— И это, конечно, во многом проясняет обстоятельства его гибели, — съязвил я.

— Конечно, — ответил Оллхоф. — Хоть я и удивлен, что ты это заметил.

Разумеется, я ничего подобного не замечал. Так я и сказал, но Оллхоф уже погрузился в загадочное молчание.

Незадолго до полудня он поднял голову и сказал:

— Идите к Нунану и перекусите. Когда вернетесь, все подозреваемые будут здесь, и мы начнем работу.

— Какую работу?

— Работу по установлению личности убийцы, ясное дело. А теперь убирайтесь и оставьте меня в покое.

Глава четвертая

ЯДОВИТОЕ УГОЩЕНИЕ

Когда я вслед за Баттерсли вернулся к Оллхофу, гости уже собрались. Доктор Уорбертон, сердитый и величественный, пытался поудобнее устроить свое грузное тело на стуле с узким сиденьем. Он то и дело менял позу и бросал на Оллхофа гневные взгляды.

Однако кто был совсем не в своей тарелке, так это Граймс. Хозяин антикварной лавки дрожал, как осиновый лист с финансовыми проблемами. Он примостился на краешке стула, словно птичка на жердочке, и не сводил с Оллхофа водянистых глаз.

Не обращая внимания на собравшихся, Оллхоф пил кофе. Страусс, вольготно расположившийся у дальнего края того же стола, курил сигарету. Из всех троих он казался самым спокойным. Баттерсли сидел за своим столом и с любопытством озирал присутствующих. Когда я вошел, он кивнул мне и бросил многозначительный взгляд в другой конец комнаты.

Я тоже посмотрел туда и увидел, что на моем собственном вертящемся стуле сидит сержант Слайго. Это вызвало у меня некоторое удивление. Слайго был полицейским-ломовиком. Он был сложен как кирпичная стена, а его руки смахивали на пару красных боксерских перчаток. Его нос был перебит в двух местах, а щеку украшал шрам от ножевого удара.

Слайго нашел разгадку нескольких сложных преступлений в нашем городе, неизменно пользуясь одним и тем же методом. С помощью бейсбольной биты, резинового шланга и звуконепроницаемой комнаты он добивался почти таких же результатов, как сам Оллхоф. Слайго был настоящим громилой. Кроме того, у него была садистская жилка, и выбить подозреваемому зубы было для него не сложней, чем наступить на одного из тараканов, кишащих у Оллхофа под раковиной.

Я принес себе стул из спальни и, недоумевая, сел. Оллхоф не любил ломовиков. Он всегда утверждал, что его мозги эффективней любого резинового шланга из арсенала, хранящегося в подвале полицейского участка. Я не понимал, зачем ему понадобился Слайго.

Впрочем, поразмыслить как следует мне не дали. Оллхоф со стуком поставил чашку. Лоб его был нахмурен, глаза сверкали. Я знал, что это верные признаки раздражения. Я присмотрелся к нему, гадая, на кого же обрушится его гнев.

Он обрушился на меня.

— Мне очень жаль, — произнес Оллхоф тоном, ясно показывающим, что он отнюдь ни о чем не жалеет, — но меня вынудили собрать вас здесь. Вся беда в том, что я работаю со слабоумными помощниками.

Все, включая Баттерсли, поглядели на меня. Оллхоф набрал в грудь воздуху и назвал меня словом, которым инспектор не должен называть своего сержанта.

— Кретин! — заорал он. — Я послал тебя в город, чтобы поймать убийцу. Я знал, что после моего предупреждения о завтрашней встрече с Гарриет Мэнсфилд он появится у нее в квартире. Но ты заснул! Больше того — когда вы боролись, ты даже не смог ухватиться за него покрепче.

Этого я не понял.

— Что-что?

— Ты же держал его за запястья. Ты сам сказал мне, что в драке был такой момент. И я надеялся, что на часах убийцы останутся твои отпечатки. Поэтому я и велел вам собрать часы. Отпечатки там есть, но они все смазаны, и толку от них никакого.

— Ох, — слабо произнес я.

— Из-за тебя, — продолжал Оллхоф, — мне пришлось найти другой путь.

— То есть, — недоверчиво сказал я, — вы уже знаете, кто, как и почему убил карлика?

— Я знаю, почему и как. И узнаю, кто, прежде чем вы сегодня покинете эту комнату.

Я кинул взгляд на Слайго.

— Вы что, решили воспользоваться более традиционными методами расследования?

Уорбертон высморкался в шелковый платок с трубным звуком, который напомнил мне рев Оллхофа, поносящего Баттерсли. Он сказал:

— Я пришел сюда не для того, чтобы слушать, как вы препираетесь с подчиненным, инспектор. Собственно говоря, я сам не знаю, зачем я пришел. Я не…

— Слушайте, — перебил его Оллхоф, — я очень опасаюсь, что скоро вам придется меня поблагодарить. Я не хотел, чтобы вы выкрутились. Но благодаря моему слабоумному подчиненному я вынужден буду оказать вам помощь.

— Мне — помощь? — удивился Уорбертон. — С чего бы это…

— Слушайте, — снова повторил Оллхоф. — Насчет того письма, что вы думаете купить. Джордж Вашингтон говорит в нем о смерти своего брата — и вы сказали, что оно было написано месяца через полтора после того, как умер Лоренс Вашингтон?

— Да.

— А Лоренс умер двадцать шестого июля тысяча семьсот пятьдесят второго года?

— Верно.

— И какая же именно дата стоит на письме?

— Восьмое сентября того же года. Но какое, черт возьми, отношение имеет все это к…

— Знаете что, — сказал Оллхоф, — давайте вы заткнетесь, а говорить буду я. Мы все собрались здесь, чтобы обсудить убийство Дейнтли. Для начала я объясню вам, как его убили.

