле, чтоб не церемониться с теми, кто нам мешает.

— С Сашкой, что ли? — засмеялась Оля.

— Сашка — свой в доску, только жуткий путаник. В голове у него вместо мозгов каша «геркулес».

— Я есть хочу, — невпопад сказала Оля.

Она отвернулась.

— Ага, — согласился Алексей. — У меня есть рубль.

— А у меня два, — радостно сообщила Оля.

— Значит, ты за мной еще и шпионишь. — Ее голос задрожал. — Вот только не читай мне проповедей и не говори, что я живу во грехе, — я в такое не верю.

— Тогда живем! — завопил Алексей, схватил Олю за руку, и они побежали по склону к церкви-ракете, уменьшались, уменьшались, вот уже и скрылись совсем.

— Ну что, остаешься? — спросил невидимый черт. Душа Алексея Ивановича, еще полная умиления и сладких предчувствий, неслась невесть где, в надзвездном, быть может, мире.

— Люси, я не осуждаю тебя, — заверила я, хотя отчасти это было так. — Просто помоги мне понять.

— Остаюсь? — спросила она, душа то есть. — Не знаю, попробовать разве?

— Некогда пробовать, мчим дальше. Только сначала — перебивка, ретроспекция, кусочек бобслея, как выражаются умные товарищи из кино.

— Значит, ты все-таки считаешь, что со мной что-то не так, раз тебе надо что-то понимать. Иначе ты бы приняла меня такой, какая я есть, без раздумий.



И снова был ринг.

— Твоя подруга сможет дать показания о том, где ты была в три часа ночи вторника? — спросила я.

Алексей мягко передвигался, боком, боком, держал левую руку впереди, тревожил ею тугие перчатки Пашки, а Пашка все мельтешил, все пытался поднырнуть под его руку, провести серию по корпусу, даже войти в клинч.

— Нет, — ответила она.

Вот он качнулся влево, чуть присел, выбросил свою левую, целясь противнику в грудь, но Алексей разгадал маневр, отстранился на какой-то сантиметр, и Пашкина рука ткнула пустоту, он на мгновенье расслабился, открыл лицо. Алексей — автомат, а не человек! — поймал момент и бросил правую вперед, достал Пашкин подбородок. Голова Пашки дернулась от удара, но он устоял, оловянный солдатик, снова ушел в глухую защиту, а судьи вокруг ринга наверняка все заметили, наверняка записали в своих карточках полновесное очко Алексею.

— Ясно, — только и сказала я. Приняв ее ответ, я приняла и то, что девочки, которую я когда-то знала, больше нет. Эта Люси была мне совершенно незнакома, и мне оставалось только гадать, что же я сделала не так.

— Стоп! — сказал черт. — Конец перебивки.

Томительно тянулось время.

И внезапно материализовалась знакомая институтская аудитория, небольшая комната со сдвинутыми к стене столами, за одиноким длинным столом посреди — комсомольское бюро в полном составе. Алексей, Оля, Нина Парфенова, Давид Любицкий, ну и, конечно, строгий секретарь Владик Семенов, драматург и очеркист, гордость института, его статьи печатались в «Комсомолке», его пьесу в трех мощных актах поставил МХАТ, и ее много хвалили в центральной прессе.

Впрочем, Алексей тоже был гордостью института, поскольку опубликовал уже пять или шесть рассказов, а первая повесть его яростно обсуждалась на семинаре, без критики, ясное дело, не обошлось, но начхать ему было на критику, поскольку повесть взял «Новый мир» и собирался вот-вот напечатать.

— Какие у тебя планы на ближайшее время? — спросила она.

А Сашка Тарасов, который сидел на стуле перед этим грозным синклитом, никакой гордостью не был, писал стихи километрами, а печатался мало, все его, безыдейного, на интимную лирику тянуло, на вредную «есенинщину». А сейчас и вообще такое открылось!..

— Все члены бюро знают суть дела? — спросил строгий Семенов.

— Все, — сказала Нина Парфенова, — давай обсуждать, чего резину тянуть.

— На мне дело в Северной Каролине. По-видимому, времени там придется провести немало, — откликнулась я.

Но строгий Семенов не терпел анархии, все в этой жизни делал последовательно, по плану.

— Скажи, Тарасов, членам бюро, откуда ты родом?

— А как же здешний офис?

