— Теперь Вы простимулированы раскрыть дело быстрее.

Все это время он питался скудно и нерегулярно, но теперь, когда пришло время платить за комнату, в кармане обнаружились всего две долларовые бумажки. Он протянул их старику и сказал:

В простых жить лучше

— Остальное я принесу вечером или завтра.

— Простимулирован? — поморщился Монк.

Посягать на кого

Правда, он и сам не знал, где раздобудет деньги. Но к ночи все же отдал хозяину пятьдесят центов. Протянул на ладони, красной и распаренной от воды: весь день он мыл посуду в закусочной, где побывал в первый день своего здесь пребывания. К счастью, там были нужны временные работники. Заработка хватило, чтобы протянуть день-два, но он дал зарок — как бы ни складывались дела, никогда в жизни не подходить к раковине с грязной посудой. Он долго не мог избавиться от запаха грязной пены, покрывавшей руки до самых локтей.

— Обычное слово, его используют даже двенадцатилетние подростки.

Человек то велико дело.

Вот уже несколько дней, как он завершил обход магазинов. Порой производил на владельцев невыгодное впечатление досужего зеваки или того хуже — подозрительного типа. Шатаясь по магазинам и ловя косые и осуждающие взгляды, Таунсенд пришел к твердому убеждению, что никто из хозяев и служащих никогда его прежде не видел.

Мы собирались войти внутрь, чтобы договориться о возвращении в Лос-Анджелес, когда затренькал мой мобильник. Звонил капитан Стоттлмайер.

Отец стоял царем.

В результате частых ежедневных прогулок по улице — туда по одной стороне, обратно по другой — его лицо, без сомнения, примелькалось многим завсегдатаям магазинов и баров Тиллари-стрит, и, чтобы самому не запутаться и не пропустить «человека из прошлого», Таунсенд мягко, но решительно пресекал все попытки новых знакомых сойтись с ним поближе.

— Привет, Натали, с возвращением! Слышал, Монк набрался впечатлений в Ла-Ла-Лэнде?

Если приедет царь, выпустить надо.

Время работало против него. Скоро его лицо так намозолит глаза, что все его будут приветствовать, а он не сможет понять — недавний ли это знакомый или тот, из забытого прошлого. Однако этот час пока не наступил.

— У него там осталась масса работы, придется снова навестить город Ангелов.

Кожурня. Порплица — порхлица.

Порой, когда Таунсенд лежал в своей комнатушке и перед его глазами плыл призрачный световой прямоугольник на стыке потолка и стены, его мучила мысль о неудаче, о тщетности его затеи.

— Это подождет, — отрезал капитан. — Он мне нужен.

Веретено. Бабка. Насека. Под.

Возможно, была ложной исходная посылка. Ведь он мог случайно забрести на Тиллари-стрит в тот день, когда внезапно опустился черный занавес, скрыв от него прошлое; он мог просто отклониться от своего обычного маршрута. Но как тогда узнать, куда он шел и откуда? Может быть, он находится всего в одном или двух кварталах от того места, где получил бы по-настоящему ценные сведения. А может быть, это совсем рядом.

— Он скоро вернется, — заверила я.

Воробина. — Очертить.

Или иначе: его предположение верно, и Тиллари-стрит действительно играла какую-то роль в его прошлой жизни. Все равно придется рассчитывать только на везение и законы теории вероятности. Впрочем, эти факторы могут не сработать в его пользу. Например, двое или трое местных жителей, способных напомнить ему о прошлом, сами уже уехали отсюда. Разве такое невозможно? Выходит, улица как таковая теряет всякую ценность. Или те, у кого были причины разыскивать его, — если такие люди вообще существовали, — уже пытались сделать это, пока он отсутствовал? Не найдя его, они могли подумать, что он навсегда покинул здешние места, и прекратили поиски. Можно проторчать здесь тысячу лет и не получить даже туманного намека на неизвестное прошлое.

— Мне он нужен сейчас, Натали.

Прорость в зубах.

— Мистер Монк занят, — я не собиралась уступать. — У него другое дело.

