Дальше они ехали молча. Он не стал включать свет в салоне. Движение стало более редким; если раньше машины шли в обоих направлениях, то теперь в основном навстречу им. Они выехали за пределы города и теперь мчались по ухоженному, прямому, как стрела, загородному шоссе. Встречные автомобили мелькали в боковом окне размытыми полосками света.

— Почему мы так далеко отъехали от города? — вдруг спросила она с печальным недоумением. — Разве нам надо не в здание уголовного суда?..

— Я везу вас прямо в тюрьму, — напряженным голосом ответил он. — Так будет скорее. Тогда мы, может быть, успеем прежде, чем…

— Сегодня, вы сказали?

— В ближайшие полтора часа. Мы должны успеть.

Теперь дорога шла через лес. В темноте можно было различить лишь деревья и белые столбики по обеим сторонам шоссе. Никаких огней вокруг, разве что случайный встречный автомобиль, приближаясь, зажжет ближний свет и приветственно помигает фарами, словно прохожий, вежливо приподнимающий шляпу.

— А если что-нибудь задержит нас? Колесо спустят или что-нибудь в этом роде? Может быть, лучше было позвонить?

— Я знаю, что делаю. А вы-то что вдруг забеспокоились?

— Да, я беспокоюсь, — выдохнула она. — Я была слепа, просто слепа. Теперь я вижу, что было во сне, а что на самом деле.

— Какое превращение, — проворчал он. — Целых пять месяцев вы и пальцем не пошевелили, чтобы помочь ему. А теперь не прошло и каких-то пятнадцати минут, как вы сгораете от нетерпения.

— Да, — согласилась она смиренно. — Теперь мне кажется, что все это вовсе не имеет значения. Я имею в виду моего мужа, и его угрозы отправить меня в лечебницу, и все остальное. Вы заставили меня увидеть все в другом свете. — Она устало провела тыльной стороной ладони по лбу. — Я хочу совершить, наконец, хоть один смелый поступок. Мне надоело всю жизнь быть трусихой!

Какое-то время они опять ехали молча. Потом девушка спросила, почти что с тревогой:

— А моего свидетельства под присягой будет достаточно, чтобы спасти его?

— Его будет достаточно, чтобы отложить то, что было намечено на сегодня. И как только мы этого добьемся, дело перейдет к юристам, а они уже проследят за всем остальным.

Вдруг она заметила, что на развилке они свернули налево, на пустынную сельскую дорогу, неровную и с плохим покрытием. Должно быть, она не сразу обратила на это внимание. Машина теперь двигалась рывками. Параллельная дорога постепенно становилась все уже и наконец исчезла. Вокруг не было никаких признаков жизни.

— Почему мы свернули? Я думала, что шоссе, идущее с севера на юг, как раз и приведет нас в тюрьму штата, разве он не там?..

— Это кратчайший путь, — быстро ответил он. — Проселочная дорога, так мы сэкономим время.

Ветер, казалось, немного усилился, его шум теперь напоминал стоны. Они продолжали свой путь.

Ломбард заговорил, пригнувшись, почти касаясь подбородка руля, глядя на дорогу неподвижными, бесстрастными глазами:

— Туда, куда мы едем, мы приедем вовремя.

Теперь в машине их было не двое. Пока они молчали, в какой-то неопределенный момент явился некто третий и уселся между ними. Ледяной, бесформенный ужас, чьи невидимые руки заключили девушку в холодные объятия, а пальцы сдавили горло.

За последние десять минут они не видели ни одного огня, кроме огней собственной машины. Они не обменялись ни словом. Деревья, темневшие по обеим сторонам дороги, напоминали клубы дыма. Ветер предупреждал об опасности, но это предостережение все еще оставалось без внимания. Два призрачных лица отражались в лобовом стекле.

Он сбавил скорость, затормозил и еще раз свернул в сторону, на этот раз на незаасфальтированную грунтовую дорогу, лишь немного шире лесной тропы. Машину трясло на ухабах, позади шелестели сухие листья, разлетающиеся в стороны от выхлопной трубы, колеса взбирались на торчащие корни, крылья задевали стволы деревьев, стоявших прямо на дороге. Игра света от фар превращала лес в таинственные пещеры, ближайшие деревья казались мерцающими сталагмитами, а те, которые росли подальше, оставались укутанными мглой. Это место словно явилось из детской сказки — заколдованная злыми духами тропинка в таинственном волшебном лесу, где случаются всякие жуткие вещи.

Она сдавленно прошептала:

— Ах нет; что это вы делаете? — Страх еще крепче сжал ее в своих объятиях, ледяным дыханием обжег шею. — Мне не нравится, как вы себя ведете. Зачем вы это делаете?

Вдруг они остановились, и все кончилось. Скрип тормозов дошел до ее сознания уже после того, как машина встала. Он заглушил мотор, и наступила полная тишина. В машине и вокруг нее. Все было неподвижно: машина, он сам, она и ее страх.

Но нет; кое-что еще шевелилось. Три пальца, лежавшие на ободе руля, продолжали беспокойно двигаться, вверх и вниз, по кругу, как будто он наигрывал на пианино, пытаясь на слух подобрать мелодию.

Она повернулась и в бессильной ярости принялась колотить его кулаками.

— Что это значит? Скажите что-нибудь! Скажите же мне хоть что-нибудь! Не сидите просто так! Зачем мы здесь остановились? Что у вас на уме, почему вы так на меня смотрите?

— Выходи, — сказал он, дернув подбородком.

— Нет. Что вы собираетесь делать? Нет. — Она не двигалась с места, глядя на него расширившимися от ужаса глазами.

Ломбард перегнулся через нее, дотянулся до дверцы и открыл замок с ее стороны.

— Я сказал, выходи.

— Нет! Вы что-то замышляете. Я вижу по вашему лицу.

Он одной рукой вытолкнул ее и вышел сам. Спустя минуту они оба стояли у машины, по щиколотку утопая в шершавых желто-коричневых листьях. Он захлопнул за собой дверцу. Здесь, под деревьями, стояла пронизывающая сырость, густая темнота окружала их со всех сторон, и только свет невыключенных фар пробивал в ней призрачный туннель.

— Пойдемте со мной, — сказал он спокойно и пошел вдоль луча света, придерживая девушку за локоть, чтобы знать наверняка, что она идет рядом. В неестественной тишине слышался лишь шорох листьев и потрескивание веток под ногами. Автомобиль остался где-то позади, они продолжали идти все дальше. Она семенила боком, глядя в его непроницаемое лицо. Она слышала свое собственное дыхание, которое эхом отдавалось в кронах деревьев. Его дыхание было спокойнее.

Так они шли, молча, словно разыгрывая странную пантомиму, пока не достигли той точки, куда почти не доходил свет фар. Здесь, на границе между светом и тенью, он остановился и убрал руку. Девушка бессознательно сделала еще несколько шагов, он схватил ее, придержал и опять убрал руку.

Ломбард достал сигарету и предложил ей. Она попыталась отказаться.

— Ну же, — рявкнул он и воткнул сигарету ей в рот. — Лучше закури.

Ломбард чиркнул спичкой и дал ей прикурить, прикрывая пламя сложенными ладонями. В этом маленьком знаке внимания было что-то ритуальное, это не успокоило ее, а лишь удвоило страх. Она сделала одну затяжку, потом сигарета выпала из непослушных губ. Ломбард наступил на нее и затоптал, чтобы полая листва не занялась.

— Ладно, — сказал он. — Теперь иди обратно к машине. Иди по этой тропинке, — она достаточно освещена, — сядешь в машину и будешь ждать меня там. И не смотри по сторонам, просто иди себе прямо вперед.

Казалось, девушка не понимает слов, или же страх настолько парализовал ее, что она не может двинуться с места. Ломбарду пришлось слегка подтолкнуть ее, чтобы она пошла. Она, спотыкаясь, сделала несколько неуверенных шагов по заваленной листьями тропинке.

— Иди вперед, иди прямо к машине, вдоль луча света, как я сказал тебе, — крикнул он вслед. — И не оглядывайся.

Она была женщиной, и к тому же сильно испуганной. Предостережение оказало прямо противоположное действие, оно заставило ее непроизвольно обернуться.

Ломбард уже достал пистолет, хотя и не успел прицелиться — он только поднимал руку. Должно быть, вытащил оружие бесшумно, как только девица повернулась, чтобы идти.

Она вскрикнула, как подбитая и умирающая птица, которая еще исхитрится в последний раз взмыть в небо, прежде чем рухнуть на землю. Она шагнула было к нему, словно в этом было спасение, а опасность заключалась в том, что она отошла от своего провожатого на какое-то расстояние.

— Стой! — жестко приказал он. — Я хотел, чтобы тебе было легче, я велел тебе не оборачиваться.

