Свое задание Дементьева выполнила. Сказано просто, обыденно. А вот в действительности все обошлось далеко не так просто.
«Ну вот и хорошо…» – произносили они, останавливаясь на плоскогорье Среднего Запада и окидывая взглядом местность. «Ладно, кажется, мы уже достаточно далеко ушли. Пора положить конец этой придури, которая гнала наших предков с места на место. Да и правда, слава тебе Господи, зачем идти дальше, когда можно остановиться здесь и, оглядевшись, убедиться, что земля слева ничуть не лучше, чем справа, и впереди столько же травы, сколько и сзади, и сама эта земля нисколько не отличается от той, по которой мы шли все предшествовавшие двести лет».
И поскольку никто не мог этому возразить, «разумный» Стампер сдержанно кивал головой и, топнув ногой в изношенном сапоге, произносил: «Все. Конец, парни, вот именно здесь, где я стою. Смиритесь и успокойтесь».
К партизанам Маша Дементьева отправилась еще засветло. Обходя немецкие посты, вышла из Ушал и вполне благополучно добралась до опушки леса. А дальше, стараясь держаться подальше от проселка, зашагала по едва приметной тропке, не всякому даже местному жителю известной. И все бы ничего, да быстро сгустившиеся вечерние сумерки лишили ее ориентировки. Очень скоро она почувствовала, что сбилась с тропинки. Но вот при вспышке молнии девушка все же успела разглядеть слева от себя неширокую поляну, ту самую, которую, как запомнилось ей с прошлых походов в партизанский отряд, пересекала исчезнувшая тропинка. Вернувшись на нее, Дементьева повеселела, пошла быстрее.
...Сама не помнит как, но еще до рассвета добралась-таки она до ручья с заболоченной поймой. Здесь, в глубине густого соснового бора, находилась база партизанского отряда. Девушку встретили дозорные, дали ей в провожатые совсем юного паренька, который быстро привел ее к штабу.
И обратите свою неугомонную энергию для достижения целей более ощутимых, чем бродяжничество, более реальных, чем блуждание по земле, таких, например, как бизнес, общественная жизнь, церковь. И они открывали банковские счета, входили в местные органы управления, и даже иногда эти сухопарые, мускулистые люди отращивали животы. На чердаках, в конфетных коробках хранятся фотографии этих людей: облаченные в черные костюмы, уверенные в себе, линия рта сурова и решительна – «…мы прошли достаточно».
Как и прежде, Машу приняли в штабе радушно. Расспросили о дороге и сразу же отвели в землянку командира.
— Ну, выкладывай, Маша, с каким поручением прислала тебя Фруза? — спросил командир отряда Нестеров. — Видно, дело серьезное, если ночью к нам добиралась.
Они восседали в кожаных креслах, упрятав в них свои тела, словно складные ножи, убранные в ножны. Эти прагматики покупали фамильные участки на кладбищах Линкольна и Канзас-Сити, заказывали по почте диваны с подушками темно-бордового цвета для своих гостиных.
Маша подробно изложила просьбу подпольного комитета комсомола.
– Вот это да! Да, сэр. Вот это жизнь. Пора уже, пора.
Внимательно выслушав ее, партизаны недолго посовещались, потом Нестеров сказал:
Но все это лишь до первого необузданного юнца, которому удавалось заставить своего отца выслушать его фантазии.
— Мину мы вам дадим. Ваше предложение одобряем. Так называемый генерал, которого приметил в Оболи Володя Езовитов, как нам стало известно час назад, является особоуполномоченным чиновником Розенберга. Прибыл в Оболь по его специальному заданию, скорее всего, ненадолго. Разведка наша устанавливает цель его визита. Но одно другому не помеха. Даже если он окажется и не генералом, что вполне допустимо, бесспорно, что он отъявленный фашист и душегуб, это нам известно досконально, и он заслуживает самой суровой кары.
Так признайся же – ты сразу понял, что означает этот взгляд.
— Только будьте предельно осторожны, — добавил комиссар отряда Маркиянов, — еще сто раз все обмозгуйте.
Лишь до первого непоседы, который ломающимся голосом умудрялся уговорить своего папу, что им удастся достичь большего, если они продвинутся еще немного на запад. И снова возобновлялось неукротимое движение… Ты же узнал этот взгляд, так в чем же дело?.. Словно звери, подгоняемые засухой, подстегиваемые неутолимой жаждой, гонимые мечтой о таком месте, где вода будет как вино.
По распоряжению командира отряда Нестерова в землянку принесли магнитную мину. Маркиянов сам упаковал ее, а сверху наложил картошку.
И так они шли до тех пор, пока вся семья, весь клан не достиг соленого рубежа Тихого океана.
Пришел начальник штаба Пузиков. Узнав от командира суть дела, он похвально отозвался о комсомольцах, теплые слова высказал и в адрес Дементьевой. Заглянул в торбочку и тут же распорядился принести десятка два яиц и кусок сала.
– Куда дальше?
– Чтоб я знал! Единственное, что я понимаю: эта вода не слишком походит на вино.
— Будем надеяться, что это тебе вместо пропуска сойдет, — улыбаясь пояснил комиссар. — Сунут фашисты свой нос в твою торбочку, увидят яйко, шпек и враз про все забудут. А ты и не жалей. Сама отдай, но не все. Поторгуйся. Скажи, мать с голоду помирает. Поняла?
– Так куда же?
— Поняла, поняла, — согласно закивала головой Маша.
– Не знаю. – И с отчаянием в голосе:– Но куда-нибудь, куда-нибудь еще! – И снова с кривой усмешкой: – Это уж точно, куда-нибудь еще. «Что за проклятие, – произносит Иона про себя, – почему не смириться перед волей Господа?» Он ведь мог предотвратить эти поиски «куда-нибудь».
— Да! Вот еще что! Передай Фрузе, наши разведчики установили, что 318-я абвергруппа Шульце по-прежнему предпринимает меры по обнаружению вашей организации и внедрению в ее ряды провокаторов. Помните и ни на минуту не ослабляйте бдительности.
Теперь-то он знает, что Все это тщета и томление духа. Почему ему не хватило смелости остановить всех, когда на железнодорожной станции он заметил эту дьявольскую усмешку на губах Генри? Ведь он мог всех избавить от хлопот! Но Иона поворачивается к сыну спиной и машет рукой стаду кузин и братьев, идущих рядом с набирающим скорость поездом.
Когда сборы в дорогу были закончены и высказаны напутствия, Маркиянов самолично провел Марию через ручей и болото. Обнял, сказал:
– Думай, Иона. Не будь слишком строг с Мэри Энн и мальчиками. Там суровая земля.
— Будь поосторожнее, дочка! Смотри в оба!
Маша и без того знала, что ей положено глядеть в оба. И, стараясь ступать так, чтоб не слышно было ни шороха, ни треска, двинулась в обратный путь. Заблудиться Дементьева не боялась. Уже рассвело, и она легко находила заветную тропку.
– Не буду, Натан.
Усталость от бессонной ночи все же давала о себе знать. Да и торбочка, довольно-таки увесистая, оттягивала руку.
– Помни, Иона, там, в Орегоне, злые, нехорошие медведи и индейцы, хи-хи-хи!
А когда солнце, проглянувшее сквозь разрывы облаков, скользнуло по верхушкам деревьев. Маша выбралась на опушку. Тут ей надо было пересечь дорогу, где — она знала это — то и дело шныряли гитлеровцы. Осторожно раздвинув ветки кустов, она огляделась по сторонам. На дороге не было ни души. Однако только она сделала первый шаг, как за спиной раздался окрик: «Хальт!»
* * *
– Ну хватит, Луиза.
От неожиданности Дементьева едва не выронила из рук торбочку. Оказывается, не заметила Маша, что тут же, в придорожном кустарнике, расположились двое гитлеровцев с мотоциклом. Один из них, уже немолодой, смотрел на Марию зло, подозрительно. Другой, щупленький, улыбался: видно, доволен был, что девушка испугалась.
Тот, что был постарше, сразу уставился на торбочку, знаком приказал раскрыть ее. Увидев «шпек» и «яйки», радостно ухмыльнулся и тотчас принялся выгребать добычу и складывать ее на сиденье коляски мотоцикла.
– Сразу, как устроитесь, напиши. Мы будем ждать.
Мария, стараясь не выдать своего волнения, следила за каждым движением его толстых, покрытых густыми волосами рук. Копни он чуть поглубже, и его пальцы наткнулись бы на твердый холодный металл. Одно лишь движение могло сейчас погубить ее.