Я наморщил лоб. У меня не было никаких сомнений в том, что за последний месяц Оллхоф ни разу не покидал своей квартиры. И если он действительно умудрился разгадать, как убийца прикончил Дейнтли, а потом запер окно и заложил брусом дверь, значит, его мнение о себе оправдано, как минимум, наполовину.

Оллхоф налил себе кофе и одним махом опорожнил чашку.

— Итак, — сказал он, — случилось вот что. Дейнтли знал, что его жизнь в опасности. И знал, кого надо бояться. Поэтому открыть дверь его уговорила Гарриет Мэнсфилд.

— Откуда вы знаете? — спросил я. — Как можно быть уверенным, что Мэнсфилд вообще была у него дома?

— А откуда же еще она могла узнать об убийстве? — взвился Оллхоф. — Убийца же не дурак. Думаешь, он шлялся по кабакам и хвастался, что прикончил карлика? И в окно она не заглядывала — ты сам видел, что это невозможно. Очевидно, она там была.

Похоже, он до сих пор на меня злился. Его взгляд буквально прожигал меня насквозь. Я решил больше его не перебивать.

— По ее просьбе Дейнтли открыл дверь, — продолжал Оллхоф, — затем вошел убийца и прострелил ему голову. Просто, не правда ли?

Граймс заломил руки. На его лице было написано удивление.

— Но это ведь не главное! — воскликнул он. — Весь вопрос в том, как убийца оттуда вышел!

— Через дверь, — сказал Оллхоф и взялся за кофеварку.

Несмотря на свое намерение не раскрывать рта, я снова не выдержал.

— Каким образом? — спросил я. — Он что, просочился сквозь нее, как привидение?

Оллхоф с треском поставил кофеварку на стол.

— Он вышел ногами, — зарычал он. — На своих двоих! — Он слегка повернул голову и уставился на Баттерсли.

Я поторопился вставить следующую реплику, чтобы его отвлечь.

— Но как? — спросил я. — Как ему удалось заложить за собой дверь?

К моему облегчению, Оллхоф не стал продолжать разговор о том, как выходят из квартиры на своих двоих.

— Сало, — ответил он. — Свечное сало.

Уорбертон опять высморкался и моргнул.

— Свечное сало?

— Конечно, — сказал Оллхоф. — Он его растопил. Смазал им деревянный брус. Потом прилепил этот брус к двери и подождал, пока сало застынет.

Я немного поразмыслил над этим, чувствуя, что невысокое мнение Оллхофа о моих умственных способностях не лишено оснований. И правда — Баттерсли, который отнюдь не был Эйнштейном, разобрался во всем раньше меня.

— Есть, — воскликнул он. — Камин!

— Верно, — подтвердил Оллхоф. — Прежде чем выйти из квартиры, убийца набил камин дровами и поджег их. Потом закрыл за собой дверь и ушел. Огонь прогрел комнату, растопив свечное сало. Брус отклеился и под тяжестью собственного веса упал в гнезда.

Уорбертон не смог сдержать восхищение и кивнул в сторону Оллхофа. Оллхоф хлюпнул носом, достал платок и высморкался. Уорбертон с интересом наклонился вперед. Но если он и хотел дать Оллхофу профессиональный совет, то вовремя передумал.

Оллхоф убрал платок. Он зловеще поглядел на Уорбертона.

— Боже мой, — сказал он, — с каким удовольствием я позволил бы вам сесть в лужу. И надо же, чтобы все так сложилось… — Он оборвал сам себя и грустно покачал головой.

Наступила долгая пауза, в течение которой он заправлялся кофе. Страусс закурил очередную сигарету. Он вежливо произнес:

— Так вы говорите, что во всем разобрались, инспектор? Кажется, вас должна была посетить Гарриет Мэнсфилд?

— Она в больнице, — ответил Оллхоф. — Нервное расстройство. Врачи считают, что она до смерти чем-то напугана. Не может говорить. Иногда такое состояние длится неделями.

Я уставился на него. Не потому, что он соврал. Но упустить возможность сблефовать — это было не в характере Оллхофа. И если убийца действительно находился сейчас в этой комнате, то почему Оллхоф не заявил, что говорил с Гарриет Мэнсфилд и она все ему рассказала?

— Тогда, — произнес Граймс, — вы еще не знаете, кто убил моего компаньона?

— Я догадываюсь, — ответил Оллхоф. — Но я мягкосердечный дурак. Когда речь идет об убийстве, мне нужна полная уверенность. Слайго!

Слайго встал и выпрямился во весь свой гигантский рост. На его лице появилась счастливая ухмылка. Он сжал правую руку в кулак и со смаком впечатал его в открытую ладонь левой.

— Ты готов? — спросил Оллхоф.

— Всегда готов, инспектор.

— Хорошо понял, что надо делать?

— Так точно.

Оллхоф кивнул. Он ткнул пальцем в сторону Уорбертона.

— Ладно, доктор, вы первый. Отправляйтесь с сержантом в спальню.

Уорбертон изобразил легкое удивление.

— Зачем?

Оллхоф не стал затруднять себя ответом. Он кивнул Слайго. Тот взял доктора за шиворот и поставил на ноги. Затем потащил пылко протестующего Уорбертона в спальню. Хлопнувшая дверь оборвала возмущенные крики доктора.

Мы с Баттерсли переглянулись. Неужто Оллхоф велел Слайго выбить из Уорбертона признание? Граймс обвел комнату взглядом и снова заломил руки. Он понимал в происходящем столько же, сколько и я, но волновался гораздо больше. Чтобы сообразить, что за человек Слайго, не надо было знать его близко. Все было написано у него на физиономии.

Страусс вздохнул и закурил следующую сигарету. Оллхоф засыпал в кофеварку новую порцию кофе.

Меньше чем через три минуты Слайго и доктор вернулись. Доктор выглядел совершенно изумленным. Слайго — слегка разочарованным. Я внимательно посмотрел на Уорбертона. На его лице не было никаких отметин. Слайго явно его не тронул.

Оллхоф встретился взглядом со Слайго, и тот кивнул.