— Не надо! За что? — взмолилась она. — Я же обещала все рассказать, все, что вам надо! Я обещала! И я расскажу, расскажу!

— Нет, — возразил он с ужасающим спокойствием. — Ничего ты не расскажешь, я позабочусь об этом. Можешь рассказать ему самому, там, в лучшем мире, где вы встретитесь через полчаса. — Он поднял руку, наводя пистолет.

В рассеянном свете фар она представляла собой отличную мишень. Она оказалась в ловушке, она все равно не успела бы вырваться из освещенного пространства в спасительную темноту. Ошарашенная, она беспомощно металась в самом центре светлого пятна, и в итоге опять оказалась лицом к лицу с убийцей, только еще ближе.

Она ничего не могла сделать.

Прогремевший выстрел эхом отозвался под сводами деревьев. Следом раздался ее крик.

Должно быть, он промахнулся, несмотря на незначительное расстояние, разделявшее их. Она не увидела вспышки его пистолета, но не успела удивиться этому. Она не испытывала никаких ощущений; она стояла на том же месте, не имея сил убежать или даже просто пошевелиться, и дрожала с ног до головы, как ленточка серпантина под вентилятором. Зато он, покачнувшись, шагнул в сторону, и безвольно прислонился к ближайшему дереву, и уткнулся лицом в шершавый ствол, словно охваченный раскаянием. Потом девушка заметила, что он держится рукой за плечо. Пистолет, теперь уже совсем не страшный, лежал среди сухих листьев там, куда его обронили, и в свете фар казался угольно-черным.

Откуда-то сзади появился мужчина и быстро прошел мимо нее по освещенной дорожке. Этот человек, как успела она заметить, тоже держал в руке пистолет, и он был направлен на скорчившуюся у дерева фигуру. Он на секунду нагнулся и вытащил из-под листьев брошенное оружие. Затем подошел вплотную к Ломбарду, в его руках что-то блеснуло отраженным светом, и послышался щелчок. Ломбард, ссутулившись, отошел от дерева, пошатнулся как пьяный, потом выпрямился.

В свинцовом молчании она ясно услышала голос второго человека:

— Я арестую вас за убийство Марселлы Хендерсон.

Он поднес что-то к губам. Раздавшийся свист, долгий и унылый, означал, что все кончено. И вновь воцарилась тишина.



Она обессиленно опустилась на колени, прямо на ковер из сухих листьев, и закрыла лицо руками, еле сдерживая рыдания. Берджесс наклонился и бережно поднял ее.

— Я все понимаю, — мягко сказал он. — Я знаю, это было ужасно. Теперь все позади. Все позади. Вы сделали все, что надо. Вы спасли его. Обопритесь на меня, вот так. Поплачьте. Не стесняйтесь. Вам станет легче.

Она заговорила, то и дело прерывая себя, как это свойственно женщинам:

— Я уже не хочу. Все в порядке. Просто дело в том… Я не думала, что кто-нибудь успеет…

— Они бы и не успели, если бы просто висели у вас на хвосте. Так, как они ехали. (Вторая машина только что затормозила там, где заканчивалась тропинка, ее пассажиры еще даже не добрались до места.) Я не мог рисковать. Я ехал с вами всю дорогу — вы не знали? Залез в багажник и слышал каждое слово. Я забрался туда, как только вы вошли в его контору. — Он крикнул, повернувшись туда, где под деревьями мелькал свет и прибывшие сотрудники выбирались из машины: — Это вы, Грегори, и остальные с вами? Поезжайте обратно — не теряйте времени. Выбирайтесь побыстрее на шоссе и ищите ближайший телефон. Найдите окружного прокурора. У нас осталось несколько минут. Я поеду следом за вами. Скажите ему, что я задержал парня по имени Джон Ломбард, который признался в убийстве миссис Хендерсон, пусть сообщат охране…

— У вас нет никаких доказательств против меня, — буркнул Ломбард, морщась от боли.

— Да что вы говорите? Какие еще доказательства мне нужны? Я поймал вас с поличным, когда вы пытались хладнокровно убить девушку, которую впервые в жизни увидели за час до этого. Что она вам сделала, кроме того, что она была единственным свидетелем, чьи показания еще могли спасти Хендерсона, доказать его невиновность? И почему вы твердо решили не допустить этого? Потому что тогда дело открыли бы заново, а это угрожало бы вашей безопасности. Чем вам не доказательство!

Представитель местной полиции, тяжело ступая, подошел к ним:

— Вам нужна помощь?

— Отведите девушку в машину. Ей сегодня пришлось немало пережить, так что о ней надо позаботиться. А я присмотрю за этим парнем.

Могучий полицейский наклонился, поднял ее и понес на руках, как ребенка.

— Кто она такая? — спросил он, оглянувшись, пока они двигались к машине по освещенной фарами тропе.

— Замечательная, храбрая малышка, — ответил Берджесс, который шел сзади, подталкивая перед собой своего пленника, — так что, офицер, идите помедленнее, очень осторожно. Вы держите на руках Кэрол Ричмен, девушку Хендерсона. Она держалась как настоящий мужчина.

Глава 23

После казни

Они сидели в гостиной Берджесса, в его небольшой квартирке на Джексон-Хейтс. Здесь они и встретились в первый раз после освобождения. Это устроил Берджесс. Когда Хендерсон приехал сюда на поезде, Кэрол ждала его там. Берджесс так объяснил ей свое предложение: «Кому захочется встречаться у ворот тюрьмы? Вы оба уже нагляделись на нее. Подождите у меня. Здесь хоть и стандартная мебель, но, по крайней мере, не тюремная».

Они сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, в мягком свете лампы, в состоянии полного умиротворения, хотя и все еще несколько ошарашенные. Хендерсон держал ее руку в своей, ее голова покоилась у него на плече.

Когда Берджесс вошел в комнату и увидел их, у него отчего-то запершило в горле. Он спросил ворчливо, чтобы не выдать себя:

— Ну, как вы тут?

— Ах, все вокруг такое замечательное, правда? — сияя, ответил Хендерсон. — Я уже почти забыл, какие замечательные все эти вещи. Ковры на полу. Мягкий свет, лампа под абажуром. Подушки за моей спиной. И вот, самое замечательное существо на свете. — Он коснулся кончиком подбородка ее волос. — И все это мое, все это вернулось ко мне еще лет на сорок!

Берджесс и девушка незаметно обменялись понимающими взглядами.

— Я только что из офиса окружного прокурора, — сказал Берджесс. — Они наконец добились от Ломбарда полного признания. По всей форме — подписанного и засвидетельствованного.

— Я все еще не могу прийти в себя, — сказал Хендерсон, качая головой. — Я едва могу поверить в это. Что за всем этим стоит? Он был влюблен в Марселлу? Насколько я знаю, она лишь дважды видела его за всю свою жизнь, не больше.

— Насколько вы знаете, — сухо возразил Берджесс.

— Вы хотите сказать, у нее был роман на стороне?

— А вы не замечали, что она часто уходит из дому?

— Да, но я не задумывался об этом. У нас с ней уже давно были прохладные отношения.

— Да, так оно и было, именно так. — Берджесс немного прошелся по комнате. — И все же, Хендерсон, я думаю, следует кое-что прояснить в обстоятельствах их последней встречи. Дело в том, что романтические чувства были только с его стороны. Ваша жена не была влюблена в Ломбарда. Если бы она его любила, то, вполне вероятно, она была бы жива и сейчас. Она не любила никого, кроме самой себя. Ей нравилось, когда ею восхищались, она любила лесть, она была из тех женщин, которые охотно флиртуют и позволяют за собой ухаживать, но не относятся к этому всерьез. В девяти случаях из десяти это безобидная игра. А в десятом это опасно. Ей он был нужен лишь для того, чтобы куда-нибудь с ним сходить, для нее это был удобный способ мысленно сквитаться с вами, доказать самой себе, что вы ей не очень-то и нужны. К несчастью, это был как раз тот, десятый случай. Он совсем не годился для такой игры. Большую часть жизни он провел на нефтяных скважинах в забытых Богом уголках земли. Он не имел особого опыта общения с женщинами. И он не мог с юмором относиться к подобным вещам. Он воспринимал их всерьез. И конечно же именно это ей и нравилось больше всего, это делало игру более похожей на правду.

Без сомнения, она обошлась с ним жестоко. Она удерживала его до последнего, хотя наверняка давно поняла, к чему идет дело. Она позволила ему строить планы совместной жизни, точно зная, что никогда не уедет вместе с ним. Она не возражала, когда Ломбард подписал контракт на пять лет с этой южноамериканской нефтяной компанией. Больше того, он уже снял там бунгало, где они должны были поселиться, и даже обставил его. Для Ломбарда было само собой разумеющимся, что, как только они приедут туда, Марселла разведется с вами, и они поженятся. В конце концов, мужчина в таком возрасте уже не ребенок, с ним и с его чувствами нельзя обращаться подобным образом.