А молодого солдата еда не интересовала. Изобразив из себя ухажера, он попытался обнять девушку. Легонько оттолкнув его, Мария словами и знаками принялась объяснять, что ходила, дескать, в соседнее село к фельдшеру, да на месте его не застала. А фельдшер ей очень нужен. Болеет она, кашель ее мучает. На чахотку похоже.
– Само собой. – И тогда ты еще мог остановиться, если бы тебе хватило мужества. – Мы напишем и всех вас позовем к себе.
— Кранк я, — продолжала Мария, — больная я, кранк.
Лица на ней и в самом деле не было. Вся бледная, постаревшая. Услышав несколько знакомых ему слов, солдат отскочил в сторону точно ошпаренный. Видно, сильно пекся о своем здоровье, боялся заразиться. Он быстро сказал что-то старшему, и они — теперь уже оба — замахали руками: шнель, шнель, давай, мол, уходи отсюда скорее.
– Да уж пожалуйста, сэр; и смотри, Иона, чтоб тебя не съели там медведи и чтобы индейцы вас всех там не перебили.
Ее расчет оказался верным...
Лишь отойдя на приличное расстояние, она почувствовала нахлынувший прилив страха, от которого у нее подкосились ноги. Страшно было даже представить себе, что бы случилось, если бы фашисты вдруг обнаружили под картошкой смертоносный груз. Пытки в гестаповских застенках, потом смертная казнь. А самое горькое — провал всей операции.
Позднее выяснилось, что орегонские медведи досыта питались моллюсками и ягодами и были толстыми и ленивыми, как домашние коты. Индейцы, пользовавшиеся этими же неиссякаемыми источниками пищи, были еще толще и ленивее медведей. Да, они были вполне миролюбивы. Как и медведи. Да и вся эта страна была гораздо миролюбивее, чем он ожидал. Разве что в первый же день, как только он ступил на эту землю, его посетило странное, неуловимое чувство, оно посетило и поразило его и потом уже не покидало все три года, которые он прожил в Орегоне. «Что здесь такого трудного? – думал Иона. – Эту землю надо всего лишь привести в порядок».
Лишь на подходе к деревне, где ждали ее Фруза с товарищами, она пришла в себя и могла говорить о своем походе как о приключении.
* * *
Нет, не медведи и индейцы доконали старого стоика Иону Стампера.
Итак, подступы к гаражу и его охрана разведаны. Мина хранится в надежном месте и ждет своего часа. Операция, которой они, не сговариваясь, дали название «Генерал», казалось бы, вступала в свою решающую стадию.
– Интересно, почему это здесь все так неустроенно? – приехав, недоумевал Иона. Впрочем, когда он уже отправился дальше, вновь прибывшие задавали тот же вопрос:
Вот тогда вдруг и встал перед ними вопрос, который подпольщики попросту упустили из виду. А между тем без его решения операция могла сорваться.
Вопрос этот пришел в голову сначала Фрузе Зеньковой: когда, в котором часу должен сработать взрывной механизм? И в самом деле, когда? Ведь мину надо было заложить в генеральский автомобиль с таким расчетом, чтобы машина взлетела на воздух не порожней...
– Послушайте, разве Иона Стампер не здесь жил?
— А то может статься и такое, — заметила Фруза Езовитову. Проберешься ты к машине, заминируешь ее, а генерал вдруг вообще в этот раз никуда не поедет. Что ж тогда получится? Машина взорвется в гараже. Шуму будет много, а толку — чуть.
— Нет, такого быть не может! — возразил Володя. — Генерал весь день в Оболи торчать не сможет. Что ему тут делать?
– Здесь-здесь, только его уже нет.
— В том-то вся и сложность, что мы ничего не знаем о его планах, — возразила Фруза. — Постарайся вспомнить, — просила она Володю, — если можешь, поточнее: когда ты увидел генерала? В котором часу он подъехал к своему дому?
– Нет? Отправился дальше?
— С точностью до минуты сказать не могу. Часов при мне, сама знаешь, не было. Помню только, что произошло это уже после полудня.
– Да, дальше рванул.
— После полудня? — переспросила Зенькова. — Надо бы узнать поточнее. В общем, придется отложить операцию еще на сутки и узнать, какой распорядок дня у этого генерала... Придется тебе, Володя, снова провести разведку. Только уже не вечером, а утром... Постарайся устроиться где-нибудь поблизости на чердаке и весь день глаз не спускай с генеральского дома.
– А что с его семьей?
Знавший в Оболи все ходы-выходы, Володя еще затемно пробрался к дому, покинутому его обитателями перед приходом гитлеровцев, и, пристроившись на чердаке, принялся наблюдать за всем, что творилось возле «резиденции» генерала. И вот что ему удалось узнать. Генерал, судя по всему, любил пунктуальность. Ровно в 7.30 утра шофер-ефрейтор подал машину к крыльцу. Через пять минут в нее уселся генерал с двумя вчерашними полковниками и незнакомым майором, и она, сопровождаемая мотоциклистами, покатила в сторону железнодорожной станции.
– Они еще здесь: хозяйка и трое мальчиков. Им тут все помогают, чтоб могли свести концы с концами. Старина Стоукс почти что каждый день посылает им продукты из своего магазина вверх по реке. У них там что-то вроде дома…
— А когда генерал вернулся? — спросила Фруза, выслушав рассказ Володи.
Иона приступил к строительству большого дома через неделю после того, как они осели в Ваконде. Три года – три коротких лета и три долгих зимы – делил он между своим магазинчиком в городе и строительством на другом берегу реки. Восемь акров плодородной, удобренной речными отложениями земли – лучший участок на реке. Он застолбил его еще до своего отъезда из Канзаса по Земельному акту 1880 года – «Селитесь вдоль водных путей», – застолбил, даже не видя его, доверившись брошюрам, рекламирующим побережья рек, и решив, что именно здесь он обретет подобающее место для трудов во имя Господа. На бумаге все выглядело замечательно.
— К обеду, в 12.20.
– Значит, просто слинял? Что-то непохоже на Иону Стампера. И ничего не оставил?
— К обеду? Почему ты думаешь, что именно к обеду?
– Оставил – семью, лавку, свое барахло и постыдную память о себе.
Володя объяснил: сразу после двенадцати в одном из окон второго этажа промелькнул белый поварской колпак. Нетрудно было догадаться, что там накрывали на стол...
Перед тем как сняться с места, Иона продал продуктовый магазинчик в Канзасе – это был настоящий магазин с конторкой, в которой хранились учетные книги в кожаных переплетах, – и перевел деньги на новый адрес, так что, когда Иона приехал, они его уже дожидались, ярко-зелененькие и уже увеличившиеся в числе, – на новой земле все быстро растет, на новой богатой земле, о которой он перечитал все брошюры, что мальчики приносили с почты. Брошюры, которые звенели от дикихиндейских названий, напоминавших птичий крик в лесу: Накумиш, Нэхалем, Челси, Силкус, Некани-кум, Яхатс, Сюсло и Ваконда в заливе Ваконда, на берегу мирной и благодатной реки Ваконда Ауга, где (как сообщалось в брошюрах) «Человек Может Оставить Свой След на Земле. Где Можно Начать Новую Жизнь. Где (как утверждалось) Трава Зеленая, Море Синее, а Деревья и Люди – Крепкие и Сильные! Там, на Великом Северо-Западе (как явствовало из брошюр), Человек Может Достичь Того Величия, Которое Он Ощущает в Себе!»
— Предположим, что это так, — сказала Фруза. И, еще раз обдумав его сообщение, прикинула: — Если в 12.20 генерал возвращается к обеду, то минут через десять, то есть в половине первого, садится за стол. Соблюдая во всем пунктуальность, он уж к своему обеду навряд ли станет опаздывать. Значит, самым верным будет, если взрывной механизм у мины сработает часов в одиннадцать: в этот момент генерал как раз будет еще в пути.
На том и порешили.
Да, на бумаге все было замечательно, но как только он увидел все это, что-то его встревожило… в этой реке, в этом лесу что-то было такое… что-то было в этих облаках, трущихся о горные хребты, в этих деревьях, торчащих из земли… Не то чтобы эта земля производила суровое впечатление, но чтобы понять в ней это «что-то», надо было пережить зиму.
Но тогда ты еще не знал этого. Ты знал только, что означает тот проклятый взгляд, ко ты не знал, к чему он тебя приведет. Сначала тебе предстояло пережить здесь зиму…
* * *
– Черт меня побери! Просто смылся! Как это непохоже на старину Иону.