— О’кей, — сказал Оллхоф. — Теперь вы, Граймс.

Глаза Граймса заметались.

— Инспектор, — начал он. — Я честный человек. Кроме того, я не уверен, что все это законно. Я…

Слайго улыбнулся, но в его улыбке не было веселья. Он поднес к носу Граймса огромный кулак и сказал:

— Сам пойдешь или как?

Граймс судорожно сглотнул. Он пошел сам.

Мы сидели в полной тишине. У всех, кроме Оллхофа, был весьма озадаченный вид. Потом из спальни донеслось сочное проклятие — это ругался Слайго. Мгновение спустя он вышел оттуда, а за ним выскочил и Граймс.

Мне снова показалось, что Слайго разочарован. Граймс же, подобно Уорбертону, был невредим, но слегка ошарашен. Он опять сел на краешек стула. Я заметил, что Уорбертон смотрит на Оллхофа взглядом психиатра, опасающегося, что его пациент может начать буйствовать.

— Прекрасно, — сказал Оллхоф после того, как Слайго кивнул. — Вы, Страусс.

Страусс спокойно пожал плечами, поднялся со стула и вслед за Слайго прошел в спальню. Хлопнула дверь.

Протекла минута. Вдруг мы услышали звук удара; потом еще один, погромче. Деревянная дверь не смогла заглушить вопля, полного боли. Еще через минуту она открылась, и Страусс вбежал в комнату.

У него не хватало одного переднего зуба. Под правым глазом наливался синяк. Кровь из разбитой губы капала на галстук. За ним вышел и Слайго — его маленькие глазки блестели, а на лице было написано глубокое удовлетворение.

Страусс поднял обе руки, правой указывая на Оллхофа, а левой на Слайго.

— Это незаконно, — закричал он. — Это хулиганство. Вы с ума сошли. Нарушаете права свободного гражданина. Вы у меня попляшете! Я вас…

— Сядьте, — сказал Оллхоф.

Страусс открыл рот, точно собираясь выплюнуть еще несколько угроз. Слайго со счастливым видом шагнул к нему. Страусс закрыл рот и сел на свое место.

— Я так понимаю, — обратился к Оллхофу Уорбертон, — что мистеру Страуссу сделали в спальне то же предложение, что и нам с Граймсом?

— Да, — ответил Оллхоф, — только он отказался его принять.

— Почему? — спросил Уорбертон. — Это же просто смешно. Если вам предлагают либо быть избитым, либо съесть безвредную таблетку аспирина, вы, разумеется, выберете второе.

— Таблетку аспирина? — выпалили мы с Баттерсли одновременно.

— Конечно, — произнес Оллхоф. — Ты провалил мой план поимки преступника в квартире Мэнсфилд. Вот мне и пришлось прибегнуть к хитрости.

— Я слушаю, — сказал я.

— Ну, — отозвался Оллхоф, — поскольку он не знал, что Гарриет Мэнсфилд мертва, он думал, что отравленная таблетка до сих пор находится в пузырьке с аспирином. Слайго по очереди отводил их в спальню. А там предлагал либо принять таблетку из пузырька Гарриет, либо получить по физиономии. Понятно, что Граймс с доктором были шокированы. Но для любого нормального, невинного человека здесь есть только один выбор. Они приняли таблетку.

— А Страусс нет, — закончил за него я, — потому что боялся умереть. Возможной смерти он предпочел избиение.

— Да-да, это совершенно очевидно, — подтвердил Оллхоф с нарочито скучающим видом. — И не менее очевидно, что именно Страусс убил Дейнтли и Гарриет Мэнсфилд.

Глава пятая

НЕ С ТОЙ НОГИ

Страусс уставился на Оллхофа и промокнул платком окровавленные губы. Он не впал в панику. В глазах его отражалась сосредоточенная работа мысли. Потом он сказал:

— Знаете, Оллхоф, вы такой же тупой, как этот громила, что меня бил. Наплели тут теорий. Но у вас нет ни одного факта, который мог бы убедить прокурора в моей причастности к этому делу.

Мне подумалось, что он прав. Эксперимент Оллхофа с аспирином и тяжелыми кулаками Слайго мог быть чрезвычайно убедителен для нас, но в суде он не значил бы ровным счетом ничего, даже если бы Страусса взялся защищать самый безмозглый адвокат в штате. И Оллхоф должен был понимать это не хуже других.

— Итак, — произнес Оллхоф ровным голосом, точно дело было уже закрыто и сдано в архив, — у Мэнсфилд, вероятно, был роман со Страуссом. Возможно, он давно кончился. Но по просьбе Страусса она уговорила Дейнтли открыть дверь. Потом ее охватил страх. Она знала, что Страусс жесток и безжалостен. И знала, что ее жизнь теперь тоже в опасности. Поэтому она и обратилась ко мне за помощью. Но отравленный аспирин Страусса сделал свое дело.

— Звучит все это замечательно, — сказал Страусс, — но что вы будете делать дальше? Отравление вы на меня повесить не можете. А что касается Дейнтли, то у меня есть алиби.

Я вспомнил, что Страусс был с карликом в баре и не мог убить его в течение всей роковой ночи. Я согласно кивнул головой.

— Боже мой, — воскликнул Оллхоф, — неужто вы думаете, что я с этим не разобрался?

— Не пойму, о чем вы говорите, — ответил Страусс. Впрочем, по нему было видно, что он отлично все понимает.

— Если я прав насчет того, что Мэнсфилд пришлось уговаривать Дейнтли открыть дверь, поскольку Дейнтли боялся Страусса, то очевидно, что карлик не стал бы разгуливать со Страуссом по барам. Нет, это была лишь перестраховка — дополнительная трудность, вроде запертой двери.

— Я что-то не разберу, — признался я. — Ведь Дейнтли действительно был со Страуссом в баре — или нет?

— Нет, — сказал Оллхоф. — Когда бармен вспомнил, что Страусс приходил вместе с карликом, он автоматически решил, что это был Дейнтли. Карлики не так уж часто встречаются. Но это был вообще не карлик. Это был мальчишка.

