Тод по-прежнему в упор смотрел на немецкую овчарку. Если этот perro[66] посмеет тронуть его, он мигом прикончит мерзкую скотину. А потом и эту женщину тоже. Он оглядел двор. Ферма была убогая, почти такая же убогая, как большинство ферм в Колумбии. И тут кое-что привлекло его взгляд. Он увидел надпись, грубо нацарапанную на деревянной двери сарая: «Смерть черножопому». Вообще-то, он ее не совсем понял, но подумал, не значит ли «черножопый» то же самое, что negro.

Пес сократил дистанцию.

— Какие-то проблемы? — На пороге дома появился мужчина, одетый в грязный и чересчур большой для него пуховик. Он обнял женщину за плечи и притянул ее к себе. Она с неохотой позволила ему поцеловать себя в волосы.

— Никакой проблемы, — бросил Нери, взглядом согласовав ответ с Тодом.

Сосредоточившись на новом лице, Тод не сразу кивнул. Крестьяне везде одинаковы: не любят чужих. У себя на родине он бы их проучил, поставил бы на место, но здесь у него были более неотложные дела. Собравшись уходить, он бросил через плечо:

— Извините за беспокойство.

Незнакомцы вернулись к своей машине и уехали.

Стоило им исчезнуть из виду, Стефани резко освободилась из объятий мотоциклиста:

— Никогда больше так не делайте, ясно?

Не обратив внимания на ее слова, он за руку потянул женщину к воротам.

«Кто эти типы?»

Мотоциклист вышел на дорогу. Незваные гости уехали.



В достроенном виде вилла обещала быть великолепной. Современная, с застекленными террасами, спускающимися по пологому склону. Она располагалась в стороне от шоссе, в конце извилистой лесной дороги. Идеальное место для тех, кто предпочитает покой.

Аджюдан Кребен задумался, поселятся ли здесь когда-нибудь ее будущие владельцы.

— Никогда такого не видел, а вы? — Возле него появился лейтенант следственной бригады департамента Лот.

Кребен отрицательно покачал головой. Он определенно считал, что операция «Барбекю-82» должна была получить другое название, более официальное, и проводиться быстрее, поскольку список жертв удлинялся час от часу. Скоро они уже превзойдут официальный счет убойного отдела номер 31, хотя без такого подвига он бы охотно обошелся.

Утром, когда вместе с двумя другими жандармами из отдела он готовился присутствовать при вскрытии трупов из Ла-Мулина, его пригласили в Меркюэс, недалеко от Кагора, на убийство служащей дорогого отеля. Первые дознаватели, прибывшие на место, поторопились и быстро передали имеющиеся в их распоряжении данные в техническую службу криминальных расследований и документации — центральное хранилище информационной памяти Национальной жандармерии, в Рони-су-Буа. Среди этих данных оказалось имя, обнаруженное на этикетке найденного на месте преступления чемодана: Адриан Руано. Компьютеры совместили имеющуюся информацию, и следственный отдел Тулузы был вовлечен в историю.

Позже, когда Кребен прибыл в замок, поступило следующее сообщение из центрального каталога, полученное невзрачным выпускником Сен-Сира, в настоящее время стоящим слева от него. Оно возвещало о двух новых убийствах: мужчины и женщины. Эта последняя была опознана как мадемуазель Саския Джонс, гражданка Великобритании. Ее имя, значащееся в документах, обнаруженных у убитой на стройке, было использовано для заказа трех апартаментов в Меркюэсе. Именно в одном из этих номеров и была обнаружена горничная со свернутой шеей.

Саския Джонс, точнее, то, что от нее осталось, сейчас лежала у ног Кребена в пластмассовом ящике, обыкновенно используемом для хранения и переноски инструментов.

Если бы кто-нибудь предложил ему описать состояние трупа, аджюдан ответил бы «разрозненными кусками» или «кучей», иначе не скажешь.

Голова мадемуазель Джонс венчала вершину груды мяса, водруженной на ее же собственное горизонтально лежащее туловище с развороченным животом. Ее груди, мышцы плеч и бедер и другая мягкая плоть были срезаны и брошены в стоящее рядом ведро с потеками штукатурки. Руки и ноги отсечены приблизительно на уровне локтей и колен, и над краями ящика торчали их обрубки. Завершения конечностей — кисти и ступни — тоже были отрезаны и составляли нижний слой этого жуткого слоеного пирога.

Бледный как мел Кребен снял кепи и поскреб голову. Его взгляд блуждал по хаосу сцены преступления: кровь, брызги, фекалии, различные жидкости — всегда наступает момент, когда тело пытаемого перестает сопротивляться, — и встретился с глазами Мигеля Барреры. Он с облегчением принял молчаливое приглашение подойти к нему и второму трупу.

Лейтенант последовал за ним.

— Есть какие-то соображения относительно его личности? — Мы сняли отпечатки пальцев. Если он в картотеке, мы это скоро узнаем.

Прежде чем ответить Кребену, Баррера снисходительно улыбнулся молодому офицеру:

— Его имя Симоне Каннаваро. Он входит в состав преступной группировки, контролирующей бо́льшую часть северных кварталов Неаполя, семейство Нери и…

— Далековато от дома он забрался.

Кребен не удержался и поднял глаза к небу:

— Верно, он связан с Руано.

— Руано?

— Как связан? — перебил аджюдан.

— Руано был с los productores,[67] Грео-Пересами. Каннаваро — с los importadores.[68] Именно этим занимаются Нери. Официально — строительство, отходы, рыба оптом, но кроме этого, рэкет, а главное, они ввозят в Европу много кокаина. Каннаваро и Руано, — Баррера плотно сцепил обе руки, чтобы показать их взаимопонимание, пособничество друг другу, — они беседовали, вели переговоры. Бизнес.