– Ну, я бы не стал чересчур катить на него бочку; для того чтобы понять, что это за местечко, надо пережить здесь хотя бы один сезон дождей.
Война изменила в сознании людей представления о многих вещах, заставила их совсем по-иному оценивать самые что ни на есть обыденные понятия. Ну кто, скажем, в мирные дни стал бы радоваться холодным и дождливым вечерам?
Чтобы понять, надо пережить здесь зиму.
Готовясь к опасному делу, Володя Езовитов больше всего на свете хотел самой ужасной непогоды. И в самом деле, на улице было зябко и дождливо. Под вечер небо нахмурилось, ветер, подувший с севера, нагнал тяжелые, нависшие над землей тучи. По крышам дробно застучали первые капли дождя. Звук этот участился и вскоре слился в сплошной гул.
— Дождь-то обложной! — по-детски радовался Езовитов. — На всю ночку зарядил!
Кроме всего прочего, Иона никак не мог понять, где тут человек может достичь величия, о котором толковали брошюры. То есть он, конечно, понимал – где. Но все это представлялось ему несколько иначе. И еще: ничего здесь такого не было, ни малейшей доли того, чтобы человек мог почувствовать себя большим и значительным. Наоборот, здесь ты начинал чувствовать себя пигмеем, а что касается «значительности», – то не значительнее любого из здешних индейцев. В этой благословенной стране вообще было нечто такое, что, не успев начать, ты замечал, как у тебя опускаются руки. Там, в Канзасе, человек участвовал во всем, что предназначил ему Господь: если ты не поливал посевы – они засыхали, если ты не кормил скот – он подыхал. Как это и должно быть. Здесь, на этой земле, казалось, все усилия уходят в песок. Флора и фауна росла и размножалась или вяла и погибала вне какой-либо связи с человеком и его целями. А разве они не говорили, что Здесь Человек Может Оставить Свой След на Земле? Вранье, вранье. Перед лицом Господа говорю тебе: здесь человек может всю жизнь работать и бороться и не оставить никакого следа! Никакого! Никакого заметного следа! Клянусь, это правда…
...Около десяти часов вечера он и Зина Портнова, припрятав в ту же счастливую торбочку мину, направились к центру Оболи, где находился генеральский дом. Дождь не прекращался. В кромешной тьме даже зоркий глаз Володи не мог разглядеть лужи. Володя и Зина старались держаться поближе к домам и заборам, там было посуше, а главное — здесь их труднее было заметить постороннему глазу.
Для того чтобы получить хоть какое-то представление об этой земле, здесь надо протянуть год.
Все в этой местности было непрочным и непостоянным. Даже город производил впечатление временности. Воистину так. Все – тщета и томление духа. Род приходит и род уходит, но земля остается вовеки, по крайней мере до тех пор, пока идет дождь.
Вдали мелькнула и скрылась за углом дома чья-то едва приметная тень. Видно, гитлеровцам и их прислужникам не было большой охоты мокнуть под дождем. В этом Володя и Зина еще раз убедились, когда приблизились к дому, где, как было известно, размещалась полевая жандармерия. Оттуда сквозь шум дождя и раскаты грома доносилось нестройное пьяное пение, сопровождаемое визгливым пиликаньем на губной гармошке. «Веселитесь, гады? — с ненавистью подумал Володя. — Посмотрим, что вы завтра запоете!»
В то утро ты рано вылез из-под стеганых одеял и тихо, чтобы не разбудить жену и мальчиков, вышел из палатки в зеленый туман, низко стелившийся над землей, – и сразу словно оказался в другом, мире, призрачном мире фантазий…
Знакомой дорогой добрались до заранее намеченного места. Отсюда, через штакетный забор, лучше всего просматривались подступы к гаражу, и отсюда же при любой неожиданности было легче всего скрыться.
И когда я умру, этот несчастный город, этот жалкий клочок грязи, отвоеванный у деревьев и кустарников, погибнет вслед за мной. Я понял это, как только его увидел. И все время, пока я жил там, я это знал. Я знаю это и сейчас, когда смерть уже взяла меня обратно.
Приглядевшись, Володя и Зина еще и еще раз осмотрели все, что их окружало. Ничего подозрительного, тревожного не было.
До двух часов ночи, как было установлено Езовитовым и Портновой еще в позапрошлую ночь, часовые строго выдерживали график. Времени у них оставалось много. И все же Володя не стал дожидаться назначенного времени. А вдруг дождь поутихнет? А вдруг небо прояснится? Тогда незаметно подобраться к гаражу будет куда труднее.
Туман окутывал нижние ветви кленов и свисал с них, словно порванная осенняя паутина. Туман стекал с сосновой хвои. А наверху, между ветвей, виднелось чистое спокойное и голубое небо. По земле же полз туман, он тянулся от реки, подбивался к фундаменту дома, вгрызаясь в новые светло-желтые балки своим беззубым ртом. Иона даже различал слабое шипение, не лишенное приятности, словно кто-то задумчиво посасывал и причмокивал…
— Пора, — чуть слышно шепнул Езовитов Зине и плотнее прижался к размокшей земле, чтобы проползти под забором.
Так какой же смысл в труде человеческом, совершаемом под солнцем, если все здесь – и деревья, и кустарник, и мох – неутомимо отвоевывают все обратно? Клочок за клочком отвоевывают обратно, пока человек не начинает ощущать, что этот город – просто тюремная камера, окруженная зеленой стеной дикого виноградника, в которой ему суждено трудиться всю жизнь, день изо дня, во имя очень сомнительных прибылей, пахать от рождения до смерти, утопая по колено в грязи, то и дело наклоняя голову, чтобы не задеть низко нависающее небо. Вот и весь город. Камера с низким потолком, грязным полом, окруженная стеной деревьев. Он мог даже увеличиваться в размерах, но обрести постоянство?.. Он мог расти, распространяться, но обрести постоянство?.. Никогда. Древняя чаща, земля и река сохраняли свое превосходство, ибо они были вечны. А город преходящ. Созданное человеком не может быть неизменным и постоянным. Впрочем, есть ли что новое под солнцем, о чем можно было бы сказать: видишь, вот новое? Все уже было, было перед нами. Я говорю.
Вдруг где-то рядом хлопнула дверь, как и в прошлый раз, послышались приглушенные голоса. От генеральского дома отделились две тени, направились в сторону гаража. «Неужели смена часовых?» — удивился Володя. Но нет: двое, подойдя к часовому, о чем-то поговорили с ним и двинулись дальше. Обойдя сарай со всех сторон, они почти вплотную приблизились к забору, за которым притаились Володя и Зина. Стоило фашистам хоть раз мигнуть фонариком, и подпольщики были бы обнаружены. Но нет, обошлось без фонаря. Зато в следующую секунду один из гитлеровцев принялся щелкать зажигалкой, пытаясь прикурить сигарету.
«Ну вот, все и кончилось! — мелькнуло в голове у Володи. — А жаль, столько сил на это дело угрохали... Маша головой рисковала, мину тащила... Надо же, приперлись, гады. Если что, придется стрелять», — решился Езовитов, взводя курок ТТ.
…Зевая, по пояс в тумане, ты направился к дому, недоумевая: проснулся ты уже или это еще сон, а может, и то и другое разом? Разве такого не может быть? Обернутая туманом земля и эта ватная тишина – словно во сне. Воздух недвижим. В лесу не слышно даже лая лисиц. Вороны не каркают. Над рекой нет ни единой утки. Привычный утренний ветерок не перебирает листья крушины. Слишком тихо. И только это слабое, приглушенное чмоканье и посасывание…
...Мгновения казались часами. Щелчок зажигалкой, еще одни щелчок... Ни огня, ни даже искры. Видно, камушек намок.
Выругавшись, офицер прибавил шагу, чтобы догнать напарника, уже снова подошедшего к генеральскому дому. Хлопнула дверь. И опять сквозь шум дождя слышалось лишь чавканье сапог часового...