— Как будто ты не знаешь, — ощетинился Сашка.

— Я вопрос задал, — стальным тоном сказал Семенов.

— Со всем разбирается Филдинг. Утром у меня, кажется, судебное слушание. Надо, кстати, позвонить Роуз, уточнить время.

— Ну, из-под Твери.

— Что за дело?

— Не «ну», а «из-под Твери». А кем был твой отец?

— Убийство.

— Да знаешь ты!

— Это и так понятно. Можно мне с тобой?

— Слушай, Тарасов, не занимайся волокитой, отвечай, когда спрашивают, — вмешался Давка Любицкий, который тоже гордостью не был, но был зато большим общественником, что само по себе звучит гордо.

— Если хочешь.

— Регентом он служил, в церкви, — отчаянно, с надрывом, закричал Сашка.

— Но ведь не попом же, а регентом. Голос у него, как у Шаляпина, пел он, пел, понимаете?

— Шаляпин, между прочим, эмигрант, — заметила Нина.

— Или, может, в университет вернуться?

— Я к примеру, — успокаиваясь, объяснил Сашка.

— И что ты там будешь делать? — спросила я.

— Научись выбирать примеры, — сказал Давка. — Но, замечу, Шаляпин в церковь не пошел.

Она с испугом посмотрела на меня:

— Шаляпин учился петь, а моему отцу не на что было учиться. Он шестой сын в семье. В бедняцкой, между прочим.

— Не знаю. И на чем туда добраться, тоже не знаю.

— Мы что, Шаляпина обсуждаем? — вроде бы в никуда, незаинтересованно спросил Алексей.

— Можешь взять мою машину, пока она мне не нужна. Или отправляйся до конца семестра в Майами, а потом поедешь в университет.

— Нет, конечно, — Семенов был абсолютно серьезен. — Шаляпин тут ни при чем. Более того, твоего отца, Тарасов, мы тоже обсуждать не собираемся. Нас интересует странное поведение комсомольца Тарасова.

Она одним глотком допила оставшееся пиво и поднялась на ноги. В глазах у нее снова блестели слезы.

— Дети не отвечают за грехи родителей, — тихо сказала молчавшая до сих пор Оля.

— Ну же, тетя Кей, признайся. Ты ведь считаешь, что это и вправду я, разве нет?

— Верно, — согласился секретарь. — Но комсомолец не имеет права на ложь. Что ты написал в анкете, Тарасов? Что ты написал про отца? Что он был крестьянином?

— Люси, — честно ответила я, — я не знаю, что мне думать. Ты говоришь одно, а факты говорят прямо противоположное.

— Я имел в виду вообще сословие.

— Я бы в тебе ни за что не усомнилась. — По ее взгляду было видно, что я разбила ей сердце.

— Во-первых, революция отменила сословия, во-вторых, он был церковнослужителем. Да, дети не отвечают за грехи отцов, и если б ты, Тарасов, написал правду, мы бы сейчас не сидели здесь…

— Знаешь, оставайся у меня до Нового года, — только и сказала я.

— И я бы тоже, — не без горечи перебил Сашка. — Черта с два меня приняли б в институт…

— Значит, ты сознательно пошел на обман?.. Грустно, Тарасов. Грустно, что комсомол узнает правду о своем товарище из третьих рук.

— Из чьих? — спросила Оля.

— Письмо было без подписи, но мы все проверили. Да и сам Тарасов, как видите, не отрицает… Я думаю, Нина права: нечего резину тянуть. Предлагаю исключить Тарасова из комсомола. Какие будут мнения?

— Я за, — сказал Любицкий.

— Я тоже, — подтвердила Нина.

— Может, лучше выговор? — робко вставила Оля. — С занесением…

— Мягкотело мыслишь, Панова, — сказал Любицкий.

— А ты безграмотен, — вспыхнула Оля. — Мягкотело мыслить нельзя.

11

— Мы на бюро, а не на семинаре по языку, — одернул их строгий Семенов.

— Панова воздерживается, так и запишем. А ты, Алексей, почему молчишь? Ты, кажется, жил вместе с Тарасовым. Он говорил тебе об отце?