Вместо того чтобы постараться постепенно свести их отношения на нет, позволить ему достойно выйти из этой ситуации, она выбрала самый неподходящий путь. Ей вовсе не хотелось лишать себя удовольствия раньше, чем это необходимо. Ее натура жаждала телефонных звонков, совместных завтраков, свиданий за обедом, поцелуев в такси. Она ко всему этому привыкла и стала бы скучать без этого. Так что она все откладывала и откладывала и дождалась того дня, когда они вдвоем должны были отплыть в Южную Америку, дождалась того момента, когда Ломбард зашел за ней — как только вы ушли из квартиры, — чтобы вместе отправиться на причал.

Я ничуть не удивляюсь, что это стоило ей жизни. Я бы удивился, если бы ей удалось выкрутиться. По его словам, он пришел даже раньше, чем вы ушли, он дожидался вашего ухода, поднявшись по лестнице на один пролет. Наконец, он услышал, как вы хлопнули дверью. По совершенной случайности в этот вечер в холле не было портье. Он как раз уволился, и ему еще не нашли замену — так что никто не видел, как он вошел. И, как мы все хорошо знаем, никто не видел, как он вышел.

Так или иначе, она впустила его и снова уселась перед зеркалом, а когда он спросил, все ли вещи уложены и готова ли она ехать, засмеялась ему в лицо. Похоже, весь этот день ей было суждено смеяться над мужчинами. Ваша жена спросила, неужели он всерьез поверил, что она собирается похоронить себя в Южной Америке, сжечь за собой все мосты, всецело полагаясь на его милость, в то время как он будет раздумывать, жениться ему или нет? В конце концов, человек вправе решать, куда и с кем ему ехать, и ехать ли вообще. Ей нравились те отношения, которые у них были. Она не хочет менять свое теперешнее положение законной жены неизвестно на что.

Но больше всего его вывел из себя ее смех. Если бы она, говоря все это, расплакалась или хотя бы сохранила бесстрастное выражение лица, Ломбард, по его словам, наверное, оставил бы ее в покое. Просто ушел бы и, может быть, напился до полного бесчувствия, но оставил бы ее живой и невредимой. И я тоже так думаю.

— И тогда он убил ее, — тихо сказал Хендерсон.

— И тогда он убил ее. Ваш галстук все еще лежал на полу позади стула, там, где вы бросили его. Должно быть, он еще раньше машинально поднял его и держал в руках, сам того не замечая, когда ярость ослепила его. — И Берджесс выразительно щелкнул пальцами.

— Я его не виню, — выдохнула Кэрол, глядя в пол.

— Я тоже, — согласился Берджесс. — Но нет оправдания тому, что он сделал потом. Он намеренно повернул дело так, чтобы все подозрения пали на человека, который всю жизнь был его лучшим другом, и лез из кожи вон, чтобы свалить на него убийство.

— Что я ему сделал? — спросил Хендерсон без тени гнева.

— Да в общем-то причина проста. Он и тогда не понимал, и до сих пор еще не понимает, даже спустя столько времени, почему в действительности Марселла так поступила с ним, так бессердечно отшвырнула его. Он до сих пор не понял, что такое поведение было в ее характере, что такова была ее натура. Он ошибочно решил, что в вашей жене вновь ожила любовь к вам. Следовательно, он обвинил во всем вас. Это вы были виноваты в том, что он потерял свою любовь. За это он вас возненавидел. Он хотел свалить все на вас. Какая-то извращенная ревность, которую совершенное им убийство разожгло еще сильнее. По-видимому, это наиболее вероятное объяснение.

— Увы, — мягко сказал Хендерсон.

— Он вышел из дома, никем не замеченный, и специально отправился следом за вами, чтобы попытаться вас перехватить. Ссора, которую он подслушал, стоя на лестнице, давала хорошую возможность, которую он не хотел упускать. Очень хорошую возможность свалить на вас то, что он только что совершил. Он говорит, что сначала хотел встретить вас как бы случайно, составить вам компанию и дождаться признания из ваших собственных уст. По крайней мере, услышать что-нибудь такое, что могло бы навлечь на вас серьезные подозрения. Он сказал бы: «Привет! А я думал, что ты собирался куда-то с женой». И тогда вы, совершенно естественно, ответили бы: «Мы с ней здорово поругались, и я ушел». Ему было необходимо, чтобы вы упомянули ссору. Он не мог сам рассказать о ней, так как иначе ему пришлось бы сознаться, что он все время торчал на лестнице в пределах слышимости. Надо было, чтобы о ссоре ему рассказали вы, от первого лица, понимаете?

Он бы позаботился, чтобы вы выпили как можно больше, — если бы вы нуждались в подобной заботе с его стороны, — а сам бы не отходил от вас. Потом он проводил бы вас до самой двери. Так что в тот момент, когда вы бы сделали ужасное открытие, он был бы рядом; он с видимой неохотой рассказал бы полиции все, что слышал от вас про семейный скандал, после которого вы ушли. Вы бы послужили для него козлом отпущения. Немало здравого смысла заключалось в том, чтобы вместе с мужем вернуться в дом, где он только что убил жену. Это автоматически превращало его в стороннего наблюдателя, свидетеля чужого преступления, и практически полностью снимало все возможные подозрения.

И это обстоятельство он охотно рассказывает — я должен признаться, без малейших признаков раскаяния. Даже теперь он убежден в своей правоте.

— Очень мило, — хмуро сказала Кэрол.

— Он думал, что вы будете один. Он уже знал, куда вы пойдете, сами ему назвали оба места. Днем при случайной встрече вы сказали, что собираетесь пообедать с женой в «Мезон Бланш», а потом пойти в «Казино». Про бар он ничего не знал, потому что вы сами вошли в него под влиянием момента.

Он отправился прямо в ресторан и ждал вас в вестибюле, не показываясь на глаза. Он увидел вас, когда вы, по-видимому, только что приехали. Он увидел, что с вами женщина. Это нарушало все его планы. Теперь он не только не мог присоединиться к вам, надеясь извлечь выгоду из ваших откровений, но эта неизвестная особа вообще могла в той или иной степени доказать вашу невиновность; все зависело от того, когда вы с ней встретились. Иными словами, уже тогда, почти что с первой минуты, он почувствовал, что ваша спутница, как ни посмотри, может сыграть в этом деле очень важную роль. И в соответствии с этим он и начал действовать.

Он вышел и стал прогуливаться по улице на таком расстоянии от ресторана, чтобы ему было легко наблюдать за входом и в то же время оставаться незамеченным. Он знал, что затем вы собирались в театр «Казино», но не был уверен. Он не мог позволить себе твердо полагаться на ваши слова.

Вы с вашей дамой вышли, взяли такси и уехали. Он, тоже на такси, последовал за вами. Он вошел в театр следом за вами. Слушайте, сейчас будет интересный момент. Он купил входной билет, как часто делают люди, когда успевают только на последний акт. Он стоял недалеко от оркестра, за колонной, и во время всего представления глядел на все сзади.

Он видел, как вы уходили. Он чуть не потерял вас в толпе, но ему повезло. Он полностью пропустил тот инцидент со слепым нищим, так как не осмеливался подойти к вам слишком близко. Ваше такси с трудом выбралось из пробки, так что, сидя в другой машине, он вполне мог не упускать вас из виду.

В конце концов вы привели его опять к «Ансельмо», хотя он не знал, что здесь все началось. Ему опять пришлось слоняться по улице, ибо в тесном баре он не мог остаться незамеченным. Вдруг он увидел, что вы уходите, оставив женщину одну, — и тут он мог догадаться, если не догадался еще раньше, что вы выполнили угрозу, которую, как он подслушал, вы выкрикнули на прощанье, уходя из дому: что вместо вашей жены пригласите первую встречную.

Теперь ему надо было быстро решать, продолжать ли следить за вами, при этом рискуя потерять ее след, либо переключить внимание на нее и выяснить, насколько она может помочь вам и помешать ему.

Он колебался не долго. Ему опять повезло, и он почти инстинктивно принял правильное решение. Теперь уже было поздно подходить к вам — это выглядело бы не слишком правдоподобно. Это нисколько не помогло бы ему в его замыслах, он бы только навлек подозрения на себя. В эту самую минуту его пароход отходил от причала, и он должен был находиться на борту.

Поэтому он оставил вас в покое и выбрал ее, даже не подозревая, насколько безошибочно действует. Он продолжал ждать на улице, незаметно наблюдая за ней. Он знал, что она не может оставаться в баре до утра и в конце концов отправится домой.