А пространство? Разве не утверждалось в брошюрах, что здесь есть простор для деятельности? Может, и так, только с этой чертовой растительностью, обступающей тебя со всех сторон, разобраться в этом было трудно. А дальше пары сотен ярдов вообще ничего не было видно. Там, на равнине, был настоящий простор. Стоило оглянуться – и ты начинал ощущать сосущее чувство где-то под ложечкой, ибо вся эта, докуда видно глазу, плоская и девственная земля была до тебя и останется такой же после твоей смерти. Но человек привыкает к ровному пространству, привыкает и перестает испытывать дискомфорт, точно так же как он привыкает к холоду или темноте. Здесь же… здесь… когда я оглядываюсь и вижу сваленные деревья, гниющие в ползучем и вьющемся кустарнике, дождь, размывающий землю, реку, несущую в море свою воду… все это… когда я смотрю на… я не могу найти слов… на эти растения и цветы, этих зверей и птиц, рыб и насекомых… Не знаю. Но все идет дальше, дальше и дальше. Разве ты не видишь? Просто тогда это обрушилось на меня в одно мгновение, и я понял, что никогда не смогу привыкнуть к этому! Но это еще ничего не значит. Просто я хочу сказать, что у меня не было выбора, я мог сделать только то, что сделал, – Господь свидетель… У меня не было выбора!
Володя легонько тронул Зину за плечо: успокойся, мол, все обошлось, все в порядке. А сам подумал: «Хорошо еще, что на обход те двое не прихватили с собой овчарок. Те бы враз учуяли...»
…Задумчиво он опускает руку 6 ящик и вынимает несколько гвоздей. Зажав гвозди во рту и взяв молоток, он движется к стене, где прервал свою работу накануне, и размышляет над тем, удастся ли молотку пробить эту тишину, или туман скрадет звук удара и утопит его в реке. Он замечает, что идет на цыпочках…
«Уж теперь-то пора!» — решил Володя.
Ужом он пролез под забором, а потом, выждав, когда часовой отойдет от гаража, на одном выдохе перебежал проулок и прижался к бревенчатой стене сарая.
Через два года Иона думал только о том, как бы вернуться в Канзас. Еще через год это желание превратилось в навязчивую идею. Но он не осмеливался даже обмолвиться об этом своей семье, особенно старшему сыну. Три года проливных дождей и непролазных чащоб подорвали силы крепкого и практичного Ионы, но они укрепили его сыновей, напитав их виноградным соком. Мальчики росли себе и росли, подобно зверью и травам. Они ненамного увеличились в росте, – как и все представители этой семьи, они были невысокими и жилистыми, – но выражение их глаз становилось все более жестким и решительным. Они видели, как после каждого наводнения затравленные глаза их отца становятся все более испуганными, в то время как их собственные приобретают все больший оттенок зелени, а лица лишь обветриваются и грубеют.
Зина, как и было условлено, осталась за забором, готовая в случае необходимости прикрыть товарища огнем из пистолета и тем самым отвлечь гитлеровцев от Володи.
А Володя не мешкал. Подпрыгнув, он обеими руками ухватился за верхнее бревно сруба. Собрав все силы, подтянулся и через знакомый лаз, что был между срубом и крышей, проник в сарай.
– Сэр, – бывало, улыбаясь, спрашивал Генри, – что-то у вас не слишком веселый вид. Какие-нибудь неприятности?
...Тьма в сарае была такой, что протяни перед собой руку — ладоней своих не увидишь. «Видно, придется все делать на ощупь», — тревожно подумал Володя. Впрочем, к этому он был уже готов и, растопырив пальцы, принялся шарить вокруг. Словно в жмурки играл...
Наконец почувствовал бок машины, провел ладонью по ее скользким лакированным дверцам, достал из-за пазухи мину. И тут его словно током ударило, в одно мгновение горячей испариной покрылся лоб. Казалось бы, все в этой операции было продумано до мелочей. И вдруг... на тебе: мину-то куда цеплять? Не подумали. Тогда никому и в голову не приходило, куда именно подложить мину.
– Неприятности? – И Иона указывал на Библию. – Просто «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».
«Может, под сиденье? — немного поостыв, принялся он рассуждать. Нет, не пойдет! А может быть, под капот? Нет, наверняка водитель будет проверять масло или воду. Не годится».
– Да? – пожимал плечами Генри и удалялся, не дожидаясь продолжения. – Ну и что?
Вот ведь задача! Велика машина, а маленькую мину упрятать негде.
На темном чердаке продуктовой лавки мальчики шепотом посмеивались над трясущимися руками своего отца и его надтреснутым голосом.
«Может, прилепить ее к днищу — она ведь магнитная?» Но тут же он представил себе, как при первом же толчке на ухабах мина отвалится, останется на дороге.
А время идет. До установленного «часа» остаются считанные минуты, это хорошо видно на светящемся циферблате его трофейных часов. Так надо же что-то придумать! Мобилизовав всю свою волю, Езовитов еще раз заставляет себя успокоиться, не суетиться понапрасну.
– Он с каждым днем становится все дерганее и капризнее, словно загнанная собака. – И они хихикали, уткнувшись носами в свои подушки, набитые пшеничным жмыхом. – Что-то у него свербит на душе. Знаешь, он мотался за бараниной в Сискалу.
Он еще раз мысленно представляет себе всю машину, ощупывает радиатор, передние и задние дверцы, и наконец, багажник.
Они шутили и смеялись, но в глубине души уже презирали старину Иону за то, что, как они чувствовали, он собирался сделать.
Багажник! Ну как же просто, оказывается, можно решить задачу! Где еще, как не в багажнике, можно упрятать мину?
…Он шел вдоль стены, задевая пленом свежие капли смолы, выступившие словно драгоценные камни на тесаных бревнах. Он шел очень медленно…
В сильные холода семья жила прямо в лавке в городе, а остальное время – в большой палатке на другом берегу реки, где все они участвовали в строительстве дома, который, как и все на земле, рос и рос с медленным и безмолвным упрямством, казалось, вопреки всему, что делал Иона, чтобы замедлить его возведение. Иону пугал этот дом: чем больше он становился, тем обреченнее чувствовал себя Иона. И вот на берегу уже высилось это проклятое огромное безбожное строение. Окна еще не были вставлены, и издалека дом казался огромным деревянным черепом, следящим своими черными глазницами за мерным течением реки. Больше похожий на мавзолей, чем на дом, скорее годящийся для того, чтобы окончить в нем жизнь, а не начинать новую, думал Иона. Ибо эта земля была пропитана тленом; эта плодородная земля, где растения вырастали за одну ночь, где однажды Иона видел, как из трупа утонувшего бобра вырос гриб и за несколько часов достиг размеров шляпы, эта благодатная почва была пропитана влагой и смертью.
Крышка, к счастью, приподнялась легко. На ключ багажник не был закрыт. Володя наклонился и прилепил мину в самый дальний угол — туда, где рукой не схватишь и глазом не достанешь. А если в пути на ухабе машину и тряхнет, то мина пусть и отвалится, но никуда не денется.
– Честное слово, сэр, у тебя вид дохлый. Факт. Хочешь, я привезу тебе солей из города?
Теперь, когда самое главное сделано, пора уходить. Осторожно, чтобы не свалить какую-нибудь деталь со стеллажей и не оставить следов от своего «визита», Володя снова взбирается на верхнее бревно сруба. Прислушивается. Все так же шумит дождь, все так же хлюпает вода под ногами часового. Гремят раскаты грома.
Пропитана и насыщена! Это ощущение преследовало Иону днем и лишало сна ночью. О Господи Иисусе, наполни тьму светом жизни! Он задыхался. Он тонул. Ему казалось, что в одно прекрасное утро он проснется и обнаружит, что глаза его покрылись мхом, а внутри его тела зарождаются жабы. Нет!
А за забором его ждет Зина. Она вконец закоченела, ее бьет сильная дрожь. И от холода, и от томительного, напряженного ожидания, и, конечно, от страха. Нет, не только за себя. За Володю. И потому она сразу прижимается щекой к его плечу, обнимает, приглушенно всхлипывая от радости. А он еще никак не отойдет от пережитого — по-прежнему собран, сосредоточен, нервы натянуты.
– Что ты говоришь, сэр?
— Все в порядке... Пошли...
Крепко сжав ее холодную, точно ледышка, ладонь, он уводит ее подальше от забора. Вот уж и окраина станции осталась далеко позади, давно перевалило за полночь, а дороги конца-края не видно.