На скамье подсудимых сидел член наркобанды из северного Ричмонда: темно-синий двубортный костюм, шелковый итальянский галстук завязан идеальным виндзорским узлом, белоснежная рубашка накрахмалена до хруста, лицо чисто выбрито, серьга из уха убрана. Тод Колдуэлл приодел своего подзащитного, поскольку хорошо знал, как сложно присяжным сопротивляться внешнему впечатлению. Я тоже разделяла это убеждение, почему и приобщила к уликам как можно больше цветных фотографий со вскрытия жертвы. Думаю, излишне говорить, что разъезжавший на красном «феррари» Колдуэлл меня недолюбливал.

— Нет, — чуть помедлив, сказал Алексей, — он мне ничего не говорил об отце.

— Твое мнение?

— Скажите, миссис Скарпетта, — разливался он соловьем на заседании суда, проходившем холодным осенним днем, — действительно ли под воздействием кокаина люди становятся крайне агрессивными и даже проявляют нечеловеческую силу?

— Мое? — Алексей взглянул на Олю: в ее глазах явственно читалась какая-то просьба, но Алексей не понял, какая: он не умел читать по глазам.

— Кокаин, без сомнения, может вызывать возбуждение и галлюцинаторный бред. — Свои ответы я по-прежнему адресовала присяжным. — То, что вы называете «нечеловеческой силой», также часто связывают с эффектом от употребления кокаина или фенциклидина — лошадиного транквилизатора.

— Как большинство: исключить.

— А в крови потерпевшего обнаружен как кокаин, так и бензойлекгонин, — продолжал Колдуэлл как ни в чем не бывало. Можно было подумать, будто я подтвердила его слова.

— Ну, здесь ты, конечно, не останешься, — сказал черт.

— Да, именно так.

И погас свет, и снова вспыхнул.

— Миссис Скарпетта, не могли бы вы разъяснить присяжным, что это означает?

Алексей, сдвинув локти и прикрыв перчатками лицо, передвигался вдоль канатов. Пашка не пускал его, Пашка бил непрерывно, с отчаянной яростью, и хотя удары приходились в перчатки, они были достаточно, тяжелы. Дыхалка у него лучше, твердо помнил Алексей. Но ведь не двужильный же он, выдохнется когда-нибудь — работает, как паровой молот, лупит и лупит. Да только зря, впустую. Алексей прочно держал защиту, а сам пас противника, все улучал момент для прицельного апперкота.

— Для начала я хотела бы разъяснить уважаемой коллегии, что я являюсь доктором медицины, а также имею научную степень по правоведению. Как вы уже упоминали, мистер Колдуэлл, моя специальность — патологоанатом, конкретно — судебный патологоанатом. В соответствии со всем вышесказанным я предпочла бы, чтобы ко мне обращались «доктор Скарпетта», а не «миссис Скарпетта».

— Леха, работай! — заорал кто-то из зала. Алексей, услыхав крики, невольно расслабился и тут же пропустил крепкий удар по корпусу. Пашка прижимал его в угол, рассчитывая войти в ближний бой, но Алексей, обозлившись на себя, сильно ударил правой раз, другой — пусть тоже в перчатки, но все-таки заставил Пашку на мгновенье уйти в глухую защиту, а сам ужом скользнул мимо, вырвался в центр ринга, на оперативный простор. Здесь он себя куда свободнее чувствовал, здесь он — со своими-то рычагами — имел чистое преимущество в маневре. И тут же использовал его, словив Пашку на развороте двумя прямыми в голову. Так держать, Леха!

— Хорошо, мэм.

И в это время раздался гонг. Первый раунд закончился.



— Вас не затруднит повторить вопрос?

Минута передышки не повредит, с облегчением подумала невесомая душа Алексея Ивановича, лавируя, не исключено, в поясе астероидов, ныряя, быть может, в кольцо Сатурна, вырываясь, наконец, в открытый космос.

— Не могли бы вы разъяснить присяжным, что означает присутствие как кокаина, так и, — он бросил взгляд на свои записи, — бензойлекгонина в крови потерпевшего?



— Бензойлекгонин является продуктом метаболизма кокаина. То, что у человека обнаружено и то и другое, означает, что часть принятого кокаина распалась в организме, а часть — еще нет, — ответила я, краем глаза следя за Люси, которая сидела с несчастным видом в дальнем углу зала, наполовину скрытая колонной.