Наконец она вышла, и он отошел немного подальше, чтобы не попасться ей на глаза. Он понимал, что не следует заговаривать с ней, чтобы она не запомнила его. Если окажется, что она в состоянии подтвердить вашу невиновность, то сам факт, что он ее расспрашивал по этому поводу, привлечет к нему внимание, и станет ясно, что его каким-то образом интересует это дело. Так что он мудро решил, что сейчас остается только одно: узнать, кто она и куда сейчас направляется, чтобы он смог ее найти, когда будет нужно. Узнав это, он на некоторое время оставит ее в покое. Затем, по возможности, надо было выяснить, насколько ее показания могли выгородить вас. Для этого надо было шаг за шагом проследить весь ваш путь в тот вечер и постараться разузнать, где именно вы с ней встретились, а главное — как скоро после вашего ухода из дому. И наконец, если окажется, что ее свидетельство сможет существенно повлиять на ход дела, позаботиться о том, чтобы заблаговременно подправить его. Отыскать ее, выследить, куда она направляется, и выяснить, можно ли убедить ее хранить молчание. А если она окажется не слишком сговорчивой, то, по его признанию, уже тогда у него созрел недобрый замысел. Он был готов совершить второе преступление, чтобы его не заподозрили в первом.

Итак, он отправился следом за дамой. По какой-то непонятной причине она шла пешком, несмотря на поздний час, но это лишь упрощало его задачу. Сначала он подумал, что она живет где-то поблизости, недалеко от бара. Но они все шли и шли, и Ломбард понял, что ошибается. Потом ему пришло в голову: не могла ли она заметить слежку и попытаться нарочно запутать его и сбить со следа? Но он решил, что вряд ли это так. Она не проявляла ни малейших признаков беспокойства. Она шла не спеша, ленивой походкой, явно никуда не торопясь, то и дело останавливаясь, чтобы получше разглядеть темные витрины попадавшихся на пути магазинов или чтобы погладить бродячую кошку. Очевидно, она шла куда глаза глядят, но лишь потому, что ей так хотелось. В конце концов, если бы она желала избавиться от преследования, она могла бы просто остановить такси или подойти к полицейскому и сказать ему пару слов. Несколько раз за это время по дороге встречались полицейские, но она не подошла ни к одному. И ему не оставалось ничего другого, как объяснить ее блуждания тем, что она и сама не знала, куда направляется, и брела наугад. Для бездомной она была слишком хорошо одета, так что он зашел в тупик, пытаясь понять, в чем тут дело.

Она миновала Меситтон и вышла на Пятьдесят седьмую улицу, затем повернула на запад и дошла до Пятой. Она прошла два квартала на север и присела на одну из скамеек, которые квадратом стоят вокруг статуи генерала Шермана. Она просидела так некоторое время, невозмутимо, словно все это происходило в три часа дня. Наконец ей надоело, что каждая третья машина, проезжающая мимо по дороге в парк или из парка, многозначительно притормаживает, поравнявшись с ней. Она поднялась и неторопливо пошла на восток, миновала Сорок девятую улицу и остановилась у витрины художественного салона, внимательно разглядывая все, что там было выставлено. Ломбард тем временем начинал терять терпение.

И вот наконец, когда он уже стал опасаться, что она собирается пешком отправиться через мост Квинсборо на Лонг-Айленд, она вдруг свернула в сторону и зашла в маленький, ужасно грязный отель в самом конце Пятьдесят девятой улицы. Ему удалось заметить, что она расписывается в регистрационной книге. Значит, отель был такой же импровизацией, как и вся ее предыдущая прогулка.

Как только она скрылась из глаз, он зашел следом и, чтобы как можно быстрее узнать, под каким именем она записалась и какой номер получила, тоже попросил комнату. Расписываясь в книге, он прочитал имя на предыдущей строчке: «Фрэнсис Миллер» — и номер комнаты: «214». Ему удалось получить соседний, 216-й, — он забраковал два или три предложенных номера и наконец получил то, что ему было нужно. Отель, казалось, вот-вот рухнет, так что поведение клиента было вполне оправданно.

Он ненадолго поднялся в свой номер, главным образом для того, чтобы понаблюдать из холла за ее дверью и убедиться в том, что она наконец устроилась на ночь и никуда не денется до того времени, как он вернется. На большее он не мог надеяться. Он видел свет через матовое стекло над ее дверью. В этом потрепанном отеле ему не составляло труда слышать все звуки, доносившиеся из ее комнаты, и даже догадываться, что она делает. Вот в стенном шкафу звякнули металлические вешалки-плечики, когда она вешала туда верхнюю одежду. При ней конечно же не было никаких вещей. Он слышал, как, двигаясь по комнате, она что-то напевает себе под нос. Он даже смог разобрать, что именно: «Чика-чика, бум» — песенку, которую она слышала в театре, куда вы ее пригласили в этот вечер. Он слышал, как льется вода, когда она умывалась перед сном. Наконец свет в ее комнате погас, до него донесся скрип пружин, когда она укладывалась на ветхую кровать. В заключительной части своего признания он весьма красочно и во всех подробностях описывает все это. Он, не включая света, пересек свою комнату, выглянул в окно, выходившее на унылый грязный пустырь, и попытался разглядеть что-нибудь в ее комнате. Штора на окне была спущена и лишь немного не доходила до подоконника, но ее кровать стояла так, что, встав на свой подоконник и высунувшись наружу, он мог в темноте разглядеть огонек сигареты, которую она держала на вытянутой в сторону руке. Между их окнами проходила водосточная труба, и на круглую скобу, которой она крепилась к стене, вполне можно было поставить ногу. Он отметил это про себя. Значит, можно проникнуть туда таким путем, если это будет необходимо.

Убедившись, что свидетельница в его руках, Ломбард вышел из отеля. Было уже почти два часа ночи.

Он взял такси и поспешил в бар «Ансельмо». В этот час там было уже довольно пустынно, и ему представлялась прекрасная возможность доверительно побеседовать с барменом и все выяснить, что возможно, если вообще было что выяснять. Дождавшись удобного момента, он заговорил о той женщине, задав совершенно безобидный вопрос типа: «А кто эта дама, которая так одиноко сидела вон в том углу некоторое время назад?» Просто чтобы начать разговор.

Все бармены не прочь поболтать, только спроси, и любой из них выложит все, что знает. Да, она уже заходила сюда около шести часов, ушла вместе с каким-то человеком, потом они вернулись, и, наконец, он ушел, а она осталась.

Несколько ловких вопросов, и Ломбард узнал то, что его интересовало больше всего. Что вы заговорили с ней почти сразу же, как пришли туда, и что было это в самом начале седьмого. Другими словами, его худшие опасения подтвердились. Она не просто могла бы косвенным образом подтвердить вашу невиновность, она обеспечивала вам абсолютное, не подлежащее сомнению алиби. Он должен был что-то предпринять. И немедленно.

Берджесс вдруг прервал свой рассказ и спросил:

— Я не надоел вам со всеми этими подробностями?

— Речь шла о моей жизни, — сухо заметил Хендерсон.

— Он не стал откладывать дело в долгий ящик, а приступил немедленно, на глазах у немногих посетителей, засидевшихся в баре. Этот бармен был из тех, кого легко подкупить, во всяком случае, слыл таковым; Ломбард видел, что плод созрел и был готов упасть прямо в руки. Несколько осторожных намеков, и дело было сделано; они ударили по рукам. «Сколько бы вы хотели за то, чтобы забыть, что вы видели, как этот парень познакомился здесь с женщиной? Вам не надо забывать его, забудьте только ее». Бармен заявил, что его устроила бы вполне скромная сумма. «Даже если окажется, что делом интересуется полиция?» При этих словах бармен заколебался. Но Ломбард разрешил его сомнения, предложив сумму, которая раз в пятьдесят превышала его самые смелые ожидания. Он дал бармену тысячу долларов наличными. У него была при себе толстая пачка денег, задаток, который он собирался использовать для обустройства в Южной Америке. Это обеспечило успех дела, бармен конечно же согласился. Правда, его убедили не только деньги. Ломбард подкрепил свою просьбу парой угроз, произнесенных тихим голосом, но так, что от них кровь стыла в жилах. Вполне вероятно, что угрозы не были пустыми, он не шутил, и его собеседник чувствовал это.

И бармен стоял на своем до конца, даже после того, как ему стали известны все факты; ни мы, ни кто другой не смогли ничего с ним поделать, из него было не вытянуть ни слова. И несомненно, не только тысяча долларов была тому причиной. Он был крепко напуган, как и все остальные. Вы видели, до чего это в конце концов довело Клиффа Милберна. В этом Ломбарде есть что-то зловещее. Это человек без малейшего чувства юмора. Всю жизнь он был слишком близок к природе.