Однажды ночью, почти потеряв надежду на маломальский успех, Таунсенд нарисовал как мог план окрестностей и попытался определить точки, откуда и куда можно пройти по Тиллари-стрит, чтобы сократить дорогу и время. Но и такой подход ничего не дал. Слишком много не поддающихся контролю условий вклинивалось в рассуждения. Ему нужно было знать собственные привычки того времени, причины, заставившие его в роковой день свернуть на Тиллари-стрит, и многое, многое другое. Он же абсолютно ничего не знал. Значит, мысль об этой улице как о средстве сократить путь (куда?) и выиграть время (зачем?) следовало отбросить. С таким же успехом можно было ходить по параллельным переулкам. Кроме того, Тиллари-стрит была коротка и никуда не вела, хотя соединяла две другие довольно длинные улицы…

— Если долг зовет, я должен ответить, — подал голос босс, — даже если я никогда не смогу покинуть Сан-Франциско.

Комлеватая лошадь. —

После долгих и мучительных раздумий Таунсенд смял листок с планом и выбросил. Не так-то легко вернуться в прошлое. И не найти карту, где был бы указан путь туда. А время уходит.

— Другой клиент вызывает у меня только симпатии, — напирал Стоттлмайер, — но она не выдает Монку зарплату, а это значит, мы первые в очереди на его услуги.

Коленчатая — подлыжная

Он прав, разумеется. Черт бы его побрал!

Пока он еще мог рассчитывать на крышу над головой. Деньги, полученные за мытье посуды, кончились через пару дней. Еще сутки он промыкался без гроша в кармане, довольствуясь то тут, то там чашечкой кофе, которую ему украдкой передавали буфетчики, не забывшие, что до сего времени он был аккуратным и платежеспособным гостем. Однако на Тиллари-стрит дорожили каждой монетой, и владелец кафе, заметь он, как служащие угощают в кредит, не преминет вычесть из их жалованья эти пять центов. Получить же случайную работу в кафе или уличного зазывалы в магазине не удавалось. Впрочем, Таунсенду не нужна была постоянная работа, он не мог позволить себе на целый день покидать Тиллари-стрит, но с временной работой ничего не выходило. Однако без еды не проживешь. Уже в первый день своего вынужденного поста он почувствовал во время своей бесполезной и утомительной прогулки неприятную пустоту в желудке и слабость в ногах.

За шпонкой —

Круг 100. — Столб — во всю

— Дело простое? — поинтересовалась я.

Таунсенд все еще носил с собой тот аляповатый портсигар, который обнаружил в кармане на этой самой улице после несчастного случая. Пока он был с Вирджинией, ему не хотелось доставать и оставлять эту вещицу в квартире, не хотелось, чтобы ее вид насторожил и встревожил жену. Он машинально прихватил с собой портсигар в ночь бегства, и теперь это был единственный принадлежащий ему предмет, который имел определенную ценность. Фрэнк решил продать портсигар, хотя понятия не имел, какова его цена, но вырученные деньги наверняка дадут возможность продержаться еще неделю, а то и две, а за это время, может, что-то и выяснится.

Жеребьи крайние два. Последний свальный.

— Стал бы я вызывать Монка в таком случае?

Странно, но нигде на Тиллари-стрит ему не удалось найти ломбард. Он обнаружил его только на Монмут-стрит, вошел в пахнущее камфарой помещение, где в это время было совершенно пусто, достал портсигар, подышал на него и потер о рукав.



Разгомело[?]

Жилилась.

Из задней комнаты, служившей складом для заложенных вещей, вышел приемщик, привлеченный стуком хлопнувшей входной двери. Встав за прилавок напротив Таунсенда, он бросил на посетителя оценивающий взгляд.

Хомяков за долг

— Ну? — не слишком дружелюбно произнес приемщик.

Глава 16. Мистер Монк идет на пляж

[Л. 30.] Хмелевцы

Раскрыв портсигар, Таунсенд просунул его в маленькое окошко в разделявшей их проволочной сетке.

Иван Платонов

Пляж Бейкер — идиллический участок гладкого песка длиной в полмили, под крутыми обрывами холмов Пресидио, увенчанных кипарисовыми и сосновыми лесами. К северо-востоку открывается потрясающий вид на мост Золотые Ворота, ослепительным великолепием показывающий, насколько правильно его именовали. Хоть я и живу в Сан-Франциско, пожалела, что не захватила фотоаппарата запечатлеть мост с этого ракурса.