– Я говорю «нет», никаких солей. – Мне нужны таблетки, чтобы заснуть! Или, наоборот, чтобы проснуться! Или одно, или другое, но, так или иначе, чтобы рассеялся этот туман, который окутал все мои конечности, словно серая паутина. – И вот во сне он скользит вдоль стены, а взгляд блуждает по утреннему пространству… За ночь улитки оставили блестящие письмена на стенах; дикая виноградная лоза машет руками, подавая какие-то сигналы, предназначенные именно тебе… Какие? Что они значат? Наклонив голову, он движется вперед, рука медленно тянется за гвоздем к теперь уже седым усам, торчащим во все стороны, как иглы дикобраза. Вдруг он останавливается, рука все еще поднята, голова наклонена вниз, выражение лица не меняется. Он наклоняется вперед, вытягивает голову, словно стараясь что-то рассмотреть в нескольких ярдах от себя. Туман, все еще скрывающий реку, чуть раздвинулся, образовав маленькое круглое отверстие, слегка приподнялся, чтобы дать ему возможность увидеть. И через это отверстие он видит, что за прошедшую ночь в береге образовалась еще одна вымоина. Еще несколько дюймов почвы обвалилось в реку. Оттуда-то и доносится этот слабый шипящий звук – это река невинно всасывает в себя землю, чтобы расширить свое русло. Иона смотрит, и ему приходит в голову, что это не берег обваливается, как было бы разумно предположить. Нет. Это река становится все шире и шире. Сколько зим потребуется непрестанно движущемуся течению, чтобы, достигнув фундамента, оказаться там, где он сейчас стоит? Десять? Двадцать? Сорок? Даже если так, какая разница?
— Пора расходиться, — проговорил наконец Володя. — Вот твой дом, а мне еще шагать и шагать. Устал маленько.
— Так, может, у нас переночуешь? — предложила Зина. — Бабуся у меня, сам знаешь, хорошая. Обогреет, чаю поставит.
(Ровно сорок лет спустя у причала рядом с рыболовной хижиной затормозила машина. Усеянный чайками залив прорезали вопли приемника. На берегу двое моряков, прибывших на побывку из Тихоокеанского флота, рассказывали двум красоткам с круглыми от ужаса глазами о фантастических зверствах японцев. Вдруг один из них замолчал и указал пальцем на желтый пикап, остановившийся прямо под ними у самой воды: «Смотрите-ка: это не старина Генри Стампер со своим мальчишкой Хэнком? Какого черта они здесь делают?»)
— Знаю, знаю твою бабусю. Но собираться нам вместе нельзя. И не обижайся. Давай беги, а то простудишься.
В полусне, не отрывая взгляда от вымоины, Иона облизывает губы и гвозди вместе с ними. Он было поворачивается к дому, но вдруг снова останавливается, и лицо его принимает недоумевающее выражение. Он вынимает изо рта гвоздь с квадратной шляпкой и, поднеся его к глазам, принимается рассматривать. Гвоздь заржавел. Он берет следующий и видит, что тот покрыт ржавчиной еще больше. Один за другим он вынимает гвозди изо рта и изучающе разглядывает, как легкая пыль ржавчины уже повсюду покрыла металл, разъедая его словно грибок. А прошлой ночью ведь не было дождя. Более того, как это ни фантастично, дождя уже не было двое суток, потому-то он и не удосужился закрыть ящик с гвоздями накануне, после того как закончил работу. И все равно, есть ли дождь, нет ли, гвозди продолжали ржаветь. Им хватало на это одной ночи. Целый ящик, выписанный из Питтсбурга и доставленный через четыре недели, блестящих новеньких гвоздей, сиявших словно серебряные десятицентовки… покрывался ржавчиной за одну ночь…
Ефросинью Ивановну местная молодежь действительно любила. Она догадывалась, чем они занимаются, в том числе и ее внучка. Однако не досаждала Зине постоянными попреками. Лишнего не расспрашивала, не наводила справок, как это делали некоторые мамы. Чем могла, помогала своей внучке и ее товарищам. Но лучше было не заходить. Ведь поздний гость может вызвать подозрение у соседей, если ненароком его заметят.
* * *
– Ну и дела, никак гроб! – произнес один из матросов.
Простившись с Зиной, Езовитов окраинными переулками добрался до своего дома и только там почувствовал, что вымотался вконец. Переодевшись в сухое, прилег на топчан, потеплее укрылся. Думал, что уснет сразу, но сон никак не шел. В мыслях своих Володя вновь и вновь возвращался к гаражу, мине. Перебирал в памяти действия свои. Все ли сделал как надо? Не допустил ли какой промашки?
(…И тогда, что-то бормоча себе под нос, он вернулся и положил гвозди обратно в ящик, бросил молоток в покрытую росой траву и, по пояс утопая в тумане, двинулся к реке. Он отвязал лодку и погреб к грязной дороге, где под навесом стоял жеребец. Он оседлал его и поскакал обратно в Канзас, в засушливые прерии, где аборигены сражаются за каждый клочок плодородной почвы, кролики обгладывают кактусы в надежде добыть хоть каплю влаги, а процесс распада и умирания под горячим кирпичным небом идет медленно и почти незаметно.)
А что же Зина? Бабушка, увидев ее, промокшую, посиневшую от холода, на этот раз не выдержала и запричитала: «Где же ты, внучка, была? Побереглась бы... Тебе бы еще в куклы играть, а ты вон чем занялась!»
– Точно гроб! В контейнере, как на поездах.
– Ой, смотри, что они делают!
Однако за причитаниями этими бабуся о деле своем не забыла. Достала из печи чугунок с горячей водой, налила ее в тазик, велела Зине отогревать ноги. Потом укутала внучку платком, напоила ее чаем с липовым цветом. И все приговаривала: «Заболеть теперь враз можно. А кто лечить будет? Докторов нету, лекарств нету...»
Второй моряк поспешно оторвался от своей девушки, и все четверо уставились на мужчину и мальчика, которые, вытащив свой груз из пикапа, проволокли его по сваям пирса и столкнули в воду – затем снова сели в машину и уехали прочь. Четверка наблюдавших забралась в свою машину и, не отрывая взгляда, следила, как ящик перевернулся и начал медленно тонуть. Тонул он долго, а Эдди Арнольд оглашал округу:
Зина потянулась к кровати. Но ее сон был беспокойным. Она еще не раз вставала, подходила к окну, прислушивалась, не возникла ли у гитлеровцев какая суматоха? Думала о Володе.
Покроет мгла и землю и моря
В тревоге провела эту ночь и Фруза. Она даже пожалела, что запретила ребятам явиться к ней сразу после выполнения задания. Но решить по-иному она, понятно, не могла — не позволяли этого правила конспирации. И Фрузе оставалось только одно: запастись терпением и ждать.
Когда врага погонит Армия моя…
Не зря говорится, что ждать и догонять — хуже всего. Володя, вздремнув часок, больше заснуть не смог. После восьми утра до слуха донеслось приглушенное расстоянием урчание автомашины и стрекот мотоциклов. «Никак, генерал едет», — отметил про себя Володя.
Наконец ящик накренился и ушел под воду, оставив на поверхности расходящиеся круги и увлекая за собой на дно сквозь колеблющуюся тину и водоросли целый шлейф пузырей, туда, в зелено-коричневую глубину, где крабы, выпучив глаза, охраняли коллекцию бутылок, старых труб, рваных тросов, холодильников, потерянных моторов, битого фарфора и другого хлама, обычно украшающего дно заливов.
И снова томительно потянулись часы и минуты ожидания. По улице протарахтели порожние подводы — то гитлеровцы из сельскохозяйственной комендатуры опять выехали на грабеж окрестных деревень. Потом где-то совсем близко послышались шаги. Слегка отогнув край занавески, Володя увидел полицаев. Не проспавшиеся от вчерашней попойки, с небритыми физиономиями, пошатываясь, прошли на край деревни.
А в это время в пикапе опрятный мужчина невысокого роста с зелеными глазами и уже седеющей головой, нагнувшись и похлопывая по затылку своего шестнадцатилетнего сына, пытался притупить его любопытство.
Опять все стихло. На улице — ни единого прохожего. Любая встреча с фашистами могла обернуться бедой.
Наконец стрелки часов показали десять тридцать. Сердце у Володи вновь громко забилось, почти как тогда, в гараже. Сработала ли мина, с таким трудом добытая? Или, может, какая случайность помешала?
– Ну что скажешь, Хэнкус? Как ты смотришь на то, чтобы спуститься сегодня вечером к заливу? Мне потребуется трезвая голова, чтоб присмотреть за мной.
А спустя полчаса Иван Гаврилович Езовитов — отец Володи — сказал, заходя в хату: «Слышал, генерала какого-то взорвали...» А вскоре мимо Володиной хаты рысцой возвращались полицаи. К вечеру уже весь поселок знал, что машина с важным немецким генералом взлетела на воздух. Взорвавшейся миной, которую, наверное, «подложили на дорогу партизаны», убило и генерала, и всех, кто сопровождал его. Уцелели лишь два мотоциклиста — те, что ехали впереди...