Обработав бармена, он отправился дальше, снова повторив весь путь, который вы проделали несколько часов назад. Не стоит утомлять вас подробностями этой кампании. И театр и ресторан, конечно, к тому времени были уже закрыты, но ему удалось узнать, где находятся нужные ему люди, и отыскать их. Ему даже пришлось быстро съездить в Форсет-Хиллз и обратно, чтобы вытащить одного из них из постели. К четырем часам он закончил свою работу. Он нашел еще троих, чьим молчанием ему необходимо было заручиться: водителя такси Элпа, метрдотеля из «Мезон Бланш» и кассира из «Казино». Он дал им разные суммы. Таксист должен был просто отрицать, что видел ее, метрдотель должен был дать указание обслуживающему столик официанту, который, кстати, полностью зависел от него, и проследить, чтобы тот не подвел. Менеджера из «Казино» он наградил так щедро, что практически сделал своим союзником. Именно от него Ломбард узнал, что один из музыкантов оркестра хвастал направо и налево, какое впечатление он произвел на ту самую женщину, — это он крепко вбил себе в голову, — и именно менеджер посоветовал Ломбарду поговорить и с ним тоже. Ломбарду удалось добраться до него только на следующий день после убийства, но ему опять повезло, мы совершенно упустили из виду этого парня, так что задержка не принесла никакого вреда.

Итак, за час до рассвета он сделал все, что хотел. Он заставил ее исчезнуть, насколько это было возможно. Теперь ему оставалось только позаботиться о ней самой. Он вернулся туда, где оставил ее, чтобы выполнить эту часть работы. Как он сейчас сам признает, он уже принял решение. Он не собирался покупать ее молчание, он собирался получить его более верным способом — убить. Тогда ни одно звено в его цепи не порвется. Любой из подкупленных может не сдержать обещания, но никаких доказательств не останется.

Он поднялся в свою комнату, соседнюю с ее номером, и несколько минут просидел, не зажигая света, обдумывая свой план. Он понимал, что риск быть заподозренным в убийстве в данном случае значительно выше, чем в случае с вашей женой, но его заподозрят как неизвестного, который записался в книге под вымышленным именем, а не как Джона Ломбарда. Он намеревался догнать свой пароход, его здесь не увидят, так каким же образом удастся установить, кто он? Полиция будет подозревать «его» в убийстве, но никогда не узнает, кого именно «его». Вы понимаете, что я имею в виду?

Он вышел в коридор, подошел к ее двери и прислушался. В комнате было тихо, женщина спала. Он осторожно подергал ручку двери. Как он и ожидал, дверь была заперта, он не мог войти в комнату. Оставалась водосточная труба на стене между окнами, о которой он подсознательно помнил все время.

Он выглянул в окно. Штора у нее оставалась приспущенной, немного не доходила до подоконника, как и прежде. Он ловко и бесшумно выбрался из окна и поставил ногу на крепление водосточной трубы. Без особого труда дотянулся другой ногой до ее подоконника, перебрался туда и проскользнул в приоткрытое окно. Он не взял с собой никакого оружия — хотел обойтись голыми руками и постельным бельем.

В темноте он на ощупь подошел к кровати, протянул руки и плотно сжал их поверх одеяла, грудой лежавшего на постели, так чтобы жертва не успела вскрикнуть. Одеяло осело в его руках, под ним никого не было. Ее тут не было. Она исчезла. Она покинула отель так же неожиданно, как и явилась сюда. Она исчезла в предрассветный час, лишь немного полежав в постели. Два окурка, несколько крупинок пудры на столике перед зеркалом и смятая постель — вот и все, что от нее осталось.

Когда первый шок миновал, он спустился вниз и, теперь уже почти не таясь, расспросил о ней. Ему сказали, что женщина спустилась незадолго до его возвращения, сдала ключ и спокойно вышла на улицу. Никто не знал, куда она пошла, даже в какую сторону; было непонятно, почему она ушла, знали только, что она ушла так же таинственно, как и появилась. Его собственная игра теперь обернулась против него самого. Женщина, ради которой он не спал всю ночь и потратил сотни долларов, — и все для того, чтобы для вас, Хендерсон, она превратилась в призрак, — превратилась в призрак на самом деле, но уже для него самого. А этого он вовсе не хотел. Такая ситуация была опасна своей неопределенностью. Женщина могла появиться в любой момент и испортить всю картину.

Несколько часов, остававшихся до самолета, на котором Ломбард собирался догнать свой пароход, он провел как в аду. Он понял, насколько это безнадежно. Он знал, как теперь знаем и мы с вами, насколько сложно найти кого-то в Нью-Йорке, да еще за короткое время.

Он охотился за ней по всему городу с упорством маньяка, но не смог напасть на ее след. Прошел день, прошла вторая ночь, его время вышло. Он не мог оставаться дольше. Ему пришлось смириться и оставить все как есть. Топор, занесенный над ним, теперь мог обрушиться в любую минуту.

Он вылетел из Нью-Йорка на второй день после убийства, в тот же день пароходом местной линии преодолел расстояние от Майами до Гаваны и как раз застал там свой пароход, который зашел туда к концу третьего дня. Он объяснил корабельным властям, что в день отплытия сильно напился и опоздал на причал.

Вот почему он с такой готовностью откликнулся на призыв о помощи, который я послал от вашего имени, именно это ему и было нужно, чтобы бросить все и вернуться. Все это время он не чувствовал себя в безопасности и теперь получал возможность поставить точку в этом деле. Говорят, что убийцу обычно тянет на место преступления. Его притягивало сюда как магнитом. Ваша просьба о помощи давала подходящий предлог. Теперь он мог открыто вернуться и помогать «искать» ее для вас. И завершить охоту за своей жертвой, на что в первый раз у него не хватило времени. Удостовериться в том, что если ее и найдут, то только мертвой.

— Значит, вы уже подозревали его, когда в тот день пришли ко мне в камеру и набросали телеграмму от моего имени. Когда же вы начали подозревать его?

— Я не могу просто ткнуть пальцем и сказать: «С этого дня и с этого часа». Это происходило постепенно, по мере того, как я переставал верить в вашу виновность. С начала и до конца против него не было никаких конкретных улик, именно поэтому мне пришлось идти кружным путем. Он не оставил отпечатков пальцев в квартире: должно быть, протер те несколько предметов, до которых дотрагивался. Я вспоминаю, что мы обнаружили дверные ручки, на которых вообще не было никаких отпечатков.

Началось с того, что вы случайно упомянули его имя в процессе допроса. Старый друг, чье приглашение совершить вместе прощальную прогулку по городу вы честно отклонили, к вашему большому сожалению, ради нее. Я, как обычно, навел о нем справки, скорее для того, чтобы он помог нам составить более полное представление о вас, чем для какой-нибудь другой цели. Я узнал, что он покинул город, — вы тоже упомянули, что он собирался уехать. Но совершенно случайно, из радиограммы, отправленной с парохода, я узнал, что он опоздал к отплытию и догнал судно лишь через три дня, в Гаване. И еще кое-что: сначала он заказал двухместную каюту, для себя и жены, но появился на пароходе один и закончил путешествие в одиночестве. И когда я позднее поинтересовался почему, то не нашлось никаких документов, подтверждающих, что он женат или был когда-то женат.

Как вы понимаете, в самом этом факте нет ничего сугубо подозрительного. Людям случается пропустить пароход, особенно если они активно отмечают свой отъезд перед самым отплытием. И невесты, бывает, меняют свое решение в последнюю минуту, а иногда намеченная свадьба откладывается по обоюдному согласию.

Так что больше я об этом не думал. И все же, с другой стороны, и не забывал. Тот маленький факт, что он пропустил пароход и догнал его один, засел у меня в подсознании и с тех пор там и остался. Ему немного не повезло: он умудрился привлечь мое внимание. Когда имеешь дело с полицейскими, это редко можно назвать удачей. Потом, когда моя убежденность в вашей вине стала улетучиваться, возник некий вакуум, а вакуум всегда должен быть чем-то заполнен, иначе он заполнится сам. Детали, касающиеся Ломбарда, начали всплывать, и я сам не успел осознать, как пустота начала заполняться.

— Вы ловко скрыли все это от меня, — признал Хендерсон.