Тот даже не подумал взвесить вещь, осмотреть или произвести другие обычные в таких случаях операции. Таунсенд должен был это заметить, но он не обратил внимание на странное поведение служащего ломбарда. Залоговые операции были для него внове. И вдруг приемщик спросил с участливой ноткой в голосе:

Тарас Васильев

— Хм, опять его принесли?

Капитан Стоттлмайер ждал нас на песке, прислонившись к желто-коричневому знаку, предупреждающему загорающих об опасных приливах и коварных отливах. Его облик, казалось, излучал аналогичное предупреждение.

————————————————————————————————————

Монк с нетерпением пожал руку капитану. Ему так хотелось приступить к работе, что он даже не обратил внимания на волнообразность песка, и не бросился его разравнивать.

Кто милый? Кто хороши? Кто хозяин?

Таунсенд никак этого не ожидал. Он был застигнут врасплох. Его словно ослепила магниевая вспышка. Он заморгал, побледнел и схватился за край прилавка. Это слово «опять». «Опять!» Его охватило странное чувство, какое испытывает человек в совершенно темной комнате, когда дверь вдруг начинает медленно отворяться и впускает тонкий луч света.

Я. Перестал говорить

— Ладно, что мы имеем? — он судорожно потирал руки. — Давайте поймаем убийцу!

Как сердце его чует. —

Стоттлмайер подозрительно покосился. — Ты почему такой веселый?

Значит, он уже приходил сюда раньше с этим портсигаром.

————————————————————————————————————

— Вы предоставили ему временную передышку перед возвращением в город Ангелов, — пояснила я.

Голос Таунсенда дрожал, несмотря на все усилия говорить спокойно. Кроме того, ему хотелось выглядеть рассеянным и забывчивым.

16 душ похоронил.

— Вам бы не захотелось оказаться в радиусе сотни миль от этого вертепа, — встрял босс. — Вы не поверите, что там творится!

— Неужели я уже приносил его к вам? Для меня все ломбарды на одно лицо. — Он надеялся, что приемщик не уловит фальши его тона.

6 пудов 100 верст носил

— Ну, не чуднее, чем творится здесь, — оторвался от опоры Стоттлмайер.

— Я уже вдоволь насмотрелся на этот портсигар, — усмехнулся приемщик с явным пренебрежением. — Вы уже в третий раз его принесли, верно? — Говоря это, он держал портсигар на вытянутой руке, словно не желая брать его; потом вдруг передумал и предложил: — Хорошо. Четыре доллара.

— Очень сомневаюсь, — не согласился Монк.

— Ты просто не видел, с чем нам сегодня пришлось столкнуться, — Стоттлмайер наклонил голову в сторону скал и водоема, заполняемого приливом.

Таунсенд в отчаянии приник к окошечку:

[Л. 31.] Игнат Петров Булыгин Одоевского уезда, Стрелецкой слободы судился за подлог.

Там у трупа толпились несколько офицеров и экспертов, но не они привлекли внимание Монка.

— Но ведь прежде вы давали больше, да?

————————————————————————————————————

А загорающие. Полностью обнаженные.

Монк стремительно развернулся к ним спиной. Они были далеко не супермоделями, принимающими солнечные ванны. Гравитация, жирные продукты и возраст оставили неизгладимый след на их внешнем виде.

— Вы намерены спорить? — На лице у приемщика мгновенно появилось выражение оскорбленного достоинства. — Четыре доллара. С какой стати я должен давать вам больше, чем в прошлый раз? С тех пор он не стал более новым.

Агафья Сергевна Куликова.

Восхищаюсь обыденной уверенностью и полным отсутствием комплексов этих людей. Они абсолютно комфортно чувствуют себя в своих телах, принимая все недостатки, как естественный жизненный факт. Могу только мечтать о такой самоуверенности.

На Студеной горе.

— А вы сохраняете квитанции на сданные вам вещи? — Таунсенд охрип от волнения. — Я хочу сказать, корешки, где клиент записывает свое имя, адрес и оставляет у вас, пока не выкупит залог?