Но никакой передышки черт не позволил, а сразу воссоздал начальственный большой кабинет и некое Лицо за массивным письменным столом. Безбрежный стол этот был покрыт зеленым биллиардным сукном, и Алексей, скромно сидевший около, невольно подумал, что, если приделать лузы, на столе вполне можно гонять шары, играть в «американку» или в «пирамидку». Но так он, Алексей, мог только подумать, а сказать вслух ничего не мог, поскольку на сукне лежала толстая рукопись его предполагаемой книги, а Лицо, уложив пухлую длань на рукопись, стучало по ней пальцами и отечески приговаривало:

— Что указывает на постоянное употребление наркотиков, тем более что на руках у него многочисленные следы инъекций. Таким образом, можно утверждать, что мой подзащитный, встретившись с ним вечером третьего июля, имел дело с жестоким и агрессивным субъектом, находившимся в состоянии крайнего исступления, и вынужден был защищать свою жизнь, — расхаживая по залу, разглагольствовал Колдуэлл. Его принаряженный клиент тем временем пристально смотрел на меня с напряженностью кошки, следящей за мышью, — только что хвостом не подергивал.

— Неплохо, молодой человек, совсем неплохо, и у товарищей такое же мнение. Будем издавать вне всяких планов.

— Спасибо, — вежливо сказал Алексей и скромно отпил крепкого чайку из стакана в подстаканнике, стоявшего не на главном столе, а на второстепенном, маленьком, уткнувшемся в необъятное и темное пузо большого, как теленок в корову.

— Мистер Колдуэлл, — сказала я, — в Джонаса Джонса, потерпевшего, выстрелили шестнадцать раз из тридцатишестизарядного пистолета «интратек» калибра девять миллиметров. Семь выстрелов были произведены сзади, причем три из них, пришедшихся в затылок, — в упор или с очень близкого расстояния. По моему мнению, такой сценарий никак не походит на самооборону. Особенно если учесть, что уровень алкоголя в крови мистера Джонса составлял два и девять десятых промилле, то есть почти втрое превышал максимальный уровень, при котором в штате Виргиния разрешено управление автомобилем. Иными словами, моторные функции потерпевшего и его восприятие действительности были существенно нарушены. Меня, откровенно говоря, удивляет, что он вообще держался на ногах.

— Вам спасибо, — усмехнулось Лицо. — Мы должны работать с теми, кто идет нам на смену… Да, кстати, а кто идет нам на смену?

Колдуэлл развернулся к судье По, которого все называли Вороном. Разборками наркодилеров и стрельбой детей друг по другу в школьном автобусе этот старик был сыт по горло.

— Кто? — спросил Алексей, потому что не знал, как ответить на довольно странный вопрос.

— Ваша честь, — с придыханием заявил адвокат, — я просил бы, чтобы данное замечание миссис Скарпетты было исключено из протокола как основанное на предположениях и призванное спровоцировать негативное отношение к моему клиенту, а кроме того, очевидно находящееся вне ее компетенции.

И в самом деле: кто идет? Он, Алексей, и идет…

— Ну вот что, мистер Колдуэлл, я не могу понять, каким это образом сказанное доктором выходит за пределы ее компетенции, и напоминаю вам, что она вежливо просила вас называть ее так, как полагается — «доктор Скарпетта». Кроме того, ваши кунштюки и фортели начинают действовать мне на нервы…

— Я вас спрашиваю, Алеша, вас. Вы же лучше знаете своих ровесников… Кто еще, по-вашему, сочетает в себе… э-э… дар, как говорится, Божий с идеологической, отметим, и нравственной зрелостью?

Кто еще — это значит: кто, кроме Алексея. А кто кроме?

— Но, ваша честь…

— Не знаю, — пожал плечами Алексей. — Разве что Семенов.

— Факт в том, что доктор Скарпетта выступала на многих моих заседаниях, и уровень ее компетенции мне хорошо известен. — Слова судьи-южанина текли неторопливо, будто теплая тянучка с ложки.

— Семенов — это ясно, — с легким нетерпением согласилось Лицо. — О Семенове речи нет, его новая пьеса выдвинута на премию. Да он не так уж и молод: за тридцать, кажется?.. А из молодых, из молодых?

— Ваша честь…

Алексей напряженно думал: кого назвать?

— Насколько я понимаю, с подобными случаями она имеет дело ежедневно…

— Оля Панова хорошие рассказы пишет.