— Мальчишка? — удивился я.

— Да, — подтвердил Оллхоф. — Возможно, нанятый через театральное агентство, одетый в брюки и котелок. Помните — тот карлик пил шипучку, хотя Граймс сообщил нам, что его компаньон был не дурак выпить. А еще учтите, что спутник Страусса держал во рту незажженную сигарету. Это бывает с теми, кто курит сигары. Но с теми, кто курит сигареты, — никогда. Страусс хотел запутать нас, заперев мастерскую Дейнтли, но решил, что этого мало, и вдобавок обеспечил себя фальшивым алиби.

Оллхоф потянулся к кофеварке. В комнате наступила долгая тишина. Я обдумывал все, сказанное инспектором. И не находил ни одной ошибки. Его версия была безупречна. Но с точки зрения закона она по-прежнему выглядела неубедительно. Страуссу и впрямь нечего было опасаться. У Оллхофа явно не хватало доказательств.

Сидящий на другом конце комнаты Страусс самодовольно улыбнулся, и я понял, что он думает о том же.

— Инспектор, — сказал он, — вряд ли вы сможете обвинить меня в нарушении общественного порядка. Вы же знаете: присяжных баснями не кормят.

— Есть и еще одно обстоятельство, — заметил Уорбертон. — Я не слишком хорошо разбираюсь в законах…

— И в медицине, — ввернул Оллхоф.

Уорбертон бросил на него сердитый взгляд и продолжил:

— Я не слишком разбираюсь в законах, но, по-моему, в суде принято устанавливать мотивы преступлений. Вы об этом совершенно забыли, инспектор.

Честно говоря, я и сам об этом забыл.

— Верно, Оллхоф. Вы же не объяснили, зачем Страуссу понадобилось убивать Дейнтли.

Оллхоф поставил кофеварку на электроплитку.

— Идиоты, — огрызнулся он. — Мотив так очевиден, что и объяснять не надо. Все из-за этого чертова письма. Письма Джорджа Вашингтона.

— Вы хотите сказать, что письмо было у Дейнтли и Страусс украл его после убийства?

— Разумеется.

— Господи, неужели это письмо того стоит?

— Спросите-ка Уорбертона, сколько он собирается за него заплатить.

Я вопросительно поглядел на доктора.

— Все уже решено, — сказал он. — Мы сошлись на ста пятидесяти тысячах долларов.

Баттерсли присвистнул. На меня это тоже произвело впечатление. Оллхоф повернулся к доктору.

— И несмотря на то, что из-за этого письма убили человека, вы по-прежнему готовы за него заплатить. Короче говоря, вы покрываете судебные издержки Страусса. Благодаря вам он вполне может остаться на свободе.

Уорбертон пожал плечами.

— Это ваши проблемы, инспектор, а не мои. Мне нужно это письмо. Я готов дать за него хорошую цену. Мне плевать, откуда оно у Страусса. Меня заботит только его подлинность.

— И вы уверены, что оно подлинное?

— Вполне. Это подтверждено двумя экспертами. Один из них специалист по бумаге и чернилам, другой — по почерку.

Оллхоф с шумом втянул в себя воздух.

— Вот ведь не повезло, — сказал он. — Как же мне неохота вам помогать, доктор. Но ничего не поделаешь…

Он подавил вздох сожаления и повернулся к Граймсу.

— Эй вы. Знали ведь, что у вашего компаньона есть это письмо?

Граймс судорожно сглотнул и решительно помотал головой.

— Знать не знал, ведать не ведал, — сказал он. — Я…

— Вы врете, — с улыбкой заявил Оллхоф. — Но вы не стали бы врать даром, правда?

Граймс удивился.

— Я не стал бы врать даром? — ошеломленно повторил он.

— Слушайте, — сказал Оллхоф, — как только вы узнали об убийстве Дейнтли, вы наняли охранника. Зачем? В лавке не было ничего ценного. По крайней мере, эксперты из полиции ничего такого не нашли. Нет, вы наняли этого человека, чтобы Страусс не убил и вас тоже. Он договорился с вами, что вы будете молчать. Посулил вам куш с уорбертоновских денег, верно?

Граймс снова потряс головой. Но вышло это не очень убедительно.

— О том я и говорю, — сказал Оллхоф. — Даром вы врать не станете. Но если вам дадут отщипнуть от ста пятидесяти тысяч — тогда другое дело.

Он поглядел на Слайго, а тот, с надеждой, — на него.

— Наверное, за такую награду вы выдержите и хорошую трепку. Вы не герой, Граймс, но ради такой кучи денег человек может заставить себя держать язык за зубами даже наедине со Слайго.

Оллхоф подался вперед и вперил в Граймса немигающий взгляд.

— Но сделаете ли вы это даром?

На Граймса было жалко смотреть. Он кусал губы и вертелся на стуле. Потом сказал:

— Я не понимаю, о чем вы, инспектор.

— Сейчас поясню, — ответил Оллхоф. — Допустим, что пока вы рассчитываете заработать на своем молчании, Слайго ничего из вас не вышибет. Но будете ли вы молчать, если это не принесет вам ни единого цента? Будете ли вы молчать исключительно из-за любви к этому вот Страуссу?

Граймс промокнул платком лоб, на котором выступил холодный пот.

— Итак, — продолжал Оллхоф, — что вы станете делать, если Уорбертон расторгнет договор — если он откажется покупать письмо?

Граймс молчал.

— Я сам вам отвечу, — сказал Оллхоф. — Если молчание не будет обещать никакой выгоды, у вас начнется словесный понос, как только Слайго поднимет руку. Теперь, надеюсь, всем очевидно, что для приобретения главного свидетеля мне нужно лишь помешать доктору Уорбертону купить это письмо.

Уорбертон достал из жилетного кармашка сигару и раскурил ее. Он явно наслаждался происходящим.