— Вы собираетесь вызывать подкрепление? — нервно переминался Монк.

[Л. 32.] Один грех скрыть, другой нажить.

— Разумеется. Вы хотите, чтобы я проверил? Но с какой стати? Я знаю этот портсигар, я сам ставил на нем пробу. Вот взгляните. — Приемщик показал на маленькое пятнышко от кислоты. — Вы тогда подняли большой шум, не помните? Пытались меня убедить, что он из золота высшей пробы. Серебро с позолотой. Четыре доллара.

— Зачем? — не понял капитан.

— Ну пожалуйста, покажите корешок моей квитанции. — Таунсенд умоляюще глядел на приемщика. — Прошу вас, может быть, вам удастся найти. Я хочу только взглянуть.

Каржила

— Чтобы арестовать этих извращенцев!

— Вы хотите сказать, что я не разбираюсь в своем деле? Да я бы не сидел на этом месте, если бы не умел оценивать вещи. — Приемщик был задет за живое. — Когда вы были здесь в последний раз?

— Это же нудистский пляж, Монк.

Таунсенд вернулся к Вирджинии десятого мая. Он сильно рисковал, когда, запинаясь, произнес:

— Эти люди никогда не слышали об элементарной человеческой порядочности?

Не семенный.

— В апреле этого года. В ваших бухгалтерских книгах должна остаться запись.

Приемщик ушел в заднюю комнату и зажег там свет. Последовало долгое ожидание, невыносимо мучительное для Таунсенда. Он навалился животом на жесткий край прилавка, словно ища опору.

Остомочек. —

— Восемнадцатого апреля, — раздался вдруг из задней комнаты голос приемщика. — Серебряный с позолотой портсигар. Черная эмаль, серебряные полоски. Квитанция номер такой-то. Ага, вот: четыре доллара! Ну что, я прав?

— Принесите, пожалуйста, квитанцию. Я хочу на нее посмотреть, — попросил Таунсенд. В его голосе звучало отчаяние, словно для него в этот миг решался вопрос жизни и смерти.

— Все совершенно законно, — отрезал Стоттлмайер.

— Вот она! — Приемщик вернулся с коричневой картонной папкой и с удивлением посмотрел на Таунсенда. — Или вы и теперь станете утверждать, что я ошибся?

Дворники не подают

Монк в ужасе уставился на меня.

Он бы и на капитана посмотрел в ужасе, но для этого нужно развернуться и лицезреть наготу.

Таунсенд наклонил голову, уставился на корешок квитанции в руке приемщика и пробежал глазами заполненный от руки типографский бланк. Почерк был ему незнаком, но это понятно: если отшибает память, то может меняться и все остальное.

Лохмот некому промыть. — Заболтущий.

— В Калифорнийском Уголовном Кодексе, статья 314, четко указано, что любой человек, умышленно и похотливо обнажающийся в публичном месте, нарушает закон, — затараторил Монк. — Они умышленно обнажились! Никогда раньше не сталкивался с таким безобразием.

Разбархатил

В графе «Фамилия» он прочел: «Джордж Уильямс» — и подумал, что имя вымышленное. Слишком банальное, слишком безличное. Людей с такими именем и фамилией слишком много. Да и на кожаном внутреннем ободке шляпы стояли инициалы Д. Н. В графе «Адрес» было написано: «Монмут-стрит, дом 705». Интересно, адрес тоже вымышленный? Нет, скорее адрес настоящий.

— Этот пляж — государственный парк, зона свободной формы одежды, — объяснил капитан. — Тебе придется осознать это, Монк. Идем.

— Эй! Раздумали сдавать вещь? — крикнул приемщик вслед Таунсенду, ринувшемуся к выходу.

— Вы идите, — отрицательно замотал головой Монк. — Я подожду здесь.

Привеситься. Взбулгачить.

— Я скоро вернусь, — ответил Таунсенд, одним ударом распахнув дверь, которая продолжала качаться, пока он сбегал по ступенькам на улицу.

— Тело там, — Стоттлмайер указал на полицейских и экспертов в тридцати метрах от нас.

Хетать.