— Ваша честь…



— Мистер Колдуэлл, — взорвался Ворон, лысая макушка которого вдруг налилась багрянцем, — если вы, черт побери, прервете меня еще хоть раз, я обвиню вас в неуважении к суду и засажу на несколько дней в городскую тюрьму! Ясно вам?!

Невесть почему черт оборвал эпизод на полуфразе, не дал договорить, додумать, попасть в «яблочко».

— Да, сэр.



Люси с любопытством выглянула из-за колонны, а присяжные как-то сразу подобрались.

Алексей сидел на табуретке в углу ринга, тренер протирал ему лицо мокрой губкой, выжимал воду в стоящее рядом ведро.

— В протокол будет внесено все, что сказала доктор Скарпетта — слово в слово, — подытожил судья.

— Раскрываешься, парень, — сердито говорил тренер, — даешь бить. Не уходи с центра, не позволяй прижимать себя к канатам. Раунд ничейный, но симпатии судей на стороне Талызина: он хоть и впустую, но все-таки работает. А ты выжидаешь, бережешься. Надо наступать. Щупай его левой, заставь самого раскрыться, навяжи свою тактику.

— Больше вопросов нет, — скомканно пробормотал Колдуэлл.

— Я же поймал его пару раз, — обиженно сказал Алексей.

Судья ударом молотка закрыл заседание, разбудив пожилую женщину в заднем ряду, лицо которой было скрыто под черной соломенной шляпой. Та почти все время мирно проспала. Встрепенувшись, она выпрямилась и выпалила: «Кто там?» Опомнившись, она сообразила, где находится, и залилась слезами.

— Мало, — рявкнул тренер. — Иди в атаку, бей первым. Он не выдержит, сорвется, начнет молотить, тут ты его и уложишь. У него дыхалка лучше, а у тебя удар правой…

— Мама, мама, все в порядке, — успокаивала ее женщина помоложе.

Гонг!

— В атаку! — тренер нырнул за канаты.



И Алексей вновь очутился возле стола-коровы.

На этой ноте судья объявил перерыв.

— Панова… — Лицо чуть заметно поморщилось. — Хорошие рассказы — этого, Алеша, мало. Хорошие рассказы нынче пишут многие. Спросите у моих работников: у них от рукописей шкафы ломятся. Если так и дальше пойдет, через полвека у нас каждый третий в литературу подастся. А Союз писателей, как известно, не резиновый… Нет, я интересуюсь по большому счету.

Прежде чем уехать из центра, в четверть второго я заглянула в Мэдисон-билдинг, где располагалась администрация штата. Там меня интересовало отделение регистрации актов гражданского состояния, возглавляла которое моя давнишняя приятельница. Ни один человек на территории Виргинии не считался официально родившимся или умершим без подписи Глории Лавинг. Она же, хоть и была так же неразрывно связана с этим краем, как виргинский табак, знала всех своих коллег в каждом штате. На протяжении многих лет именно к Глории я обращалась, устанавливая, существовал ли на свете тот или иной человек, женился ли он, разводился и не был ли усыновлен.

Что ж, Лицо само подсказывало ответ.

В отделении мне сказали, что Глория спустилась в кафетерий. Она в одиночестве сидела за столиком с ванильным йогуртом и фруктовым коктейлем в пластиковом стаканчике, погруженная в чтение объемистого детектива в мягком переплете — бестселлера в списках «Нью-Йорк таймс», судя по обложке.

— Если по большому — никого, — твердо заявил Алексей.

— Из-за такого обеда, по-моему, и беспокоиться не стоило, — сказала я, придвигая стул.

— Жаль, — сказало Лицо, но никакой жалости в его голосе почему-то не ощущалось. — А что вы думаете насчет Любицкого?

Она подняла на меня глаза, и недоумение на ее лице тут же сменилось радостью.

— Не писатель. Администратор, организатор — это да. Это он может.

— Боже правый! Господи, Кей, что ты здесь делаешь?

— Толковые администраторы — народ полезный. Я вот тоже администратор, — легко засмеялось Лицо. — В литературу не рвусь, но литература без меня… — он развел руками, не договорив. — Похоже, вы разбираетесь в людях, Алеша, это отрадно. Вашу книгу мы издадим быстро, но почивать на лаврах не советую. Какие у вас замыслы?

— Я вообще-то работаю через дорогу, если ты забыла.

— Все пока в чернильнице, — на всякий случай расплывчато ответил Алексей.