– А что в нем было, папа? – спрашивает мальчик. (Он так и не понял, что это было гроб…)
Обсуждая меж собой такую новость, жители Оболи вспоминали партизан, дивились их смелости и находчивости, радовались их успехам. Никому и в голову не пришло, что «партизанам» этим в самый раз еще играть в партизан. Трем девочкам и одному хлопчику.
– Где?
* * *
– В том большом ящике. Генри смеется:
Партизанские разведчики докладывали: по уточненным данным, особоуполномоченный чиновник действительно являлся представителем так называемого «министра по делам восточных земель» Альфреда Розенберга Хаусфахера, который занимается угоном скота, увозом людей, хлеба и других ценностей из Белоруссии в фашистскую Германию.
Приговор, вынесенный советским народом душегубу, фашистскому сатрапу Розенберга, был приведен в исполнение Обольским подпольным комитетом комсомола 16 августа 1942 года.
– Мясо. Старое мясо. И мне совершенно не улыбалось, чтобы им провонял весь дом. – Мальчик кидает на отца быстрый взгляд… (Он говорит: «старое мясо»… Папа так сказал… И, трудно поверить, но, честное слово, я так и думал несколько месяцев, пока Бони Стоукс, который был, насколько я помню, местным сплетником, не отвел меня в сторонку и с добрых полчаса, несмотря на мое смущение, придерживал меня своей потной рукой то за ногу, то за руку, то за шею, то еще за какое-нибудь место – он не мог чувствовать себя спокойно, пока не вываливал все на голову своей жертве. «Хэнк, Хэнк, – повторял он, тряся головой, сидевшей на худенькой, не толще запястья, шее, – мне очень не хочется, но, боюсь, это мой христианский долг – рассказать тебе о некоторых неприятных фактах». Не хочется ему, черта с два: его хлебом не корми, дай покопаться в чужих могилах. «О том, кто был в том ящике. Да, я думаю, кто-то должен рассказать тебе о твоем деде и о годах, которые он провел здесь…») но ничего не говорит, и они продолжают ехать в полном молчании. («…В те времена, Хэнк, малыш, – старина Стоукс откинулся назад, и взгляд его заволокла дымка, – все было не совсем так, как сейчас. Твоя семья не всегда владела этим огромным лесоповалом. Да… да; было время, когда твоя семья, если так можно выразиться, бедствовала… В те дни…»)
В тот день первым проснулся и обнаружил исчезновение отца его старший сын Генри. Он взял молоток и, работая бок о бок со своими двумя братьями – Беном и Аароном, сделал за этот день больше, чем было сделано за последнюю неделю. Хвастливо:
– Ну, теперь мы победим, парни. Да-да. Клянусь дьяволом.
– Ты о чем, Генри?
– Ах вы, глупые крольцы! Мы покажем этим свиньям, которые посмеиваются над нами там, в городе. Всему этому выводку Стоуксов. Они увидят. Мы зададим этому болоту.
– А как же он?
ВИКТОР ФЕДОТОВ
– Кто? Ах папаша «Все Тщета»? Старина «Все бессмысленно под этим солнцем»? Дерьмо. Разве он еще не доказал вам с кристальной ясностью, чего ему было надо? Вы что, все еще не поняли, что он сбежал? Сдрейфил?
ВЫСОТА
– Да, а если он вернется, Генри?
– Если он вернется, если он вернется, он приползет сюда на своем брюхе и то…
– Но, Генри, а вдруг он не вернется? – спрашивает младший брат Аарон. – Что мы будем делать?
В марте 1980 года Указом Президиума Верховного Совета СССР бывший командир противотанкового орудия 369-го отдельного истребительно-противотанкового дивизиона 263-й стрелковой дивизии Герой Советского Союза Н. Кузнецов награжден орденом Славы I степени. Он стал четвертым в стране Героем Советского Союза и полным кавалером ордена Славы.
К ордену Славы I степени старший сержант Н. Кузнецов был представлен в феврале 1945 года. Но получил эту высокую награду лишь тридцать пять лет спустя. Тогда, в сорок пятом, на пороге победной весны, война полыхала еще вовсю, жестокими боями катилась на запад, наши части стремительно шли вперед, и не всегда награды поспевали за награжденными, павшими и живыми...
В этом документальном рассказе повествуется непосредственно о том бое, за который Н. Кузнецов был представлен к ордену Славы I степени.
Не прекращая стучать молотком:
– Справимся. Сдюжим! Сдюжим! – Одним ударом загоняя гвоздь в упругую гладкую доску.
Почему-то эту высоту называли «Сердце», хотя она была безымянной и, как и многие другие высоты, числилась на воинских картах под определенным номером. «Мин херц», «Сердце, тебе не хочется покоя», — горько шутили уцелевшие после боя на ней бойцы, вспоминая слова из широко известных кинофильмов. Но шутить они будут уже потом, после того горячего, памятного боя, когда все утихнет, присмиреет, когда высота перестанет извергаться огнем, словно взбунтовавшийся вулкан, и замрет, обессилев.
Таким образом, впервые об Ионе Стампере, отце Генри, обесчестившем его и осрамившем всех нас, я услышал от Бони Стоукса. Потом уже дядя Бен рассказал, как в течение нескольких лет Бони доставал этим папу. Но все подробности я узнал именно от папы. Не то чтобы он сам пришел и все рассказал мне. Нет. Может, некоторым отцам и удается разговаривать по душам со своими сыновьями, у нас с Генри это никогда не получалось. Он поступил иначе. Он повесил у меня на стене письменное свидетельство всего происшедшего. Как говорят, в тот самый день, когда я родился. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы все понять. Шестнадцать лет. И даже тогда мне все объяснил не отец, а его жена, моя мачеха, девушка, которую он привез с Востока… Но об этом потом…
Тишина наступит потом, а пока до нее было еще далеко, и Кузнецов даже не представлял себе, чем все может кончиться для ребят из его расчета и для бойцов комбата Бурова.
Они обнаружили, что Иона забрал все деньги из лавки, оставив их лишь с тем, что было на прилавке, да с домом на другом берегу реки. Запасы, хранившиеся в лавке, в основном представляли собой зерно, которое раньше весны не могло принести никаких денег, и ту зиму им удалось прожить исключительно благодаря милосердию одной из самых состоятельных семей города – Стоуксов. Иеремия Стоукс был негласным губернатором, мэром, миротворцем и кредитором округа и действовал по неписаному закону: первоприбывший становится первым. Сначала он захватил огромный пакгауз. Он въехал в него и, поскольку никто не предпринял попытки выдворить его оттуда, превратил его в первый универсальный магазин города. Он заключил соглашение с пароходом, появлявшимся в заливе раз в два-три месяца, такое миленькое соглашеньице, что за кое-какую мзду они обязуются продавать свои товары только ему, и никому больше. «Это потому что я – член», – объяснял он, правда никогда не договаривал – член какой организации. Он туманно распространялся о каком-то сомнительном объединении торговцев и представителей пароходства, созданном на Востоке. «Вот я и предлагаю, друзья и соратники, чтобы все мы здесь стали членами; я – благородный человек».
За несколько часов до боя его вызвал командир батареи Кузьменко. Был он сосредоточен, выглядел усталым даже глаза запали. Да разве он один? Последние дни как только вступили в Восточную Пруссию, работы было хоть отбавляй, батарея все время, что говорится, на колесах: сходились лоб в лоб с вражескими танками, отбивали атаки озверевших от бессилия автоматчиков, громили направо и налево огневые точки противника. Одним словом, «глухари», как иронически ласково окрестили артиллеристов, трудились на износ. И еще эта чертова февральская непогодь — серое, унылое небо сыпало то снегом с дождем, то дождем со снегом, дороги раскисли, никакие сапоги не вытерпят. Как тут не устать?