Он несся по Монмут-стрит, туда, где начинались семисотые номера. Это было совсем недалеко.

— Они же повсюду! — паниковал Монк. — И все голые!

Тусменный.

Здесь его бег замедлился, он прошел еще несколько метров и остановился. Дома под номером 705 не было. После дома 703 шел номер 707.

— Я имел в виду мертвое тело, — пояснил капитан. — Ты должен осмотреть место преступления, если это на самом деле оно.

Дверь снова захлопнулась. Мир погрузился в темноту.

— Вы не уверены, убийство ли это? — спросила я.

Привозжек.

— Отлично. Позвоните мне, когда определитесь, — Монк двинулся прочь, но Стоттлмайер схватил его за руку.

Глава 9

Отолкыш. Плохота.

— Именно поэтому я вызвал тебя, Монк! Ты-то нам и поведаешь, убийство это или нет.

Дверь приоткрывается

— Судмедэксперт не в состоянии принять решение? — сопротивлялся Монк.

На его мысленном счету было три доллара и семьдесят центов против пяти долларов, которые могли обозначать благополучие, когда, шагая по своему обычному маршруту, он заметил, что толпа на Тиллари-стрит стала быстро редеть. Он стал вести счет дням и часам по грошам, которые требовались ему, чтобы удовлетворять каждодневные потребности. Сейчас у него в кармане лишь жалкие тридцать центов, и не осталось ничего, что можно было бы продать или заложить. На эту сумму при самых скромных запросах он проживет всего день.

— Поверь мне, это дело просто плачет по Эдриану Монку, — Стоттлмайер направился к полицейским и потянул Монка за рукав.

Монк тоскливо обратил глаза к небу, словно ища духовного руководства, но мне-то известно, что он пытался шагать по песку, не глядя на нудистов.

Очахнут! ошмыгаются

Он был на полпути к проезду, пересекавшему Тиллари-стрит и соединявшему Уатт-стрит и Джордан-стрит. Толпа людей устремлялась за угол по направлению к Уатт-стрит. Минутой раньше оттуда донеслись сирены пожарных машин и крики. Первыми, путаясь под ногами у взрослых, туда с воплями ринулись дети, за ними взрослые — кто бегом, кто вразвалку. Со стороны это напоминало панику, но для местного населения пожар был поводом для развлечения. Броуновское движение людей на Тиллари-стрит превратилось в целеустремленный поток.

— Если боитесь увидеть обнаженное тело, почему просто не закроете глаза?

Больно склыкно.

— Не хочу врезаться в какую-нибудь часть тела.

Таунсенд не собирался поддаваться стадному чувству и сворачивать с привычной дороги. Что ему пожар или любое стихийное бедствие, которое не помогает ему решить задачу, ставшую навязчивой идеей. Однако, заметив, что улица опустела и продолжать путь бессмысленно, он медленно двинулся в арьергарде процессии, но держался особняком, стараясь не смешиваться с зеваками.

— Не похоже, что их разбросали по пляжу, — усмехнулась я.

Подсыпаешь еще.

Он заковылял за Стоттлмайером, позволяя вести себя, пока мы не достигли места преступления, расчищенного от загорающих.

На расстоянии двух кварталов от Уатт-стрит были видны клубы серо-синего дыма. Но подойти к пожару ближе чем за квартал, оказалось невозможно. Любопытствующих с Тиллари-стрит и других прилегающих улиц удерживали канаты ограждения; на пути у людской реки словно выросла плотина и превратила ее в плотное, почти неподвижное болото, заполнившее всю улицу.

Лоб зачешет, заскалит,

Одетые в комбинезоны судмедэксперты тщательно просеивали песок, разделяя его на квадранты колышками и желтой лентой.

Таунсенд подошел ближе, но не стал втискиваться в толпу, остановившись поодаль. Как раз напротив стоял дом, в котором при всем желании нельзя было найти ничего примечательного. Дом как дом — один из тех, что тянулись в ряд слева и справа вдоль улицы. Из окон, как и из окон других домов, высовывались зрители, жаждущие острых ощущений. Но из одного верхнего окошка этого дома выглядывал ребенок, чистивший апельсин. Кто-то, видимо, толкнул мальчика, апельсин полетел вниз и, задев плечо Таунсенда, шмякнулся на землю у его ног.