— Так было надо. У меня не было ничего достаточно определенного все это время, вплоть до последнего момента. Фактически, до того вечера, когда он завез мисс Ричмен в лес. Было бы слишком рискованно довериться вам. Скорее всего, вы не разделили бы моих подозрений, и, зная вас, я боялся, что вы, чего доброго, в порыве дружеских чувств предупредите его. Или, даже если бы вы согласились с моими доводами и поверили бы мне, одна мысль о предательстве друга сделала бы вас плохим актером. Он мог бы что-нибудь заподозрить по тому, как вы держитесь с ним, и наши планы были бы нарушены. Вы вспомните, в каком страшном напряжении вы находились. Я чувствовал, что самое безопасное — это действовать через вас, используя вас как своего рода посредника, не позволяя вам догадываться о моих истинных намерениях. И это было нелегко. Возьмите, например, хотя бы этот фокус с театральными программками…

— Я думал, что вы сошли с ума, — или подумал бы, если бы сам был тогда нормальным, — когда вы повторяли, повторяли, повторяли со мной каждое, самое незначительное движение, самое незначительное слово, которые должны были привести к нужному результату. Знаете ли, что я думал о вашей затее? Что вы все это предпринимаете ради утешения, чтобы отвлечь меня от мыслей о том, что приближается срок. Так что я послушался вас и сделал все, как вы велели, но в душе не верил в это.

— Вы в душе не верили, а я в душе боялся, — мрачно усмехнулся Берджесс.

— А он имел какое-нибудь отношение к странным несчастным случаям, которые все время преследовали вас в этом деле? Вы сумели выяснить хоть что-нибудь?

— Мы выяснили все. Самое странное то, что случай, который больше всего походил на убийство, я имею в виду смерть Клиффа Милберна, оказался самым настоящим самоубийством, когда мы провели тщательное расследование. И бармен, конечно, погиб случайно. Но те два несчастных случая, которые на первый взгляд не внушали никаких подозрений, оказались убийствами. Преднамеренными убийствами, которые он и совершил. Я говорю о смерти слепого нищего и Пьеретты Дуглас. Оба раза он совершил убийство без применения оружия в обычном смысле этого слова. Убийство слепого было особенно отвратительным.

Он вышел на минуту, оставив его в комнате, якобы для того, чтобы сбегать на улицу и позвонить мне. Он знал, что этот человек не любит полицию, что в общем-то типично для таких попрошаек-жуликов. Он знал: первое, что тот сделает, — это попытается удрать. На это он и рассчитывал. Выйдя за дверь, он натянул толстую черную нить, вроде тех, что используют портные, над верхней ступенькой, примерно на уровне щиколотки. С одной стороны он привязал ее к основанию перил, а с другой — к торчащему из стены гвоздю. Затем он вывернул лампочку, уже зная, что слепой на самом деле видит, протопал по лестнице, сделав вид, что уходит, — это старый трюк, — и затаился на площадке этажом ниже, так чтобы его не было видно от двери.

Слепой вышел второпях и не глядел под ноги. Он спешил скрыться куда-нибудь подальше, пока Ломбард не вернулся со своим другом-полицейским. Ловушка сработала именно так, как он и предполагал. Нищий сразу же споткнулся о нитку и полетел вниз головой. Скатившись по ступенькам, он врезался головой в выступающий угол стены. Нить, конечно, порвалась, но это его не спасло. Но он не умер на месте — только сильно ударился головой и потерял сознание. Ломбард торопливо поднялся по лестнице, перешагнул через тело, вернулся на верхнюю площадку и убрал с обеих сторон болтающиеся концы нитей, которые могли выдать его.

Потом он подошел к лежащему без сознания человеку, ощупал его и убедился, что тот еще дышит. Его голова была откинула назад под неестественным углом и уткнулась в стену. Плечи его упирались в пол, голова была повернута почти под прямым углом, а шея прогнулась, как висячий мост. Он запомнил, где шея, выпрямился, поднял ногу так, чтобы его тяжелый ботинок оказался прямо над ней, и…

Кэрол резко отвела взгляд.

— Простите, — пробормотал Берджесс.

Она вновь повернулась к сыщику:

— Это часть истории. Мы должны знать ее всю.

— И уже только тогда он вышел и позвонил мне. Вернувшись, он оставался на улице у подъезда и, ожидая меня, даже позаботился вовлечь полицейского в разговор, чтобы, если понадобится, тот мог подтвердить, что все это время он не входил в дом.

— А вы сразу поняли, в чем тут дело? — спросил Хендерсон.

— Я осматривал тело в морге в тот же вечер после того, как отправил Ломбарда. И обнаружил на обеих ногах тоненькие красные следы, оставленные нитью. Кроме того, я заметил следы пыли на тыльной стороне шеи. Я понял, что это означает. Достаточно связать вместе эти два момента. И все же было бы достаточно трудно доказать вину Ломбарда. Это можно было бы сделать, но я предпочел подождать и арестовать его за главное преступление. Дело в том, что я не мог доказать его причастность к убийству вашей жены лишь на основании случая со слепым. А мне не хотелось схватить его лишь затем, чтобы вновь позволить ему ускользнуть. Раз уж я вышел на него, я хотел действовать наверняка. Поэтому я держал рот на замке и продолжал вести свою игру.

— А в случае с этим наркоманом, вы говорите, он ни при чем?

— Несмотря на разные бритвы, а только это и наводило на подозрения, Клифф Милберн сам перерезал себе горло в припадке страха и депрессии, вызванном употреблением наркотиков. Лезвие безопасной бритвы, должно быть, оставил на полочке либо предыдущий жилец, либо какой-нибудь его приятель, заходивший к нему и воспользовавшийся ванной комнатой, чтобы побриться. Его поведение заинтересовало бы психолога. Даже совершая самоубийство, он инстинктивно избегает использовать свои личные принадлежности не по назначению. Это характерная черта всех мужчин; вот почему мы так переживаем, когда женщины точат карандаши нашими бритвами.

Кэрол тихо пробормотала:

— После этой ночи я к ним и прикоснуться не смогу.

— Но смерть мисс Дуглас — его рук дело? — спросил Хендерсон с интересом.

— Это было проделано даже еще более ловко, чем в первый раз. Длинная ковровая дорожка через всю комнату от самого порога до французского окна,[3] покрытый лаком паркет. Эта идея пришла ему в голову, когда в самом начале разговора с мисс Дуглас он сам слегка поскользнулся на действительно опасном полу, а она посмеялась. Разговаривая с ней, Ломбард мысленно все рассчитал. Ровная, прямая дорожка была для него просто подарком судьбы. Он мысленно поставил крестик, отмечая то место, где Пьеретта должна была стоять, чтобы, потеряв равновесие, почти целиком оказаться за окном, и, определив точно это место, уже не выпускал его из виду. Что, конечно, совсем не просто, особенно учитывая то, что он все время двигался и разговаривал и мог уделять этому лишь часть внимания.

Все это лишь предположительная реконструкция событий, которую сделал я. Начиная с определенного момента они вдвоем исполняли некий менуэт смерти, во время которого Ломбард осторожно и незаметно подводил ее к нужному месту. Закончив выписывать чек, он поднялся и, не выпуская листка из рук, вновь подошел к окну, как будто хотел побыстрее просушить чернила на ветерке. Затем он слегка подвинулся и оказался в точности на том месте, которое наметил для нее, только стоял не на коврике, а на полу рядом. Затем сделал вид, будто хочет показать ей чек, и таким образом заставил ее встать с кресла. Он протягивал чек, но при этом не двигался с места, так что ей пришлось подойти. Тот же принцип используется в бое быков. Бык бросается на плащ и проносится мимо человека. Она потянулась за чеком и оказалась рядом с окном. Когда она ступила точно на то место, которое Ломбард мысленно отметил, он разжал пальцы.

Она отвлеклась и минуту-другую стояла неподвижно, разглядывая чек. Ломбард быстро повернулся, пересек комнату, как будто решил немедленно уйти. Затем, уже стоя у порога, он обернулся и сказал: «До свидания!» При этом женщина подняла голову и повернулась лицом к нему — и спиной к окну. Теперь она стояла в точности в таком положении, как он и хотел. Потому что если бы она стояла боком или лицом к окну, то, падая, могла бы ухватиться за раму и удержаться. А падая спиной вперед, удержаться невозможно.

Он нагнулся, резко поднял свой край дорожки над головой и тут же опустил его; вот и все, что он сделал. Она вылетела из окна, как пушинка. Он говорит, даже вскрикнуть не успела. Должно быть, он поймал момент выдоха. Она погибла прежде, чем слетевшая с ее ноги туфелька упала на пол.

Кэрол потерла уголки глаз:

— Это гораздо хуже, чем убить с помощью пистолета или ножа, здесь гораздо больше подлости!

— Да, но такие вещи намного труднее доказать. Он и близко к ней не подходил, он убил ее с расстояния двадцати или двадцати двух футов. Разгадка крылась, конечно, в самом коврике. Морщины были с его стороны. Там, где стояла она, дорожка была гладкой, разве что немножко сдвинутой назад. Если бы женщина действительно поскользнулась или оступилась, картина была бы другой. Складки были бы на ее конце, там, где нога оттолкнула коврик. А противоположный край лежал бы ровно, как и прежде. Складки не могли бы распространиться так далеко.