Благородство – даже не то слово. Разве не он кормил эту несчастную миссис Стампер и ее семейство, после того как их бросил глава семьи? Товары доставлялись в течение семи месяцев его старшим сыном – худым, бледным водохлебом Бобби Стоуксом, который гордился, что был одним из немногих белых, рожденных здесь, и единственным обитателем города, совершившим круиз в Европу. Как однажды заметил Аарон, «из здешних врачей никто не смог диагностировать его кашель». Каждый день в течение семи милосердных месяцев:
— Ну, какие новости, старший сержант? — Кузьменко протянул озябшую руку, и Кузнецов сразу определил: эти слова — так, присказка. Зря комбат вызывать не станет, значит, сейчас последует приказ. Правда, Кузьменко всякий раз, давая ему, Кузнецову, приказание, как бы и не приказывал вовсе, а лишь предлагал выполнить задание. Так повелось: в батарее Кузнецов слыл самым опытным и надежным командиром орудия. Кузьменко знал о нем почти все: не раз тот бывал с разведывательными группами во вражеском тылу, потом, после ранения и госпиталя, стал артиллеристом — сначала разведчиком, затем прекрасным наводчиком на «сорокапятке», командиром расчета, со штурмовой группой первым ворвался в Севастополь, водрузил знамя на вокзале, даже был представлен к Герою, но с Героем что-то не вышло, получил орден Красного Знамени, а уже после Севастополя — две Славы, а двумя медалями «За отвагу» был награжден еще до штурма. Словом, Кузнецов в глазах Кузьменко был превосходным командиром расчета, и потому отношение к нему было особое, чуть ли не дружеское. Пожав ему руку, комбат сказал:
– Единственное, о чем просит папа, – сообщил мальчик по завершении этапа благородства, – так это о том, чтобы вы вступили в «Ваконда Кооп». – И он протянул матери бумагу и остро заточенный карандаш. Она вынула очки из черного кошелька и некоторое время изучающе рассматривала документ.
— Бурову надо помочь, Николай Иванович. Очень нуждается в твоей помощи. С командиром взвода я уже говорил. Решили два орудия придать батальону Бурова — твое и Корякина. Буров просил именно тебя прислать...
– Но… разве тут имеется в виду не наша лавка?
При имени Бурова Кузнецов чуть приметно улыбнулся: любил он этого капитана, горячего, вспыльчивого, воюющего на совесть. С такой же симпатией относился и Буров к Кузнецову. Раз как-то, помнится, попросил капитан у командира артдивизиона два орудия для поддержки атаки батальона, тот ему тут же, без оговорок, и выделил их. Но из другого взвода. Буров закипел: «Да на кой черт мне твои эти две фукалки! Ты дай мне хоть одно орудие вместо двух. Кузнецова мне дай, этого парня «питерского». Мы с ним сработались давно, знаю, если встанет на позицию — не уйдет. И он меня знает. А ты мне кота в мешке подсовываешь. Только Кузнецова дай, никого больше не прошу!» И комдив уступил... Разговора этого Кузнецов не слышал, друзья о нем передали... И вот теперь Буров вновь просил его орудие.
– Чистая формальность.
— Что там у Бурова? — спросил он у Кузьменко, стирая с лица улыбку.
– Подписывай, мама.
– Но…
— Тяжело ему. На высоте он со своим батальоном окопался. На этой, как вы ее называете — «Сердце», что ли? Черт знает что за название. Вот, гляди. — Кузьменко повернулся лицом к высоте, макушку ее отсекал жиденький пласт тумана, хотя она и не была слишком высокой. — Там он, на другом склоне зарылся. Бой ведет пока только с пехотой. Сообщает, танки сосредоточиваются, немцы готовят мощную атаку. Сомнут. А там дальше, за высотой, у них пеленгаторные и радиолокационные установки. Им к морю выход нужен, вот и рвутся из окружения. Ошалели. Ничего не пожалеют. А на пути у них — высота. И Буров.
– Подписывай.
— Ясно, товарищ старший лейтенант.
Это говорил Генри, старший. Он взял из рук матери бумагу и положил ее на доску, затем вложил ей в руки карандаш:
— Еще орудие Корякина пойдет. Подниметесь на высоту, выберете позицию. Стоять надо, держать высоту. Во что бы то ни стало держать. Комдив сказал, живые ли, павшие — Героями станете. Я уже отдал вашему взводному все распоряжения. Вот только молод он у вас... Ну, одним словом, все сам понимаешь, Николай Иванович, — главная надежда на тебя.
– Подписывай.
Кузнецов в свои неполные двадцать три года каждый раз стеснялся, когда командир батареи называл его по имени-отчеству. Но с другой стороны, это придавало уверенности, рождало чувство ответственности и за выполнение задания, и за ребят из своего орудийного расчета. Как-никак, а именно ему, никому другому, надо руководить ими в бою — еще не каждый из шести человек понятен ему целиком и полностью, некоторые пришли совсем недавно. Вот только наводчик Глазков — кремень, и глаз у него верный, точно фамилию ему специально для такого дела дали. И силач редкий — их 76-миллиметровое орудие один набок заваливает. С Глазковым Кузнецову повезло — наводчик он отменный, а в бою это уже больше полдела.
Посланник, улыбаясь, осторожно поглядывал на документ.
– Спасибо, Генри. Ты поступаешь мудро. Теперь вы, как полноправные участники, будете пользоваться целым рядом скидок и привилегий.
— Ясно, товарищ старший лейтенант, — еще раз сказал Кузнецов. — Ну, насчет Героев — лишнее, конечно. А дело свое сделаем как надо.
— Давай, Николай Иванович. Бери полный боезапас — и давай.
Генри разразился странным смехом, который появился у него совсем недавно и который мог прервать любой разговор, обрезая его как ножом. – Я думаю, мы вполне обойдемся без ряда ваших привилегий. – Он взял подписанную бумагу и поднял ее так, что его собеседник не мог до нее дотянуться. – И участниками чего бы там ни было нам тоже становиться ни к чему.
И Кузьменко опять, теперь уже на прощанье, пожал своей озябшей рукой узкую, но очень крепкую руку Кузнецова.
«Что ж, значит, бой с танками, — рассуждал Кузнецов, направляясь к своему орудию. — Кому-то из нас суждено сложить здесь голову. Очень уж вымотались ребята за последние дни. После Севастополя, считай, пятый расчет меняю: кто убит, кто ранен, кто контужен... А теперь еще горше терять людей — война вроде бы к концу подвигается. Всякому охота дойти до этого конца. Да не всякий дойдет... Ребятам по ночам чаще сны стали сниться, сами говорят. О доме сны. Рассказывают друг другу, полушутливо вроде бы, а в глазах нет-нет да и промелькнет надежда и тревога: дескать, доживем ли...»
– Генри… отец… – Юноша следил глазами, как Генри с явной издевкой размахивает документом, и повторял, даже не отдавая себе отчета, что пародирует собственного отца:– Мы же землепроходцы, труженики нового мира; мы должны бороться бок о бок. Объединенными усилиями…
Генри снова рассмеялся и впихнул бумагу в руки Бобби, потом нагнулся и стал выбирать камешек. Выбрав, он пустил его прыгать по серо-зеленой поверхности через всю реку.
Думал Кузнецов и о себе, скользя кирзачами по скользкой, размытой дороге, припорошенной снежной слякотью, обходя зябкие лужи. Но странно, о себе ему думалось как бы в третьем лице. Сиюминутные заботы, свалившиеся сейчас на него, после разговора с Кузьменко, эта высота, где предстоял, судя по всему, нелегкий бой, заслоняли собой личное, и оно отдалялось, воспринималось несколько отвлеченно, а потому и неопределенно. Нет, каждый на войне не может не думать о себе, о своей судьбе и жизни, особенно перед близким боем. Как он сложится? Останешься ли в живых, выйдешь раненым или не выйдешь вовсе? Такие мысли не прогонишь, они назойливо лезут в голову, а порой и одолевают. Но по-разному приходят они к разным людям. Одно дело — к бойцу, у него все наготове, лишь жди команды и выполняй ее, действуй умело и смело, по обстановке; другое дело — к командиру, ему надо многое решить перед боем, и в первую очередь продумать, как выиграть этот бой и выиграть с наименьшими потерями. Эти заботы не дают ему порой времени подумать о себе. Личное как бы отодвигается на второй план, становится неглавным.
– Ничего, как-нибудь справимся.
Кузнецов осмотрел орудие Корякина, свое стояло метров на пятьдесят дальше. Видно, только что привезли горячий обед, и расчет, примостившись кто где, обедал. Тут же был и взводный, молоденький лейтенант, совсем недавно пришедший из училища. С котелком и ложкой в руках, с поднятым воротом шинели (все сыпал и сыпал дождик со снегом), он вылез из кабины «студебеккера», груженного боезапасом, подошел. Подошел и сержант Корякин.
He дождавшись должной благодарности и признательности за оказанное доверие, Бобби потерял всякую уверенность и даже разозлился.
— Садись с нами! Поешь.
– Генри, – повторил он как можно мягче, дотрагиваясь до руки Генри двумя тонкими, как сосульки, пальцами, – я родился на этой земле и вырос в этих диких чащобах. Я знаю, как настоящий пионер нуждается в дружеской руке. Для того чтобы выжить здесь. И еще: ты мне действительно нравишься, парень; мне бы не хотелось видеть, как ты отступишь под натиском неукрощенной стихии. Как… многие другие.