— Жертву звали Рональд Вебстер, — информировал Стоттлмайер. — Не женат, тридцать пять лет, работал в обувном магазине. Тело нашли загорающие сегодня утром.

не загонишь домой,

От неожиданности Фрэнк отпрянул назад и резко поднял голову. Его возмущенное лицо с минуту было задрано вверх и привлекло чей-то взгляд.

— Умышленно обнажающиеся люди, — поправил Монк. — Хиппи, это обычное их поведение.

Внезапно раздался пронзительный вопль, перекрывший глухой шум запруженной людьми улицы, — взволнованный женский крик:

— Дэн!

портки не удержишь,

— Эксперты считают, что он скончался ночью. Но утверждать трудно, учитывая действие соленой воды.

Прошлое наконец решило впустить Таунсенда.

а у тебя не перстяный?

Мы остановились на расчищенном экспертами участке. Дишер и судмедэксперт нависли над голым телом, плавающим лицом вниз. Живот мужчины был вскрыт.

А ты клепушки.

Я с отвращением отвернулась.

Глава 10

А ты потуже подвяжи

Но Эдриан Монк, человек, не способный смотреть на голого нудиста, вполне спокойно изучал изуродованный труп. Он казался просто очарованным им!

Отсроченное вознаграждение

Все голеняшки переморозили

Я не психиатр, но полагаю, он видел перед собой не обнаженное тело. После смерти человек переставал для него быть человеком, а переходил в разряд объекта, фрагмента головоломки, который необходимо поставить на место в общей картине.

отрастку дать.

Стоттлмайер мягко положил руку мне на плечо. — С тобой все в порядке? Могу попросить офицера проводить тебя назад к машине.

Охулу на Волост[ной] суд.

— Все нормально, — заверила я.

Зарывайте в землю живого. —

Я не намерена сбегать, даже если мне и хотелось. Не хочу показаться слабачкой перед здешними детективами. Кроме того, Монку стало бы хуже, сиди я в машине.

Комнаточка.

Фрэнк моментально обернулся и стал оглядывать окна ряд за рядом и заметил в одном из окон второго этажа темную брешь, пустое место там, где среди прочих должно было быть лицо крикнувшей женщины. Ее лицо исчезло оттуда еще до того, как его взгляд упал на окно. Таунсенд был уверен, что не ошибся, ибо через мгновение другие лица заполнили свободное место, и снова все окна вокруг выглядели одинаково, как близнецы.

Я пару раз глубоко вздохнула, медленно выдохнула, успокаиваясь, и развернулась.

Марей Мареич — Маркин Александр

Таунсенд знал, что крик был обращен к нему, инстинктивно это чувствовал. Окликнули именно его, а не того, кто стоял справа или слева; в этом его убеждал не слух, а какое-то шестое чувство. Быть может, назвавшая его по имени женщина спускалась сейчас по лестнице.

Раз[жига] из дров.

Монк присел рядом с экспертом, лысеющим доктором Дэниэлом Хетцером, методично потирающим двухдневную щетину на бледных мясистых щеках.

Он стоял, застыв на месте, словно врос в мостовую. Боялся еще раз оказаться у разбитого корыта. Горькая ирония поднималась со дна души. Его, без сомнения, узнали, и разгадка все это время таилась рядом, в одном квартале от Тиллари-стрит, где он слонялся целыми днями; в доме, который сотни раз видел, минуя этот злосчастный проезд к Уатт-стрит.

Судьи народ умный

Секунды никогда не казались ему такими длинными. Он не мог справиться с внутренней дрожью. Кем окажется эта пока неизвестная ему женщина? Чем все обернется дальше? Окликнули именно его, это ясно, но кто окликнул — друг или враг?

— Что думаешь, Монк? — обратился Стоттлмайер.

Взахались. —

Как разговаривать с ней? Как угадать, каких слов она ждет? Голос разума наставлял его: «Оставайся хладнокровным. В любом случае не теряй головы. Следи за собой, ибо каждый жест, каждое слово может иметь значение. Сам говори поменьше. Лучше вообще помолчи, не то брякнешь что-нибудь невпопад. Представь себе, что ты слепой, идущий по натянутой проволоке».

