И вот тогда, наконец, армянский юрист обрывает свой дурацкий занудный анекдот на полуслове и спрашивает Макса, зачем же вообще ехать на этот ебучий Капри, если не отдыхать, а тот отвечает, вроде как не понтуясь, а по делу, что собирается, типа, купить себе дом и едет прицениться, ну и телки там неплохие, типа, много гламурных туристок из Франции, Англии и все такое, и модели тут же напрягаются, и одна из них, такая, с коричневой сумочкой Gucci, бледным лицом и кругами под глазами, вдруг говорит, ни к кому особенно не обращаясь, ну так, просто бормочет себе вполголоса: «Ой, возьмите меня с собой, все же знают, я просто обожаю Капри!».

И так, обсуждая Капри, вчерашнюю тусовку на «Крыше» и новый силикон Нади Сказки, мы сидим за столиком часа два-три, а может и больше, шампанское уже никто не хочет, все предпочитают крепкие напитки, и очередная откупоренная бутылка грустно валяется в ведерке с растаявшим льдом, а я успеваю выпить приличное количество двойных виски Chivas 18 и даже раза четыре сходить в туалет, потому что у армянского юриста оказывается неплохой «первый», что, конечно, редкость теперь в Москве, и этот приподнятый хачик всех им угощает, даже соседние столики, хоть они совсем и не celebrities, ну что тут поделать, широкая восточная душа; все, конечно, прикладываются по разу, а то и по два, зато модели банкира отказываются, типа, здоровый образ жизни, сельдерейный сок, солярий, фитнес и все такое, хотя какое там к черту здоровье, таблеточные они телки, ну да ладно, плевать; и тогда уже мы, старики, методично и поступательно гробим свое здоровье под трек Deep Area «Mad Love Fot Ya» и «I Believe» от Sounds Of Blackness. В итоге юридический армянин так теплеет, что даже отсыпает мне почти что полграмма.

Я втиснул свое тело в узкую щель между подлокотником и стеной, но мои ноги, голова и плечо по-прежнему торчали кверху.

Он мгновенно обернулся и выстрелил в упор с такого близкого расстояния, что мне в глаза точно ударили прямые лучи восходящего солнца. Я ничего не почувствовал… Он промахнулся.

— Ах ты!.. — хрипло вырвалось у него. Наверное, это были его последние слова. Остаток своей жизни он провел в непрерывном движении, без текста.

Макс уже не в первый раз рассказывает, как он ездил в Париж и как дерьмово его обслуживали в «Будда-баре», сколько времени он ожидал заказанного столика и какой плохой он оказался, и какие отвратительные там были официанты, и как они все требовали, чтобы он заказал себе основное блюдо, в то время когда он так нанюхался, что аппетит отсутствовал напрочь и ему хотелось просто бухнуть, чтобы придти в себя, в итоге он, не зная языка, заказал какое-то блюдо из птицы, а когда ему его принесли, то был уверен, что это голубь, очень уж похоже, и ему стало нехорошо, потому что мы ведь здесь, в России, как-то не привыкли жрать голубей, даже в «Cantina Antinori», ну, вы понимаете, говорит он, как-то это не по-человечески, не по-русски, блядь, это вроде того, как корейцы, которые жрут собак, но потом ему все же объяснили, что это перепелка, и он ее съел через силу, но все равно какой-то неприятный осадок остался, и больше он в «Будда-бар» не пойдет ни за какие коврижки, ну в «Костес» там, ну в «Бартолео», куда ни шло, но в этот ужасный арабский клоповник – ни за что.

Он перемахнул через подоконник и рухнул во двор. Прыжок со второго этажа. Уцелел он только потому, что приземлился на узкую полоску дерна. Я перелез через подлокотник кресла и всем телом упал вперед, на подоконник, едва не разбив себе подбородок.

Передвигался он невероятно быстро. Побежишь, когда от этого зависит твоя жизнь. Через первую загородку он перевалился. Вторую взял с разбегу, как кошка, соединив в прыжке руки и ноги. Теперь он уже был во дворике своего собственного дома. Он взобрался на что-то, как раньше Сэм… За этим последовал молниеносный взлет по лестнице, с быстрыми штопорными поворотами на каждой площадке. Сэм, когда был там, запер все окна, но Торвальд, вернувшись домой, открыл одно из них, чтобы проветрить комнату. Теперь вся его жизнь зависела от этого случайного машинального поступка.