— У себя, — ответил Кузнецов, — тут рядом. Ну что, на высоту?
Генри, державший в ладони пригоршню речных голышей, разжал пальцы, и камни посыпались в воду.
— На высоту, — Корякин вздохнул озабоченно: — Крутоват подъем с этого склона. Одолеем, как полагаешь?
– А никто и не собирается отступать, Бони Стоукс, больше никто не собирается отступать. – И он снова разразился язвительным смехом, глядя на угрюмое и обреченное лицо Бобби.
— Попытаемся. Машины у нас с тобой мощные, потянут. Надо, чтобы потянули.
— Надо, — согласился Корякин. — Попробуем...
— Задание вам ясно, товарищ старший сержант? — спросил взводный. Наши два орудия приданы стрелковому батальону. Бой — на том склоне высоты, нам приказано поддержать. Полный боекомплект — и выступаем. Поднимемся наверх — позицию выбирать самостоятельно. Я пойду с орудием Корякина.
— Ясно, товарищ лейтенант. — Кузнецов ответил серьезно и твердо, чуть нажимая на звание и этим давая понять, что его ни в коей мере не смущают молодость и неопытность взводного. Он знал: то и другое со временем проходит — на фронте человек скоро взрослеет. Недаром здесь год за три считается. Эта неожиданная мысль вдруг удивила его самого: выходит, он уже почти десять лет воюет... — Все ясно, товарищ лейтенант, — повторил он. Знаю: тяжело там Бурову, надо торопиться. Танки подтягивают немцы...
— Срочно готовьтесь — и выступаем. Орудие Корякина готово. Так, сержант?
Корякин кивнул, оглядывая высоту.
— Крутоват все же подъем. Попыхтим.
— Разрешите осмотреть подножье, товарищ лейтенант? — сказал Кузнецов. — Надо выбрать место, где лучше подниматься. Вслепую нельзя, можно засесть. Я быстро, на машине.
— Давайте, — согласился взводный.
— А ваше орудие следом пойдет, как выберу дорогу. Так надежнее.
— Добро. Выполняйте!
В голосе лейтенанта уже послышался командирский полубасок, и Кузнецов одобрительно улыбнулся ему одними глазами: так, мол, держать, командир, все в порядке. И ему показалось, что взводный это почувствовал.
И он, лейтенант, нисколько не ревнует и не обижен тем, что комбат вызвал командира первого орудия и говорил с ним лично о предстоящем бое. Значит, старший сержант заслуживает того. Что ж, посмотрим его теперь на высоте — как будет действовать. А пока, несмотря на награды и опыт, незаносчив, уважителен, чувствует в нем, взводном, командира. И это пришлось по душе лейтенанту, придало уверенности. Вот только бы самому достойно и умно провести бой, не оплошать. Как ни странно, но взводному на миг показалось, будто ему, как какому-нибудь школяру-семикласснику, вот-вот предстоит сдавать труднейший экзамен, а принимать его будет старший сержант Кузнецов.
Подходя к своему орудию, Кузнецов видел, как навстречу ему поднимается весь боевой расчет — все пять человек. Это удивило его: должно было быть четверо, потому что одного, Сименцова, уже давно отозвали в дивизион, поваром. Он прекрасно готовил, прежде, до войны, вроде бы работал по этой части, а вот тут из него, из боевого артиллериста, начальство сделало, как сам он выражался, «чумичку». Сименцов страшно обиделся. К тому же он оставался числиться в боевом расчете орудия Кузнецова. Много раз он приходил, просился назад, но дивизионное начальство и слышать не хотело: Сименцов был хорошим поваром.
Да, Сименцов был здесь, и Кузнецов сразу признал его. «Опять проситься пришел, не сидится ему в кухонном тепле». Расчет, как и корякинский, обедал. Все пятеро выжидающе глядели на него, ждали, когда подойдет: ведь не зря вызывал комбат Кузьменко, наверняка какую-то новость несет с собой командир орудия.
— Товарищ старший сержант, — сразу же выдвинулся навстречу Сименцов. Мокрое лицо его улыбалось. — Я пришел, товарищ командир. Совсем. Опять к вам.
«Пришел... На гибель свою, может, пришел, нашел время».
Кузнецов кивнул ему:
— Потом, потом разберемся. — И шоферу Головину: — Заводи машину. — Глазкову бросил, проходя мимо, к кабине: — Отцепить орудие!
— Что случилось? — Глазков отставил котелок на крыло. Высокий и мощный, он тревожно посмотрел на командира сверху, с высоты своего громадного роста.
— В бой идем, на высоту, — ответил Кузнецов. — На это «Сердце», будь оно неладно. — Он вкратце разъяснил задачу сгрудившемуся вокруг него расчету. Все притихли, дожидаясь от него еще чего-то, что могло бы прояснить обстановку до конца. — Готовить орудие, боекомплект, сухой паек.
— Орудие всегда наготове, — сказал Глазков. — Только зачем его отцеплять?
— Прокатиться надо на машине, приглядеться, где лучше на высоту залезть. Я скоро. И сразу пойдем. Корякин следом за нами.
— Опять мы, — хмыкнул Егор Котов, заряжающий. — Чуть что — опять наше орудие затыкай глотку фрицам. Ведь только что из боя вчера. И какого боя... Толком еще и не отошли, не оклемались. Промокли насквозь к чертовой матери. На себя-то взгляни.
«Старослужащие», те, которые уцелели из прежнего расчета, а их только двое и осталось — Глазков да Котов, говорили с Кузнецовым на «ты», и это не было какой-то фамильярностью. Просто они, все трое, вынесли такое обращение из прежних боев, как бы молча условившись о той незримой, порой товарищеской близости, какая рождается в общем трудном и опасном деле. Когда граница между жизнью и смертью размыта настолько, что практически не существует. Когда жизнь зависит не только от случая, удачливости, но и от умения твоего и твоих товарищей по оружию. Именно это давало им право на такое обращение, оно сближало их, но не мешало Кузнецову оставаться командиром, а Глазкову и Котову — его подчиненными.
— Да, понимаю, Егор, — скупо ответил Кузнецов, снимая танковый шлем с головы и отряхивая его от дождя. — Тяжело, конечно, да и промокли насквозь. А ты понимаешь, почему именно нас посылают? Вникни. Потому что доверяют, надеются на наш расчет. Так комбат и сказал. А там, на высоте, Буров ждет со своим батальоном. И именно нас просит он помочь. Вот Глазков знает Бурова: тот зря просить не станет.
— Знаю, — подтвердил Глазков, — не станет.
Почти те же слова, что и Егор Котов, чуть было не сказал Кузнецов в разговоре с Кузьменко: мол, чуть что, в любую брешь мое орудие посылают. Но вот не сказал, удержался, слава богу, и теперь покойно на душе от этих невысказанных слов. А было бы гадко.
Мотор уже работал, орудие отцепили, и Кузнецов, сидя в кабине, наскоро дохлебывая суп, сказал Глазкову:
— За меня остаешься. Я скоро. Передай Корякину, пусть подтягивает свое орудие к нашему. Радиста обещали дать, проследи. — Сунул ему опорожненный котелок, хлопнул дверцей. — Давай, Головин, трогай. К высоте держи.
«Студебеккер» зарычал, ходко взялся с места, сразу же свернул с дороги, меся мощными скатами лысую прошлогоднюю траву, укрытую жиденькой снежной кашицей. «Дворники» ловко слизнули пот с лобового стекла, и Кузнецов, приглядываясь к высоте, сказал шоферу:
— Вдоль подножья проедем с этой стороны и назад. И ты приглядывайся, выбирай, где поположе будет забраться наверх, выбирай. Как думаешь, возьмет «студебеккер» этот подъем?
— Машина что надо, — ответил Головин. — Можно бы и лебедкой в крайнем случае, да склон-то голый, ни деревца, кустарник один. Вот здесь неплохо бы, — кивнул в сторону лощинки, широким желобом уходящей ввысь, к самому гребню. — Подниматься будем?
— Нет. Подниматься будем с орудием. Смотри, смотри, Головин, ты теперь царь и бог, от тебя все будет зависеть.
Машину трясло, но она упрямо шла вперед, подминая под себя мелкий, жиденький кустарник. В кабине заметно потеплело.
— Выходит, бой-то будет не из легких, — сказал Кузнецов, помолчав. — Война... У тебя дома-то как?
— Кому нынче весело...