— Инспектор, — заявил он, — вы считаете меня дурным врачом, но сами как детектив оставляете желать много лучшего. Меня абсолютно не волнуют ваши нужды. Я покупаю это письмо. Делайте что хотите.

Оллхоф грустно покачал головой.

— Уж лучше бы мне правую руку отрезать, — сказал он. — До чего же противно вам помогать, док, но правосудие этого требует.

Уорбертон с довольным видом выпустил облачко дыма. Он был уверен, что переиграл Оллхофа и расквитался за все нанесенные ему оскорбления. Печально, подумал я, ведь если он действительно купит это письмо, все наши обвинения против Страусса не будут стоить и выеденного яйца.

— Ну ладно, доктор, — произнес Оллхоф. — А если я скажу вам, что ваше письмо фальшивое?

— Фальшивое?

— Натурально. Очень умелая подделка.

Уорбертон вынул изо рта сигару и рассмеялся.

— Чушь. А как же мои эксперты? Мой специалист по бумаге? Графолог?

— Дурак ваш специалист по бумаге. А графолог — невежда. А вы, доктор, — болван.

— Прекрасно, — холодно обронил Уорбертон. — Если вы считаете себя таким знатоком в подобных вопросах, будьте любезны доказать, что это подделка.

— Пожалуйста, — сказал Оллхоф. — Каким числом датировано письмо?

— Восьмым сентября тысяча семьсот пятьдесят второго года.

— Так я и думал, — отозвался Оллхоф. — А теперь скажите мне, умники, кто-нибудь знает, что произошло восьмого сентября тысяча семьсот пятьдесят второго года?

— Я знаю, — ответил Уорбертон. — В этот день Джордж Вашингтон написал губернатору Виргинии Динуидди письмо о смерти своего старшего брата Лоренса.

— Ерунда! — завопил Оллхоф.

— Ну, — вставил я, — так что же произошло восьмого сентября тысяча семьсот пятьдесят второго года?

— А ничего, — сказал Оллхоф. — Ровным счетом ничего!

— Довольно глупое утверждение, — заметил Страусс. — Как это могло совсем ничего не произойти?

— И все-таки ничего не произошло, — настаивал Оллхоф, — потому что в тысяча семьсот пятьдесят втором году не было никакого восьмого сентября. После третьего сентября сразу наступило четырнадцатое.

Мы все поглядели на него как на сумасшедшего. Он ухмыльнулся в ответ — ехидно и торжествующе.

— Дурачье! — завопил он. — Серые люди! Третьего сентября тысяча семьсот пятьдесят второго года во всех британских владениях, частью которых мы тогда были, совершился переход с юлианского календаря, введенного римским императором, на григорианский — календарь папы Григория. Чтобы скомпенсировать отклонение, которое возникло из-за неточности юлианского календаря, даты с третьего по четырнадцатое сентября были пропущены. Поэтому Джордж Вашингтон не мог датировать свое письмо восьмым сентября. Такой даты не было! И в этот день ничего не произошло — никто не родился и никто не умер.

Уорбертон вынул изо рта сигару. Лицо его было белым, как пепел на ее кончике. Он выдохнул:

— Правда?

— У меня в спальне стоит энциклопедия, — сказал Оллхоф. — Можете посмотреть там.

Я сходил в спальню, взял книгу и принес ее Уорбертону.

— Покажите Граймсу, — велел Оллхоф.

Я показал нужное место Граймсу. Он прочел его, моргая и дрожа. Оллхоф произнес:

— Отлично, Слайго. Теперь поглядим, станет ли он врать ни за что.

Едва Слайго сделал один шаг по направлению к Граймсу, как тот раскололся.

— Нет, — выкрикнул он, — нет, я буду говорить. Инспектор прав…

Страусс вскочил со стула и опрометью бросился к двери. Но Слайго опередил его. Его кулак, похожий на свиной окорок, угодил Страуссу в ухо. Страусс крутанулся вокруг своей оси, точно волчок, и Слайго схватил его за горло.

— Не устраивай тут бойню, — сказал Оллхоф. — Тащи его через улицу и предъявляй обвинение в убийстве. Да Граймса не забудь.

Слайго взял обоих в охапку и поволок к выходу. Уорбертон поднялся.

— Не знаю, что и сказать… — начал он.

— Вот и хорошо, — откликнулся Оллхоф. — Не надо будет слушать. Ей-богу, я был бы рад, если б вас облапошили. Знаете, что я думаю о врачах? По-моему, они…

Уорбертон поспешно выскочил из квартиры, явно не желая лишний раз выслушивать мнение Оллхофа о врачах. Оставшись без этой жертвы, Оллхоф с минуту подумал, затем ухмыльнулся. Он открыл ящик стола и вынул оттуда маленькую коробочку.

— Ах да, Баттерсли, — сказал он, — я попросил, чтобы из морга прислали содержимое сумочки Гарриет Мэнсфилд. Вот — это мозольный пластырь. Наверняка для тебя приберегала. Можно сказать, ее прощальный подарок. Бери.

Он протянул коробочку Баттерсли. Их взгляды встретились. Баттерсли отвернулся.

— Не хочешь, что ли? — спросил Оллхоф. — Ладно, оставлю себе. На всякий случай. Погода нынче сырая, так что он и мне может пригодиться. Не угадаешь ведь, когда тебя начнут донимать старые мозоли. Разве можно угадать, когда…

— Оллхоф, — перебил его я. — Ради Бога, замолчите. Не мучьте бедного парня. Нельзя же пилить его без конца. Вы просто…

— А! — воскликнул Оллхоф, который всегда оставлял за собой последнее слово. — Ты хочешь сказать, что я сегодня не с той ноги встал?

Эдмунд Криспин и Джеффри Буш

(Е. Crispin & J. Bush)

КТО УБИЛ БЕЙКЕРА?