Она счастливо рассмеялась.

— Нам нужна крепкая повесть о металлургах. А лучше бы — роман. Махните-ка на Урал, Алеша, на передний край. Поваритесь там, поживите настоящей жизнью, а потом уж — к чернильнице. Идет?

— Заказать тебе кофе, дорогая? Ты что-то устало выглядишь.

— А как вы думаете, я справлюсь? — вопрос был снайперски точен, потому что Лицо немедленно расплылось в доброй улыбке.

Фамилия Глории Лавинг[7] определила ее характер с самого рождения, а повзрослев, моя приятельница стала соответствовать ей полностью. Эта крупная добродушная женщина около пятидесяти крайне бережно относилась к любому документу, попадавшему к ней на стол. Свидетельства о смерти и рождении значили для нее гораздо больше, чем просто бумажки с кодовыми обозначениями, — ради любого из них она не задумываясь созвала бы или распустила Генеральную Ассамблею штата, а если понадобилось бы, не оставила бы от нее камня на камне.

— Справитесь, справитесь. Кому, как не вам, подымать большие пласты? А за нами, администраторами; дело не станет, мы вам зеленую улицу откроем. В добрый путь, Алеша, командировку я вам уже подписал. Заранее, на месяц. Верил, что согласитесь, и вы меня не подвели.

— Нет, кофе не надо, спасибо, — поблагодарила я.



— Я, между прочим, слышала, что ты там уже не работаешь.

— Не подвел? — спросил черт откуда-то из-за Юпитера.

— Мне нравится, как все отправляют меня в отставку, стоит пару недель не появиться в офисе. Я теперь консультирую ФБР и постоянно в разъездах.

Алексей Иванович не ответил. Душе его было зябко в дальних космических просторах, пустовато и одиноко. Мимо пронеслась ракета, похожая на церковь Вознесения в Коломенском. Душа рванулась было следом, но где там — ракета удалялась в пустоту с субсветовой скоростью.

— Надо думать, в разъездах по Северной Каролине, судя по тому, о чем говорят в новостях. О деле малышки Стайнер сообщали даже в вечерних выпусках на Си-би-эс и Си-эн-эн. Господи, как же здесь холодно.



А на ринге дела шли вполне прилично.

Я окинула взглядом зал кафетерия, немногочисленные посетители которого в застегнутых до подбородка куртках и кофтах буквально тряслись от холода, сгорбившись над своими подносами.

Алексей внял советам тренера, не давал Пашке продохнуть. Держал его на дистанции, гонял левой, а Пашка злился и терял бдительность: Алексей уже провел отличную серию по корпусу, два точных прямых в голову и в общем-то совсем не устал. А Пашка, напротив, сопел, как паровоз, — вот вам и хваленая дыхалка!

— В целях энергосбережения все термостаты поставили на шестнадцать градусов — ну разве не смешно? — продолжала Глория. — У нас же здесь отопление от медицинского колледжа — паровое! — и ни единого ватта электричества мы этим не сэкономим.

Перемещаясь по рингу, Алексей уловил летучую реплику, которую бросил Пашке его тренер:

— По-моему, тут даже холоднее шестнадцати градусов, — заметила я.

— Береги бровь!

— В кафетерии сейчас двенадцать — практически столько же, сколько на улице.

Выходит, у Пашки слабые брови?.. Алексей не знал об этом.

— Стоит перейти через улицу, и мой офис в твоем полном распоряжении, — с лукавой улыбкой предложила я.

— Махнем на Урал? — поинтересовался неугомонный черт, который, в отличие от души Алексея Ивановича, превосходно чувствовал себя в безвоздушном пространстве, хотя и оставался невидимым. — Или пропустим месяц? Чего там интересного: железки всякие, холодрыга, сортир на дворе.

— Да уж, у вас там атмосфера теплая, что и говорить. Так в чем дело, Кей?

— А люди? — попробовала сопротивляться бессмертная душа.

— Мне надо разузнать о смерти младенца в Калифорнии — около двенадцати лет назад, предположительно в результате СВДС. Имя ребенка — Мэри-Джо Стайнер, родители — Дениза и Чарльз.

— Люди везде одинаковы. И потом: ты же о них написал, чего зря повторяться. А я тебе других людей покажу, верных товарищей по оружию, по перу то есть…

Глория, конечно, сразу же уловила связь, но, как истинный профессионал, ничего расспрашивать не стала.