Кроме того, в пепельнице лежала дымящаяся сигарета, якобы оставленная ею. Это было сделано, чтобы создать впечатление, будто она упала перед самым нашим приходом, тогда как он звонил мне минут пятнадцать назад. Даже если бы я не принял это во внимание, все равно он был в моем обществе последние восемь или десять минут — с тех пор, как мы встретились у пожарной части.

Уловка ни на секунду не обманула меня, но мне пришлось провозиться целых три дня, прежде чем я понял, наконец, как он это сделал. У пепельницы в центре было отверстие, через которое пепел падает вниз в полое основание, специально предназначенное для этого. Там был еще и клапан, но Ломбард зажал его так, чтобы он оставался открытым. Ломбард просто взял три сигареты обычной длины, из двух вытряхнул немного табака с одного конца и вставил их одну в другую так, чтобы получилась сигарета в три раза длиннее обычной, причем на дальнем конце осталась торговая марка — на тот случай, если этот конец не сгорит полностью. Затем он зажег ее и, слегка наклонив, пристроил на пепельнице, одним концом над отверстием. Если зажженную сигарету оставить в таком положении и над отверстием, она вряд ли потухнет, даже если ее не раздувать дыханием, как при курении. Огонек будет лишь медленно ползти от сигареты к сигарете. Как только первые две догорят, пепел упадет в пепельницу и дальше вниз, не оставив никакого следа. Третья сигарета целиком лежала на краю пепельницы и до конца оставалась на месте, создавая то впечатление, которого он добивался: отличный окурок одной-единственной сигареты, еще дымившейся, когда мы вошли.

Однако это алиби создавало ему трудности другого рода. Лучше бы ему было избежать их. Он не мог отойти слишком далеко, отправившись по ложному адресу, который она якобы дала; ему обязательно нужно было успеть вернуться обратно, пока уловка еще действовала, иначе какой в ней прок. Он должен был найти какое-то место совсем рядом, и это должно было быть такое место, чтобы с первого взгляда становилось ясно, что это абсолютная нелепость и нам обоим ни в коем случае не следует терять время на ненужные поиски и расспросы. Отсюда пожарная часть. Достаточно было одного взгляда, и мы помчались обратно к Пьеретте Дуглас.

Другими словами, связав себя алиби с сигаретами, он сделал свою историю неправдоподобной в другом отношении. Зачем ей было нужно посылать его по заведомо ложному адресу в двух шагах от дома? Она могла либо дать ему правильный адрес, либо вообще отказаться давать ему адрес, либо — если она хотела вытянуть из него деньги — дать ему ложный адрес и имя, но такие, чтобы ему пришлось потратить остаток ночи и часть следующего дня, добираясь туда. Таким образом она бы выгадала время. Но он предпочел обезопасить себя от возможного обвинения в убийстве и пожертвовать достоверностью ее поведения. В конце концов, к тому времени уже был прецедент со слепым, и я думаю, он опасался, что во второй раз ему это просто так не сойдет с рук.

Но за исключением этого момента он действовал исключительно точно. Он позволил мальчику-лифтеру услышать, как он разговаривает, обращаясь к пустой комнате, даже ухитрился, уходя, так подтолкнуть дверь, что та медленно закрылась за ним, — со стороны казалось, будто хозяйка закрывает дверь за посетителем.

Я думаю, мне удалось бы поймать его на этом.

Затем Берджесс добавил:

— Но это все же не доказывало, что он убил вашу жену. Так что мне опять пришлось разыграть дурачка. Нужно было заставить его еще раз повторить этот фокус, но на этот раз под вашим руководством, с «жертвой», которую ему подсунем мы, а не с кем-нибудь, кого он отыщет сам, так что мы ничего толком знать не будем и, соответственно, не сможем ничего предпринять.

— Это была ваша идея — использовать Кэрол подобным образом? — проворчал Хендерсон. — Хорошо, что я не знал об этом заранее. Если бы я знал, вы бы не…

— Это была ее идея, а не моя. Я собирался нанять какую-нибудь постороннюю девушку, чтобы она заманила Ломбарда в ловушку. Но она сама решила участвовать. Она как ураган ворвалась в квартиру, где мы организовали наблюдательный пункт, когда следили за ним. Это было в последний вечер, накануне решающего дня. И она решительно заявила, что сама пойдет к нему и сыграет роль приманки — и будь что будет! Она сказала, что пойдет независимо от того, соглашусь я или нет. Черт возьми, я не мог отговорить ее и не мог допустить, чтобы к нему одна за другой явились две девушки. Мне пришлось согласиться. Мы обратились к профессиональному гримеру, который придал ей соответствующий вид, и она отправилась в его контору.

— Подумать только! — возмущенно воскликнула Кэрол, не глядя ни на кого из них. — Я должна была сидеть сложа руки и позволить какой-нибудь девице, нанятой за пару долларов, бездарной игрой испортить все дело! Нам нельзя было совершать ошибки, времени на их исправление уже не оставалось.

— А она так и не появилась? — задумчиво спросил Хендерсон. — Я имею в виду настоящую. Вот что кажется мне самым странным. Кто бы она ни была, она-то сыграла свою игру до конца.

— Самое удивительное, — сказал Берджесс, — что она вовсе не скрывалась, во всяком случае, делала это не намеренно.

Хендерсон и Кэрол слегка вздрогнули и, подавшись вперед, с удивлением взглянули на него:

— Откуда вы знаете? Вы хотите сказать, что в конце концов нашли ее? Узнали, кто она?

— Да, я нашел ее, — просто сказал Берджесс. — Я узнал ее имя уже довольно давно. Несколько месяцев назад. Но я знал, что она вряд ли заговорит.

— Вряд ли заговорит? — выдохнул Хендерсон. — Она умерла?

— Не в том смысле, который вы имеете в виду. Но для нашего дела — да. Ее телесная оболочка жива. Но бедная женщина находится в клинике для неизлечимых психических больных.

Берджесс зачем-то полез в карман и начал перебирать конверты и бумаги, а его собеседники смотрели на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Я сам ездил туда, даже несколько раз. Я разговаривал с ней. По ее поведению трудно судить. Она кажется лишь немного вялой, полусонной. Но она не может вспомнить, что было вчера, прошлое для нее скрыто в тумане. Она ничем не могла бы помочь нам, абсолютно ничем. Она не могла давать показаний. Поэтому мне и пришлось скрывать ее и вести свою игру. У нас оставалась единственная возможность: заставить его самого во всем признаться, а для этого надо было найти ей замену.

— И когда она?..

— Ее поместили в клинику через три недели после того вечера. До тех пор у нее иногда бывали улучшения, но потом ее рассудок помутился окончательно.

— А как вам удалось?..

— Это довольно долгая история и сейчас не имеет никакого значения. Один из моих людей обнаружил знаменитую шляпу в дешевом магазинчике. Знаете, из тех, где продают поношенные вещи за несколько центов. Мы проследили путь шляпы шаг за шагом. Какая-то старуха нищенка нашла ее в мусорной корзине и сдала в магазин. Мы заставили ее показать нам эту корзину и затем обошли все ближайшие дома. Это заняло у нее несколько недель. В конце концов мы нашли служанку, которая ее выбросила. Ее хозяйку незадолго до этого отправили в клинику для умалишенных. Я расспросил ее мужа и членов ее семьи. Никто, кроме нее самой, не знал об этом происшествии, но они рассказали мне достаточно, чтобы я убедился: речь идет именно о ней. Время от времени она совершала такие странные поступки. Выходила одна на всю ночь, иногда снимала комнату в каком-нибудь отеле. Однажды ранним утром ее обнаружили на скамейке в парке. Я взял у них эту фотографию. — Он протянул снимок Хендерсону. Снимок женщины.

Хендерсон долго рассматривал его и наконец кивнул, скорее своим мыслям, чем собеседнику.

— Да, — мягко сказал он, — кажется, да.

Вдруг Кэрол решительно забрала у него фотографию.

— Не смотри на нее больше. Она и так сделала тебе достаточно — на всю жизнь хватит. И пусть все так и останется, не нужно тебе помнить о ней. Вот, возьмите вашу фотографию.

— Она нам, конечно, пригодилась, — заметил Берджесс, пряча снимок в карман. — Когда Кэрол готовилась сыграть свою роль в тот вечер. Гримеру удалось придать достаточное сходство. Во всяком случае, достаточное, чтобы обмануть Ломбарда. Он-то видел ее только издалека и при вечернем освещении.

— Как ее звали? — спросил Хендерсон.

Кэрол жестом остановила его:

— Нет, не говорите. Я не хочу, чтобы она осталась с нами. Мы начинаем жить заново, нам не нужны призраки.

— Она права, — сказал Берджесс. — С этим покончено. Забудьте ее.