(Переводчик В. Бабков)

Уэйкфилд посещал лекции по философии в Лондонском университете, и в течение последних десяти минут все остальные гости Холдейна терпеливо выслушивали его речь, которую можно было назвать конспективным изложением основных идей лектора.

— Итак, — сказал Уэйкфилд, разбудив в душе присутствующих надежду на то, что они слышат начало заключительной фразы, — философия занимается не столько поисками ответов на вопросы о Человеке и Вселенной, сколько проблемой постановки уместных вопросов. Неуместные вопросы… (Тут маленький человечек по фамилии Филдинг, которого никто толком не знал, вдруг подавился портвейном, и его пришлось вывести.) — Неуместные вопросы только запутывают дело. И именно эта особенность философии, по моему мнению, доказывает ее превосходство над другими науками — такими, как… как… — Тут взор Уэйкфилда упал на Джерваса Фена, стоящего напротив и флегматично грызущего грецкие орехи. — Ну, как криминология, например.

Фен поднялся с места.

— Неуместные вопросы, — задумчиво сказал он. — Я вспоминаю случай, который очень хорошо иллюстрирует, каким образом…

— Доказывает, — повторил Уэйкфилд, взяв тоном выше, — ее превосходство над…

Но в этот миг, поняв, что продолжение экскурса в область теории познания наверняка приведет вечеринку к преждевременному концу, Холдейн ловко опрокинул свой бокал с портвейном на колени Уэйкфилда, и в последовавшей за этим суете оказалось возможным забрать инициативу у неуемного оратора и передать ее Фену.

— Кто убил Бейкера? — таким неожиданным вопросом Фен укрепил свои позиции, покуда Уэйкфилд тщетно пытался оттереть платком мокрые брюки. — Ситуация, которая привела к смерти Бейкера, сама по себе не была особенно сложной или запутанной, и потому дело удалось разрешить довольно легко.

— Да уж конечно, — кисло заметил Уэйкфилд, — если его разрешили вы.

— Нет-нет, это был не я. — Фен решительно качнул головой, и Уэйкфилд, все старавшийся усесться так, чтобы мокрая ткань не прилипала к ногам, мрачно поглядел на него. — Ответ нашел очень способный инспектор отдела уголовного розыска по имени Касби; он-то и рассказал мне об этом случае, когда мы вместе расследовали убийство того учителя-швейцарца из Коттен-Аббаса. Я попытаюсь воспроизвести его рассказ как можно точнее. И должен предупредить вас сразу, что манера изложения тут очень важна — пожалуй, не менее важна, чем обстоятельства самого дела…

Ко времени гибели Бейкеру было лет сорок пять; это был маленький самодовольный человечек с очень черными, смазанными бриллиантином волосами, уже заметным брюшком, в щегольской одежде и с перебитым, как у боксера, носом — впрочем, это увечье он получил не в драке, а при падении с велосипеда еще в детстве. Его никак нельзя было назвать приятной личностью, и он лишний раз доказал это, женившись на женщине много моложе и красивей себя, а затем став дурно с ней обращаться. По причинам, которые прояснятся для вас позднее, мне трудно сказать, какие формы принимало это дурное обращение, но сам факт остается бесспорным, — и через три года, желая скорее утешиться, нежели утолить страсть, несчастная женщина сошлась с шофером Арнольдом Сноу — угрюмым молодым парнем с землистым лицом. Поскольку Сноу никогда не читал Д. Г. Лоуренса, первые авансы Мэри Бейкер только изумили его, но надо отдать ему должное: он ни разу не попытался укрепить свое положение ни одним из очевидных способов. Однако среди соседей, конечно, поползли слухи; мы знаем достаточно примеров того, как подобная связь приводила к несчастью.

Холдейн кивнул.

— Раттенбери, — заметил он, — и Стоунер.

— Хотя бы. Так что Мэри Бейкер поступила не самым разумным образом, особенно если учесть, что по религиозным мотивам она панически боялась развода. Но она была из тех добрых, мягкосердечных, бестолковых женщин — собственно, почти такой же была и миссис Раттенбери, — которым совершенно необходима мужская ласка, как физически, так и эмоционально; и за три года с Бейкером она до того по ней изголодалась, что прорыв оказался очень решительным. Я видел ее фотографию и могу сказать вам, что она была довольно крупной (хотя и не толстой) женщиной, черноволосой под стать мужу и любовнику, большеротой и большеглазой, с фигурой рубенсовского типа. Мне так и осталось непонятно, зачем она вообще вышла за Бейкера. Он, конечно, имел немалое состояние — но для жен вроде Мэри деньги абсолютно ничего не значат; да и Сноу, как ни странно, был к ним не менее равнодушен.

Бейкер занимался производством дорогих игрушек. На его фабрике близ Туэлфорда делали сборные модели кораблей, самолетов, автомобилей и так далее. Спрос на подобные вещи очень ограничен: люди, знающие цену деньгам, вполне обоснованно медлят, прежде чем отдать пятнадцать гиней за игрушку, которую их отпрыск часом позже может запросто раздавить ногой или утопить в пруду, — и, когда Филип Экерсон построил в Руслипе фабрику того же профиля и умудрился сделать свою продукцию сравнительно дешевой, доходы Бейкера сократились чуть ли не вдвое. Их конкуренция длилась пять лет — на этом здорово выиграли местные детские заведения, но едва не прогорели оба конкурента. Когда Бейкер с Экерсоном наконец встретились, чтобы договориться о слиянии своих предприятий, они были на грани банкротства.

Их встреча произошла десятого марта нынешнего года — и не на нейтральной территории, а в доме Бейкера в Туэлфорде, где Экерсон согласился переночевать. Экерсон был альбиносом, но помимо этого отличался от других людей лишь редкостным упрямством, а поскольку он проявлял эту особенность только в сфере бизнеса, Мэри Бейкер увидела в нем человека, бесцветного во всех смыслах. Конечно, она смутно понимала, что это соперник ее мужа в деловом отношении, но не связывала с ним никакой реальной угрозы; а что касается Сноу, то он и вовсе ничего не смыслил в подобных вещах и с первого момента до последнего ни разу не почувствовал, что его хозяин вплотную подошел к разорению. В любом случае, ни ему, ни Мэри Бейкер было не до Экерсона, так как за час-другой до его прибытия Бейкер вызвал эту пару к себе в кабинет, заявил, что он знает об их связи, и пообещал немедленно возбудить бракоразводный процесс.