Пусть она измывается.

Монк поднялся, не говоря ни слова, и вытянул руки перед собой, наклоняя голову из стороны в сторону, чтобы осмотреть Рональда Вебстера под различными углами.

Мачиха наперла.

Прошла, наверное, минута. Может быть, полторы. Но, казалось, его окликнули с час назад. Он ухватился за отполированный сотнями рук поручень лестницы, ведущей к подъезду дома, но поручень тоже вибрировал, и Таунсенд, как крепко ни сжимал его, не мог устоять в полной неподвижности.

Затем перевел взгляд на его одежду, аккуратно сложенную у скалы.

Дюже загарна

Вдруг из подъезда, словно ядро из пушки, вылетела худенькая фигурка. Фрэнк не успел окинуть ее взглядом — сначала перед ним возникли только ее глаза. Весь ее облик вырисовывался, развертывался как бы концентрическими кругами, в центре которых находились эти глядящие на него в упор глаза.

— Где лежал его бумажник?

Тяпнула горя

Карие глаза.

— В кармане брюк, — отозвался Дишер и поднял пластиковый пакет для улик с бумажником. — Думаю, ничего не пропало. Внутри куча кредиток и около сотни долларов наличкой.

[Л. 33.] Над крестом колода и чебышек

Светло-карие глаза.

— А ключи от машины?

Он так приклещил его

— На брелке вместе с ключами от дома.

Нельзя одним глазом глядеть на небо, а другим на землю Все в пропасть идут, друг за друга уцепившись.

Полные слез светло-карие глаза.

— Где его машина?

Увязли в грехе.

— В регистрационной службе автотранспорта сообщили, что Вебстер водил «бьюик люцерн», но его нет на стоянке, — уведомил Стоттлмайер. — Патрульные на всякий случай проверяют машины в близлежащих окрестностях.

Женщина достала носовой платок, глаза на мгновение исчезли, и ему удалось увидеть ее всю целиком, но это мало о чем сказало.

— Если он не вел машину, — рассуждал Монк, — как же попал сюда?

Перед ним стояла молодая женщина. Стройная и не очень высокая, может, чуть выше среднего роста.

— Возможно, это указание на убийство, — кивнул Стоттлмайер. — Обзвоним таксомоторные компании и поговорим с водителями местных автобусов, мало ли, вдруг кто-нибудь вспомнит его.

— Это популярное место для ночных тусовок, — подключился Дишер. — Возможно, Вебстер приехал вместе с особым дружком для купания голышом.

Член — membre — состав.

Чистая и легкая прядь ее волос почти касалась уха Таунсенда. Мягкие каштановые волосы свободно спадали на плечи. Она выбежала на улицу в чем была, с непокрытой головой. Ее нельзя было назвать красавицей, но и дурнушкой она не была. Неправильность черт лица возмещалась живостью и теплотой его выражения.

Монк вздрогнул при этой мысли, но продолжил: — Находились ли ночью на стоянке другие машины?

— Нет, — почесал ухо карандашом Дишер. — А если приятель живет недалеко, и они пришли пешком?

Как голубка посреди вранов ныряешь.

Она была… Вот именно, кем она была?!

— Или особый дружок припарковался на улице, — предположил Стоттлмайер. — Но поскольку мы не знаем ни этого человека, ни автомобиля, то можем лишь получить номера пары сотен машин, парковавшихся в районе, и начать работу в обратном направлении. Слишком много человеко-часов, и я не могу санкционировать подобные действия, не зная, совершено преступление или нет.

— Если Рональд Вебстер пришел сюда с другом, — продолжил логическую цепочку Монк, — где этот друг сейчас?

Горюн — горюша

Платок исчез у нее в кармане, дальнейшее изучение ее внешности пришлось прекратить.

— Возможно, его тело еще не прибило к дереву, — ляпнул Дишер.

— Дэнни, я думала, что больше никогда тебя не увижу, — были ее первые слова.

— А где одежда друга?

Рэнди пожал плечами. — Вероятно, ее смыло отливом.