— Девичью фамилию матери ты не знаешь?

Верные товарищи по оружию сидели в прохладном зале ресторана «Савой», пили белое сухое вино «Цинандали» и вкушали толстых карпов, поджаренных в свежей сметанке, мясистых рыбонек, хрустящих и костистых. Иные карпы, еще не ведавшие савойских сковородок, лениво плавали в бассейне посреди зала, тыкались носами в стенки, а спорые официанты ловили их сачками и волокли в кухню.

— Нет.

Алексей рыбу есть не умел, мучился с костями, боялся их, осторожно ковырял карпа вилкой, портил еду.

— А где именно в Калифорнии?

— Как на Урале? — спросил его лауреат Семенов.

— Тоже не знаю, — ответила я.

— Жизнь, — Алексей был солидно лаконичен. — Мы здесь плаваем в садке, как эти карпы, — он кивнул на бассейн, — а там люди дело делают.

— Установить никак нельзя? Чем больше исходной информации, тем лучше.

— Позавидовал? — Любицкий отпил из бокала вина, промокнул пухлые губы крахмальной салфеткой. — Что ж не остался? Возглавил бы тамошнюю писательскую организацию.

— Пока предпочтительней ограничиться этими данными. Если не получится, тогда посмотрим, что можно уточнить.

— Он здесь нужнее, — веско сказал Семенов.

— Говоришь, предположительно СВДС? То есть причина смерти могла быть и иной? Мне нужно знать — на случай если она проходила под другим кодом.

— Мы нужнее там, где лучше кормят, — засмеялся Давка.

— Меня смущает то, что девочка умерла в возрасте около года. Ты же знаешь, что пиковый период смертности от синдрома — от трех до четырех месяцев после рождения. У детей старше полугода он практически не наблюдается, а после года речь почти всегда идет о какой-то другой разновидности скоропостижной смерти. Так что причина вполне могла быть закодирована как-то иначе.

— Циник ты, Любицкий, — сказал Алексей, беззлобно, впрочем.

Она поболтала в чашке пакетиком чая.

— На том стоим. А тебе, я смотрю, карпушка не по вкусу? Извини, омаров не завезли, устриц тоже.

— Случись это в Айдахо, я бы просто позвонила Джейн, она бы быстренько просмотрела записи по коду СВДС и дала бы ответ через каких-то полторы минуты. А в Калифорнии как-никак тридцать два миллиона человек — один из самых трудных штатов. Придется, наверное, повозиться. Давай-ка я провожу тебя до выхода — хоть немного ноги разомну.

— Мне по вкусу жареная картошка с салом. Едал?

— Твой калифорнийский коллега сидит в Сакраменто? — спросила я, пока мы проходили через унылый коридор, полный посетителей, добивавшихся различных социальных благ.

— Были времена. Отвык, знаешь… А ты что, гонорар за роман решил на картошку бухнуть? Не много ль корнеплодов получится?

— Да. Как только поднимусь к себе, сразу ему позвоню.

— Я его еще не написал, роман.

— Значит, с ним ты тоже знакома?

— Напишешь, куда денешься. Общественность ждет не дождется.

— Конечно. — Она рассмеялась. — Нас ведь всего пятьдесят. С кем нам еще разговаривать, как не друг с другом?

— Это ты общественность?

— Он ее полномочный представитель, — строгий Семенов позволил себе улыбнуться. — В большие люди спешит не сворачивая. Издатель!

Вечером я вытащила Люси в «Ла Пти Франс», где мы сдались на милость шефа Поля, и тот приговорил нас к неторопливому ужину в виде кебаба из ягненка во фруктовом маринаде и бутылки «Шато Грюо Лароз» урожая 1986 года. Десерта мы дожидаться не стали — я пообещала Люси по возвращении домой достать из морозилки крема ди чоколатта элетта — роскошный шоколадный мусс с фисташками и марсалой, который хранился у меня для подобных непредвиденных случаев.

— Не преувеличивай, Владик. Вы — творцы, а мы — всего лишь администраторы, следим, чтоб творческий процесс не заглох.

Впрочем, сначала мы отправились в Шокко-Ботом, район дорогих ресторанов и бутиков, куда мне одной и в голову не пришло бы пойти. Мы гуляли под фонарями по булыжной мостовой, совсем рядом текла река, на почти черном, в синеву, небе густо высыпали звезды. Я подумала о Бентоне, а затем — но по совершенно другой причине — о Марино.