Однако я сомневаюсь, что за его обещанием последовали бы конкретные действия. Он не уволил Сноу, не стал прогонять жену из дома, да и сам явно не имел намерения покидать его — то есть, говоря языком закона, простил супружескую неверность и аннулировал дело. Нет, он только играл в кошки-мышки, вот и все; он знал, как его жена боится развода, и хотел всего лишь помучить ее ради собственного удовольствия; но ни Мэри, ни Сноу не были достаточно умны, чтобы это понять, и в результате поверили каждому его слову. Мэри впала в истерику и, находясь в таком состоянии, поведала Сноу о своем ужасе перед разводом. А Сноу, чрезвычайно наивный и впечатлительный юноша, воспринял все это очень серьезно. Раньше он не питал к Бейкеру особой вражды, но жалость к Мэри раздула пламя в его душе, и с этого момента он стал неумолим. Они были довольно жалки — эти двое молодых людей, загнанных в угол вполне тривиальной проблемой, но само неведение делало их опасными, и будь Бейкер посообразительней, он никогда не отважился бы так глупо шутить с ними. В этой ситуации вообще было нечто патологическое, поскольку Бейкер, очевидно, не собирался ничего менять: он еще не удовлетворил свои садистские наклонности. И если бы в дело не вмешалась смерть, один Бог знает, чем бы все кончилось.

Итак, в дом прибыл Экерсон. Мэри попыталась угодить ему, насколько позволяло ее настроение, а потом мужчины просидели вдвоем чуть ли не до рассвета, обсуждая свои вопросы. Взаимная неприязнь возникла у них с самого начала; и чем дольше они говорили, тем менее реальной казалась перспектива слияния, покуда не улетучилась всякая надежда на это и они не отправились спать, совершенно рассорившись и не имея впереди ничего, кроме продолжения убийственной конкурентной борьбы, а затем — неизбежного банкротства. Вы можете подумать, что инстинкт самосохранения должен был вынудить их прийти к какому-то соглашению, но этого не случилось: каждый рассчитывал, что его соперник прогорит первым и таким образом очистит ему дорогу к успеху. Бизнесмены расстались на лестничной площадке, почти не скрывая взаимной ненависти; и весь дом погрузился в сон.

Тело обнаружили утром, в начале десятого, и сделала это кухарка миссис Блейн. В отличие от Сноу, жившего при хозяевах, миссис Блейн ночевала в городе, где у нее была своя квартирка; и вот, направляясь к черному ходу дома Бейкеров, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей, она взглянула в окно гостиной и увидела мертвеца, лежащего в тени, на коврике перед камином. Кстати, вам не стоит тратить время, гадая, не была ли убийцей сама миссис Блейн; могу уверить вас, что она не имела к этому никакого отношения и что ее рассказ, пусть и малосущественный, был чистой правдой от начала до конца…

Миссис Блейн глянула в окно и сначала, по ее словам, подумала, что «джентльмен упал в обморок». Но кровь на волосах трупа сразу же заставила ее изменить свое мнение, и она поспешила в дом, чтобы оповестить остальных. Вскоре прибыл инспектор Касби и в должном порядке собрал показания. Тело лежало на коврике, пропитавшемся темной венозной кровью; роковой удар, рассекший яремную вену, нанесли сзади, причем явно в тот момент, когда жертва ничего не подозревала. Рядом лежало орудие убийства — острый кухонный нож, на котором не нашли никаких отпечатков. Других следов убийца не оставил.

Впрочем, поправлюсь: на месте преступления не было следов, указывающих на личность убийцы. Однако он — или она — неуклюже попытался сымитировать ограбление, а точнее, кражу со взломом. Одно из окон было разбито (предварительно на него наклеили липкую бумагу, чтобы не разлетелись осколки), и в комнате не хватало кое-каких ценных предметов. Но воры редко выходят на промысел по утрам; на сырую лужайку и клумбу под разбитым окном явно не ступала ничья нога (кстати, миссис Блейн смотрела в комнату через другое окно, находящееся за углом); и, наконец — что, по мнению инспектора Касби, было самым убедительным, — среди пропавших вещей оказалась невзрачная, но очень ценная миниатюра с изображением птицы из наследия китайского императора Гуй-Цуна, которую Бейкер, сам не будучи ни знатоком, ни коллекционером, получил в наследство от двоюродного деда. Обычный вор, утверждал Касби, едва ли удостоил бы эту картинку повторного взгляда и уж тем более не стал бы уносить с собой. Нет, никакого ограбления не было; и если отмести чересчур замысловатое предположение о двойном обмане, то убийство было совершено одним из трех человек, ночевавших в доме. Что до мотива, то вы уже все об этом знаете; так или иначе, но инспектору Касби не понадобилось и двадцати четырех часов, чтобы арестовать убийцу.

С заметным сожалением Фен оставил грецкие орехи и переключился на фаршированные финики. Набив полный рот, он выжидательно оглядел присутствующих; те, в свою очередь, выжидательно посмотрели на него. Первым тишину нарушил Уэйкфилд.

— Но это наверняка не все, — протестующе воскликнул он.

— Абсолютно все, — возразил Фен. — Я пересказал вам то, что сообщил мне инспектор Касби, а теперь повторяю заданный им же вопрос — я-то, между прочим, на него ответил: «Кто убил Бейкера?»

Уэйкфилд недоверчиво уставился на него:

— Вы что-нибудь забыли.