Она обняла его и старалась теснее к нему прижаться — в этом не было сомнений. Значит, его звали Дэнни, и под этим именем он останется в прошлом — в прошлом, которое стало теперь настоящим. Почему-то он подумал, что имя Дэн ему ужасно не нравится.

Весь век твой не стоит единого часа.

Монк покрутил головой и плечами, словно избавляясь от излома. Этот жест обозначает, что в деле многовато «может быть», «возможно» и «вероятно», а он их не выносит.

— Ты идиот, — продолжала она. — Безмозглый идиот! Что ты делаешь здесь, где любой тебя может узнать? Или совсем разучился соображать?

— Каково Ваше предварительное заключение о причине смерти? — обратился Монк к доктору Хетцеру.

— Смотрю на пожар, — спокойно ответил Таунсенд.

Не развешивай ушей и не раздумывайся.

Судебно-медицинский эксперт перевернул жертву лицом вверх. Вебстер был довольно молод, но в волосах уже искрилась седина. Лицо избежало фатального разрушения в отличие от тела.

Сказано не слишком много и не слишком мало. Ему теперь придется начать новую жизнь. И в его новую жизнь войдет эта женщина, кем бы она ни была.

— Не для протокола я сказал бы «утопление», — ответил Хетцер. — Раны страшны, но они не выглядят смертельными.

Они нас губят и мучат, а сами дрожат: шлюся на их совесть нечистую.

— Кто сотворил такое? — вырвалось у меня. — Акула?

Она повернула голову в одну сторону, в другую. Оглянулась назад, проверив, нет ли кого-нибудь сзади. Она определенно была обеспокоена, и причиной ее тревоги определенно был Таунсенд.

угладили путь ему.

Доктор Хетцер покачал головой. — Не думаю. Искривление раны и количество оторванной плоти не соответствует нападению акул. Рана узкая и длинная, что свидетельствует о наличии у нападавшего морды или рыла.

— Что с тобой случилось? Неужели ты забыл, что толпа — самое опасное место для тебя? Ты не можешь быть уверен, что тут нет одного из тех, кто рыщет в поисках таких, как ты?

Купцу ц[арство] н[ебесное]. За что?

— Дикий кабан, — подал голос Дишер.

«Одного из тех… Таких, как ты…» Она что-то знает, но что именно? Все или малую часть? Прямо или косвенно?

бабы, отрежь полхлеба.

— Разве в Пресидио водятся кабаны? — поднял бровь капитан.

Надо придумать что-нибудь нейтральное. Надо ответить ей. Нельзя же молча стоять столбом — это не менее опасно, чем неосторожно сказанное слово. Он поднял глаза, посмотрел на окно, из которого раздался ее крик, перевел взгляд на нее:

Он узнает. —

— Голодный волк, — выдал новую версию Дишер.

— У тебя просто орлиное зрение.

— Они передвигаются стаями и разорвали бы жертву на части, — парировал Стоттлмайер. — А он практически цел.

— Я узнала бы тебя с любого расстояния, — сказала она тоном, в котором слышались злость и отчаяние; ее лицо помрачнело, словно на него легла тень тягостных воспоминаний.

Подай половину.

— Злая собака, — не унимался Дишер.

— Я в этом уверен, — ровным голосом сказал Таунсенд, не рискуя задавать вопросы.

— Неувязочка, собака вцепилась бы в горло.

Проси еще. Узнает.

— Ну и что же ты собираешься делать? Торчать вот так у всех на виду, пока кто-нибудь из них не появится и не схватит тебя? — Она потянула его за рукав к подъезду, ее голос звенел от волнения. — Или хочешь погибнуть? Пойдем! Зайди хотя бы в подъезд.

Отдай весь. Мне некогда, в лавку идти.

— Могучий тюлень.

Середняя упряжь.

Они вошли в узкий холл и после яркого полудня очутились в полутьме. Остановились у стены, устремив глаза друг на друга. Таунсенд стоял спиной к улице. Он решился сделать пару шагов по проволоке и воспользоваться возможностью хоть что-нибудь выяснить:

— Рана не вяжется с тюленем, — вмешался доктор Хетцер. — Могучим или слабым.