Все то время, что мы торчим в «Галерее», к столику постоянно подходят разные знакомые, большей частью мужчины, и некоторые из них выглядят как бизнесмены, а другие – как бездельники, но почти все они немного похожи на гомиков, и потом совсем уже пьяная Инга бросает своего портфельного инвестора, садится к нам, заказывает виски и несет какую-то ерунду про то, что ее приятель открывает через неделю новый бутик, или бар, или SPA-салон, это не важно, а важно, что называться это место будет «Изврат», и это действительно прикольно, но ее никто не слушает, а она все время спрашивает меня, как там дела у Вероники, и я уже даже не пытаюсь на это реагировать, надоедает напрягаться.

Второй этаж. Третий. На следующем — уже его собственные окна. Вот он добрался до одного из них. Но там что-то не сладилось. Он отпрянул от своих окон и, совершив еще один виток, ринулся на следующий, пятый этаж. Во мраке одного из его окон что-то блеснуло, и в прямоугольном пространстве между домами, как большой барабан, грохнул выстрел.

Он миновал пятый этаж, шестой и достиг крыши. Это заняло не больше секунды. Ого, как же он любит жизнь! Парни, притаившиеся в его окнах, не могли оттуда стрелять в него — он находился как раз над их головами, по прямой линии, и, разделяя их, густо переплелись марши пожарной лестницы.

А потом я в очередной раз иду в туалет и вдруг решаю больше за столик не возвращаться, забираю в гардеробе свой бушлат New York Industrie и ухожу не попрощавшись, просто сливаю по-английски, куколка, но, я уверен, никто уже не обращает на это внимания.

Я был слишком поглощен им, чтобы следить за тем, что происходит вокруг меня. Неожиданно рядом со мной возник Бойн — он целился из пистолета. Я услышал, как он пробормотал:

— Как-то даже неловко стрелять, ведь ему придется лететь с такой высоты!

Там, наверху, он балансировал на парапете крыши, и прямо над ним сверкала звезда. Несчастливая звезда. Он задержался на лишнюю минуту, пытаясь убить меня раньше, чем убьют его. А может, он знал, что все равно уже мертв!

Высоко в небе щелкнул выстрел, на нас посыпались осколки оконного стекла, и за моей спиной треснула одна из книг.

Бойн уже не заикался о том, как ему неловко стрелять.

Мое лицо было прижато к его руке. При отдаче его локоть двинул мне по зубам. Я продул в дыму просвет, чтобы увидеть, как он падает.

Это было страшное зрелище. С минуту он стоял там, на парапете. Потом выпустил из руки пистолет, как бы говоря: «Больше он мне не понадобится». И отправился вслед за ним.

Он падал по такой широкой дуге, что даже не задел пожарной лестницы. Приземлился он где-то далеко и ударился о доску, торчавшую из невидимого нам штабеля. Она подбросила его тело вверх, как в цирковом номере. Потом он упал вторично — теперь уже навсегда. И все кончилось.

— Я понял, где это, — сказал я Бойну. — Хоть и с запозданием. Квартира на пятом этаже, над ним, та, где идет ремонт. Уровень цементного пола в кухнях выше, чем в других комнатах. Они хотели с минимальными затратами выполнить противопожарные правила и заодно слегка опустить пол в гостиной. Советую тебе разломать там пол в кухне…

Он сразу же отправился туда через черный ход, чтобы сэкономить время. В той квартире на пятом этаже еще не включили электричество, и им пришлось воспользоваться карманными фонарями. Управились они быстро, стоило только начать. Примерно через полчаса он подошел к окну и помахал мне рукой, что означало «да».