— Никак нет, уверяю вас. Коли на то пошло, я был даже более щедр на намеки, чем инспектор Касби. Но если вы до сих пор не подозреваете, кто убил Бейкера, я дам вам еще одну подсказку: он умер в девять часов утра. Ну как, теперь легче?

Все задумались. Нет, легче явно никому не стало.

— Хорошо, — наконец мрачно произнес Уэйкфилд. — Сдаемся. Кто же убил Бейкера?

И Фен вежливо ответил:

— Его убил государственный палач — после того, как Бейкер был приговорен к смерти за убийство Экерсона.

Уэйкфилд застыл на месте; потом он испустил гневный вопль.

— Нечестно! — заорал он, стуча по столу. — Это надувательство!

— Ни в коей мере. — Фен был невозмутим. — Конечно, тут не обошлось без известного рода уловки, но вас честно об этом предупреждали. Если помните, все началось с дискуссии об уместности постановки некоторых вопросов; я же задал вам только один вопрос: «Кто убил Бейкера?» Более того, я сразу подчеркнул, что манера изложения в данном случае так же важна, как и само дело. И если даже оставить все это в стороне, я дал вам ключ. Миссис Блейн, глядя в окно на лежащее в тени тело, догадалась о совершенном преступлении, когда заметила на волосах человека кровь. Далее, я упомянул, что эта кровь была темной, венозной; но ведь я говорил, что у Бейкера волосы были черные, смазанные бриллиантином. Разве можно увидеть темную кровь на таких волосах — особенно если тело лежит в тени, а наблюдатель смотрит на него снаружи, через окно? Разумеется, нет. Значит, это был не Бейкер. Но это не могли быть Мэри Бейкер или Сноу, так как они тоже были черноволосыми, — итак, остается только Экерсон. Экерсон был альбиносом, а у альбиносов волосы светлые; кровь на таких волосах видна прекрасно, даже через окно и с немалого расстояния. Кто же мог убить Экерсона? Очевидно, Бейкер и только Бейкер — я подчеркнул, что и Сноу, и Мэри проявили полное равнодушие к гостю. И кто после его ареста мог убить (заметьте, что я ни разу не употребил слова «зарезать») Бейкера? На это возможен только один ответ…

— А что случилось с женой? — спросил Холдейн. — Вышла она за Сноу?

— Нет. Он вскоре исчез со сцены, — спокойно объяснил Фен. — Впрочем, она вышла за кого-то другого и сейчас, по словам инспектора Касби, вполне счастлива. Предприятия Бейкера и Экерсона рухнули под бременем долгов и таким образом прекратили свое существование.

Наступила пауза; и вдруг:

— Природа существования, — неожиданно заговорил Уэйкфилд, — волновала философов всех веков. Каковы психические и умственные процессы, которые позволяют нам считать, что этот стол, например, реален? Ответ субъективных идеалистов…

— Может и обождать, — твердо сказал Холдейн, — до нашей следующей встречи. — Он отодвинул свой стул. — А не пойти ли нам поглядеть, чем занимаются дамы?

Корнелл Вулрич

(Cornell Woolrich)

К ОРУЖИЮ, ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, или ПУТЬ, ПРОЙДЕННЫЙ ДВАЖДЫ

(Переводчик В. Бабков)

У каждого мальчишки есть свой герой. Иногда это футболист, а иногда — знаменитый игрок в бейсбол или чемпион мира по тяжелой атлетике. Это может быть даже постовой на ближайшем перекрестке или хулиган из соседнего квартала. Но у каждого мальчишки есть свой герой.

Герой Стивена Ботилье был не похож на других героев. Герой Стивена Ботилье был заключен в тяжелую позолоченную раму на стене картинной галереи, расположенной в пристройке к старинной усадьбе с портиком и белой колоннадой, а сама усадьба стояла в дельте реки, в окружении перечных деревьев и испанского мха.

Впервые он увидел его в девять лет. Отец устроил ему экскурсию. О, конечно, Стивен бывал там и раньше, но эти лица, смутно белеющие на стенах, были всего лишь «старыми портретами», частью домашней обстановки. Отец вдохнул в них жизнь. «Пора тебе узнать, кем были мы, Ботилье». Он произнес «были» с легким сожалением; взрослый мог бы догадаться, что за ним кроется, но девятилетнему ребенку это было не под силу. Впрочем, и взрослый мог бы не понять, о чем он жалеет. У них были деньги, влияние, их корабли возвращались в порт с трех континентов; прекрасная старинная усадьба, где они жили, хорошо сохранилась, была отремонтированной и ухоженной; она не пришла в упадок подобно многим другим. Им принадлежал самый крупный и процветающий торговый дом в Новом Орлеане — да, сэр. И все-таки, когда отец медленно вел сына за руку от портрета к портрету, во взгляде его была легкая ностальгия, говорящая о том, что в прежние времена Ботилье занимали себя более интересными и важными вещами, чем сметы, накладные и подведение торговых балансов.

— Этот человек был вице-губернатором, назначенным королем Франции еще до того, как появился наш штат, до того, как появились все штаты. Ты только подумай, малыш Стивен: его слово было законом от дельты Миссисипи до Великих озер и лесов Миннесоты.

Стивен почтительно посмотрел на тускло отблескивающую стальную кирасу, на локоны парика до плеч, но ничего не почувствовал. Портрет оставался мертвым, как изображения генералов в школьных учебниках по истории.

— А этот человек покинул дом, семью и друзей, отказался от богатства и положения в обществе, терпел голод, холод и нужду, а под конец пожертвовал жизнью ради своего идеала — свободы. Он защищал нашу родину, когда она еще не стала отдельной страной. Служил в штабе Вашингтона.

Мальчуган серьезно покосился на коричнево-голубой мундир, на белую косичку. Но ему снова не удалось почувствовать, что изображенный на картине человек когда-то был живым; в памяти его всплыла лишь двухцентовая почтовая марка.

— Этот был морским офицером под командой Декатура. Он сражался с варварами-пиратами, а потом вернулся, чтобы защищать наш город в битве за Новый Орлеан…