Все трое замолчали, все же продолжая думать о ней, зная, что не забудут ее и до конца дней своих время от времени будут вспоминать. Такие вещи не забываются.

Уже в дверях, когда они уходили и Кэрол держала Хендерсона под руку, тот вдруг обернулся к Берджессу, недоуменно наморщив лоб:

— Но должен же быть во всем этом какой-то смысл. Неужели вы хотите сказать, что мы прошли через все это просто так? Должна быть какая-то мораль.

Берджесс ободряюще похлопал его по спине и подтолкнул к двери.

— Если вам непременно нужна мораль, я вам скажу следующее: никогда не приглашайте незнакомок в театр, если у вас плохая память на лица.

Послесловие

Корнелл Вулрич родился в 1903 г. Брак его родителей распался, когда он был еще ребенком. В возрасте восьми лет мальчик, слушая оперу Дж. Пуччини «Чио-Чио-сан», получил как бы второе напоминание о трагизме жизни, а три года спустя однажды ночью он вдруг полностью осознал, что когда-нибудь и он, как Чио-Чио-сан, должен будет умереть; эта мысль поразила его страхом перед волей судьбы, который не оставлял его до конца дней. Он начал писать художественную прозу в годы учебы в Колумбийском университете, пытаясь воплотить в действительность свою мечту стать вторым Скоттом Фицджеральдом, и его первый роман «Расплата за все» («Cover Charge») о жизни и любви золотой молодежи так называемой эпохи американского джаза, то есть начала двадцатого века, написан в манере его тогдашнего литературного идола. За этим последовали еще пять романов в том же духе, поденная работа в Голливуде, скоропалительный и короткий брак, множество гомосексуальных связей, а затем Вулрич вернулся в Манхэттен. Следующие двадцать пять лет он жил вместе с матерью в часто сменяемых жилых отелях, выходя из дому только в случаях крайней необходимости; он попал в чудовищную ловушку отношений любви-ненависти, и это довлело над его связями с внешним миром, в то время как внутренний мир его произведений отражал в мучительных и сложных сюжетах состояние человека, полностью подчиненного матери.

Начиная с 1934 года и вплоть до своей смерти Вулрич написал множество захватывающих историй, полных тревоги ожидания, отчаяния, утраченной любви и событий, происходящих в мире, которым управляют силы, находящие радость в том, чтобы мучить нас. В 30-е годы Вулрич писал исключительно для дешевых журнальчиков типа «Черной маски» либо «Еженедельного детектива». Его первый роман, открывающий так называемую черную серию и имевший большой успех, «Невеста была в черном» («The Bride Wore Black»), навеян французскими roman noir и film noir.[4] В начале 40-х годов он опубликовал прекрасные романы под собственным именем, а также под псевдонимами Уильям Айриш («Леди-призрак» — «Phantom Lady» и «У последней черты» — «Deadline at Dawn») и Джордж Хопли («У ночи тысяча глаз» — «Night Has а Thousand Eyes»). В течение 40-х и 50-х годов было издано множество сборников коротких рассказов Вулрича как в твердом переплете, так и в бумажных обложках; многие рассказы были переработаны для кино, радио и телевидения. Лучшим из фильмов, созданных на основе произведений Вулрича, вероятно, следует считать «Окно во двор» («Rear Window») А. Хичкока.

Несмотря на ошеломительный финансовый и общественный успех, сугубо личное положение Вулрича оставалось тяжелым, и, когда в 1957 году умерла его мать, он сломался. С тех пор и до собственной смерти в 1968 году он жил один, завершив всего лишь небольшое количество последних «повестей любви и отчаяния», отмеченных, однако, магическим прикосновением таланта, возбуждающим в сердце читателя холодок восторга. Название одного из неоконченных рассказов вобрало в себя всю мрачную философию Вулрича: «Сначала ты мечтаешь, а потом умираешь» («First You Dream, Then You Die»).

Вулрич создавал произведения разного рода, включая квазиполицейские процедурные романы, вещи, полные острой динамики, а также рассказы о таинственном, запредельном, оккультном, но больше всего он известен как мастер повествований внутренне, психологически напряженных, причем напряжение это возникает за счет устрашающей силы отчаяния тех, кто бродит по темным улицам города, и под влиянием ужаса, который таится даже светлым днем в самых обычных местах. Под его пером такие клишированные истории, как острая борьба за избавление невиновного человека от электрического стула или поиски теми, кто утратил память, собственного «я», соотнесены с человеческими страданиями. Мир Вулрича — это беспокойное место, где преобладающие эмоции суть одиночество и страх, а преобладающее действие — схватка со временем и смертью, как это происходит в его классических произведениях типа «Три часа» («Three O’Clock») и «Гильотина» («Guillotine»). Наиболее характерные для него детективные вещи кончаются осознанием, что рациональный порядок событий невозможен, что страх неистребим — он вездесущ.

Типичное для Вулрича место действия — это либо неопрятный отель, либо дешевый дансинг, либо захудалый кинотеатр да еще задняя комната полицейского участка, скрытая от посторонних глаз. В его мире Депрессия есть преобладающая реальность. Вулричу нет равных, когда он переходит к описанию маленького человека в его крошечной квартирке — ни денег, ни работы, голодная жена и дети. Страх пожирает маленького человека, словно раковая опухоль. Если главный герой Вулрича полюбил, то его любимая внезапно исчезает таким путем, что он не только не может ее найти, но даже не уверен, существовала ли она на самом деле. В другой классической для Вулрича ситуации герой может испытать затемнение рассудка под влиянием амнезии, наркотиков или гипноза и в результате мало-помалу приходит к заключению, что совершил убийство или другое преступление, пока был в отключке. Полицейские редко проявляют сочувствие, поскольку они суть земное воплощение верховных сил зла и их первейшая функция — мучить беспомощных. Все, что мы можем противопоставить этому кошмарному миру, сводится к созданию небольших островков любви и доверия, помогающих забыть зло. Однако любовь со временем умирает, и Вулрич наделен выдающимся умением показывать, как жизнь разъедает отношения между людьми. И хотя он часто писал о тех ужасах, которые может спровоцировать как любовь, так и ее отсутствие, в его произведениях немного героев непоправимо дурных и злых, зато каждый из них любит или жаждет любви, или же находится на грани разрушения, распада личности. И Вулрич солидаризируется с каждым, невзирая на то, какие преступления он — или она — в состоянии совершить. С точки зрения техники письма многие его рассказы ужасны, но, как драматург театра абсурда, Вулрич понимал, что внешне бессмысленное изложение наилучшим образом отображает бессмысленный мир. Некоторые из его произведений имеют вполне счастливый конец (обычно благодаря необычайным совпадениям), но у Вулрича нет однотипных характеров, и читатель никогда не знает заранее, окажется ли данная конкретная история светлой или мрачной. Это одна из причин большой популярности его произведений.

Вулрич стал Эдгаром По двадцатого века и поэтом его темных призраков. Оказавшись в плену тяжелого психологического окружения, понимая безвыходность собственной ситуации и такой же нелегкой ситуации каждого человека, он принял как данность десятилетия своего одиночества и обратил их на создание тончайших из когда-либо написанных произведений «беспокойной» литературы. Он сам, как Чио-Чио-сан, должен был умереть, но придуманный им мир останется жить.

Библиография произведений

Романы, опубликованные под именем Корнелл Вулрич

The Bride Wore Black

The Black Curtain

Black Alibi

The Black Angel

The Black Path of Fear

Night Has a Thousand Eyes

Rendezvous in Black

Fright

Savage Bride

Death Is My Dancing Partner

The Doom Stone

Into the Night

Романы, опубликованные под псевдонимом Уильям Айриш

Phantom Lady

Deadline at Dawn

Waltz into Darkness

I Married a Dead Man

You’ll Never See Me Again

Strangler’s Serenade

Сборники рассказов

Nightmare

Violence

Hotel Room

Beyond the Night

The Ten Faces of Cornell Woolrich

The Dark Side of Love

Nightwebs

Angels of Darkness

Darkness at Dawn: Early Suspense Classics

Сборники рассказов, опубликованные под псевдонимом Уильям Айриш

I Wouldn’t Be in Your Shoes

After-Dinner Story

If I Should Die Before I Wake

The Dancing Detective

Borrowed Crimes

Dead Man Blues

The Blue Ribbon

Somebody on the Phone

Six Nights Mystery

Eyes That Watch You

Bluebeard’s Seventh Wife

The Best of William Irish

Отдельные рассказы

Blonde Beauty Slain

Money Talks

The Poker Player’s Wife

Story to Be Whispered

Steps… Coming Near

When Love Turns

Murder after Death

It Only Takes a Minute to Die

Divorce — New York Style

Intent to Kill