Вернулся он только к восьми часам утра, когда они уже привели все в порядок и увезли их. Их обоих — свежий труп и труп, давно окоченевший. Он сказал:

— Джефф, беру свои слова назад. Тот безмозглый кретин, которого я послал за сундуком… Хотя, в общем-то, он не виноват. Виноват я сам. Ему было приказано проверить содержимое сундука, а не приметы женщины. Вернувшись, он в общих чертах описал ее, не вдаваясь в подробности. Я иду домой, ложусь в постель, и вдруг — хлоп! — что-то щелкает в моем мозгу: один из жильцов, которого я допрашивал два дня назад, сообщил ряд существенных деталей, не совпадавших в некоторых пунктах с тем, как мой агент описал эту женщину. Вот и докажи теперь, что я не болван!

— В этом проклятом деле со мной все время происходило то же самое, — признался я, чтобы утешить его. — Я называю это замедленной реакцией. Она чуть не стоила мне жизни.

— Но я же офицер полиции.

— Поэтому у тебя мозги сработали быстрее?

— Конечно. Мы пошли туда, чтобы забрать его и допросить. Увидев, что его нет дома, я оставил там ребят, а сам решил зайти к тебе, чтобы выяснить отношения. Как же ты догадался, что она замурована в цементном полу?

Я рассказал ему о нарушенной синхронности.

— В окне кухни агент по найму показался мне выше Торвальда, выше, чем минуту назад, когда они оба стояли у окон гостиных. Это не секрет, конечно, что в кухнях делали приподнятые цементные полы, которые затем покрывали сверху линолеумом. Но это натолкнуло на новую мысль. Поскольку ремонт шестого этажа был закончен раньше, ему пришлось использовать пятый. Вот моя версия: она долгие годы болела, а он сидел без работы, и ему надоело и то, и другое.

— Поговори с той, со второй…

— Она будет здесь сегодня к вечеру, ее уже везут сюда под конвоем. Возможно, он застраховал жену на все деньги, которые ему удалось раздобыть, и потом начал давать ей яд в малых дозах, стараясь не оставить никаких следов. Мне кажется — учти, однако, что это опять-таки лишь мое предположение, — что она обнаружила это в ту ночь, когда там до утра горел свет. Как-то догадалась или же застигла его с поличным. Он потерял голову и совершил то, чего всячески пытался избежать, — убил ее, применив силу: задушил или ударил по голове.

Нужно было с ходу придумать, что делать дальше.

Обстоятельства благоприятствовали ему. Вспомнив о верхней квартире, он поднялся туда и осмотрел ее. Там только что кончили наращивать пол в кухне, цемент еще не успел затвердеть, и вокруг было много материала. Он выдолбил в полу яму, достаточно большую, чтобы вместить ее тело, положил ее туда, замешал свежий цемент и замуровал ее, возможно даже на один-два дюйма повысив уровень пола, чтобы получше спрятать ее. Вечный гроб без всякого запаха. На следующий день вернулись рабочие и, ничего не заметив, положили поверх этого линолеум. Он и цемент-то, наверное, заравнивал их мастерком. Потом он, не мешкая, отправил в деревню свою сообщницу с ключом от сундука — примерно в то же место, где отдыхала несколько лет назад его жена, но на другую ферму, где эту женщину не могли бы признать. Послал вслед за ней сундук и бросил в свой ящик старую почтовую открытку с расплывшейся датой. Не исключено, что через одну-две недели она бы «покончила с собой», как Анна Торвальд, доведенная до отчаяния болезнью. Написав ему прощальную записку и оставив свою одежду на берегу какого-нибудь глубокого водоема. Это было рискованно, но, возможно, им все-таки удалось бы получить страховую премию.

В девять Бойн и все остальные ушли. Я остался в кресле, слишком возбужденный, чтобы заснуть. Появился Сэм и сообщил:

— Тут к вам док Престон.

Док вошел, потирая по своему обыкновению руки.

— Пора, пожалуй, снять с вашей ноги этот гипс. Представляю, как вам осточертело сидеть целыми днями без дела.

На улице две серьезные дамы солидно грузятся в оранжевый Hummer, их водитель, здоровенный, коротко стриженный детина, в строгом черном костюме, придерживает дверцу, и одна из дам низким грудным голосом спрашивает, не хочу ли я прокатиться в бар «Seven», я молча соглашаюсь, киваю, и улыбаюсь, и залезаю на заднее сиденье, и та, что приглашала, садится рядом, близко-близко, берет меня за руку и шепчет в самое ухо: «Ну и как тебя зовут, красавчик?»