— Что-то подобное я уже слышал, — сказал Алексей.

— Тетя Кей, — сказала Люси в кафе, куда мы зашли выпить капуччино, — мне надо нанять адвоката.

— Может быть, может быть, на оригинальность не претендую. Да, о процессе. Оля Панова рукопись в издательство принесла: рассказы, повестушка какая-то… Возьми, глянь. Шеф с твоим мнением считается…

— Для чего? — спросила я, хотя знала ответ.

— Нет времени, — быстро ответил Алексей. — С романом надо кончать, сроки поджимают.

— Даже если ФБР не удастся доказать, что я совершила то, в чем меня обвиняют, они ведь все равно меня теперь ни за что на работу не возьмут. — В ее ровном голосе слышалось страдание.



— И чего же ты хочешь?

И кошкой по рингу, бросая тело то вправо, то влево, завлекая противника, ведя его за собой, пробивая точными ударами его защиту, но пока не сильными, не мертвыми, и все не упуская из поля зрения белесые редкие Пашкины брови, которые тот явно бдительно охранял…

— Мне нужен кто-нибудь по-настоящему пробивной.



— Ладно, будет тебе «пробивной», — пообещала я.

— Что ты привязался к этому бою? — раздраженно спросила душа Алексея Ивановича. — Не лучший он вовсе в моей спортивной биографии, были и поинтереснее.



— Не исключаю, не исключаю, — согласился черт. — Но мне он нравится, я в нем вижу некий сюжет. Коли умел бы, рассказ сочинил, а то и повесть. Но Бог талантом обидел, с Богом у меня, ты знаешь, отношения напряженные.

В понедельник вместо запланированного возвращения в Северную Каролину я вылетела в Вашингтон. У меня имелись кое-какие дела в штаб-квартире ФБР, но в первую очередь нужно было повидаться со старым другом.



С сенатором Фрэнком Лордом мы ходили в одну и ту же католическую школу в Майами, хотя и в разное время — он был намного старше. Потом, когда я работала в отделении судебно-медицинской экспертизы округа, а он занимал пост окружного прокурора, между нами установились дружеские отношения. К тому времени как он стал губернатором, а затем членом конгресса, я уже давно покинула город моего детства, и наше сотрудничество возобновилось лишь с назначением его главой юридического комитета сената.

Лена вышла в другую комнату — марафет, видать, навести, что-то там у нее в прическе разладилось или с ресницами обнаружился непорядок, — и Семенов с Алексеем остались на время одни.

В свое время Лорд попросил моей консультации в связи с всеобъемлющим законопроектом в области уголовного права. Мне тоже однажды потребовалась помощь сенатора. Люси и не знала, что в высших сферах у нее есть ангел-хранитель. Без его вмешательства она вряд ли получила бы разрешение на работу в академии, которая засчитывалась ей как стажировка. Я просто не знала, как рассказать Фрэнку о случившемся.

— Выпьешь? — спросил Семенов.

В полдень я сидела на роскошной кушетке с атласной обивкой в холле с ярко-красными стенами, персидскими коврами и ослепительно сиявшей хрустальной люстрой. Снаружи, из отделанных мрамором коридоров, доносились голоса, а время от времени в дверь заглядывал случайный турист, надеясь хоть краешком глаза увидеть в обеденном зале сената кого-нибудь из политиков или других знаменитостей.

— Вряд ли, — сказал Алексей.

— Бережешь здоровье? — спросил Семенов.

Точно в назначенное время Лорд энергичным, пружинистым шагом вошел в зал и коротко, немного скованно обнял меня — он был славным, застенчивым человеком, и его всегда смущало публичное проявление чувств.

— Ленка не любит, когда пахнет, — сказал Алексей.

— Я тебя испачкала, — сказала я, стирая помаду с его щеки.

— Идешь на поводу? — спросил Семенов.

— Зря убрала — коллегам будет нечего обсудить.

— Примитивно мыслишь, лауреат, — сказал Алексей. — Записывай афоризм: никогда не будь не приятным тем, кому хочешь нравиться. Особенно в мелочах быта. Тем более что это не требует больших усилий.

— Ну, думаю, у них и без того хватает предметов для обсуждения.