— Как давно вам это известно?

— Я разрабатываю картели, размещающиеся в Испании. В Америке им сейчас не развернуться. Не то что здесь.

Кребен стал размышлять вслух:

— Те же убийцы, что у тех троих?

— Возможно. — Казалось, Баррера в этом не уверен.

Аджюдан поймал его взгляд, брошенный на другой труп:

— Вы чем-то озадачены?

— Эти двое, они были убиты вместе, мы можем так полагать, no?

— Да.

— Одними и теми же лицами, no?

— Двумя убийцами, — не удержался лейтенант, — если верить первым данным. Хотя действовал один. Второй, похоже, блевал поблизости.

— Нелогично.

— Почему нелогично?

— По многим причинам. Например, девушка умирала медленно.

— Тот, кто с ней это сделал, больной.

— Нет, именно так Альваро Грео-Перес заставляет людей говорить.

— Подобный случай был в Мадриде? — спросил Кребен.

— Однажды. Один из наших topos, внедренный. — Слова давались ему с трудом. Похоже, эти воспоминания были по-настоящему тяжелы для Барреры. — Человек, которого я хорошо знал. — Он быстро взял себя в руки и слегка пнул Каннаваро ногой. — Этот важная птица, но его убили быстро.

— Чистая работа. Из девятки «пара».[69] — Лейтенант показал в сторону гаража. — В стене обнаружили пулю.

— Они допрашивали девушку, а не… — Аджюдан Кребен кивнул на мертвого неаполитанца.

— Каннаваро, — пришел ему на помощь Баррера.

— Каннаваро. Хотя ему кое-что известно. И он дружок Руано. Скажите-ка, раз убийцы использовали методы Грео-Переса, означает ли это…

— Что они с Грео-Пересом? Si, — подтвердил Баррера.

— Почему Грео-Перес убивает людей, с которыми ведет дела?

— Нелогично.

Аджюдан кивнул:

— Да.

— Если только девица не донесла на Каннаваро.

Кребен и Баррера посмотрели на лейтенанта.



Подполковник Массе дю Рео вышел из трибунала раздосадованным. Битый час он беседовал с прокурором, помощником прокурора Мартиньяком, мэтром Риньи и его клиентом, этим Аранедой из Колумбии, но так и не добился ни малейших относящихся к расследованию деталей.

Да, жертвы — обыкновенные туристы. Нет, Аранеда не знает, есть ли у них враги. С чего бы это им иметь врагов? Тем более Аранеда всего лишь законный представитель отца одной из жертв, так что какой еще информацией на этот счет он может владеть? Нет, Аранеда почти ничего не знает о другом человеке, прибывшем в госпиталь. Они вместе летели, так что, скорей всего, просто из доброго расположения, понимая, какое тяжкое испытание его ожидает, попутчик предложил побыть с ним. А потом отправился по своим делам. Нет, Аранеде ничего не известно относительно цели пребывания того человека во Франции, как и о природе его отношений с Альваро Грео-Пересом. Хотя совершенно очевидно, что этот последний должен ценить его, поскольку позволил воспользоваться своим частным самолетом. Как этот человек может быть причастен к убийствам, произошедшим до его прибытия?

Допрос без права преследования подозреваемого на чужой территории, с соответствующими ответами, подготовленными заранее. Ответами адвоката.

Мэтр Аранеда был уважаемым специалистом, и ему «крайне досадно», что его допрашивают, как обычного преступника. Во время встречи он проявил достаточно благожелательности. Пусть полиция занимается своим делом, а ему следует выполнять свой долг перед отцом, тяжело удрученным потерей единственного ребенка. Вялые вопросы, чиновники, старающиеся уберечь свои зады двумя-тремя упреждающими ударами, выказывали доброжелательность по отношению к местным официальным лицам, во всяком случае присутствующим, а именно Эдуару Риньи. Быть может, взамен они надеялись получить какую-нибудь поддержку, если дело примет дурной оборот, в следующем месяце, с началом некоего нового процесса. А кое-кому из них очутиться по другую сторону барьера, на скамье подсудимых, вовсе не казалось дурацкой гипотезой.

Рабское великодушие чиновников из прокуратуры на самом деле не слишком дорого им стоило. Трое мертвых иностранцев в машине, убитых за что положено — за свою преступную деятельность — другими преступниками, никого не заинтересуют. И уж точно не в данный момент. Они передадут результаты вскрытия, а тела как можно скорее вышлют на родину с этим южно-американским адвокатом, единственным человеком, способным пролить хоть какой-то свет на предполагаемое сведение счетов. Строго следуя букве закона, без лишних отсрочек и мозгокрутства.

И последняя информация, переданная аджюданом Кребеном, ничего в этом деле не изменит. Кому охота копаться в чужом дерьме? У каждого свои тараканы. Это касается и подполковника Массе дю Рео, зажатого между иерархией, очень (или слишком?) заботящейся о поддержании имиджа организации, и судебной машиной, закоснелой в бюрократизме, где все занимают круговую оборону, стоит кому-то из своих оказаться в опасности?



Массе дю Рео пришел на паркинг, где его поджидал шофер, но не сел в машину, а заявил, что предпочитает прогуляться. Свернув на аллею Жюль-Гэд, он снова миновал здания трибунала и оказался возле сада Гран-Рон.

Зимой по вечерам парк закрывали для посетителей, и офицер несколько мгновений неподвижно простоял возле ограды, глядя на пустынные аллеи.

— Тяжелый день, генерал?

Поискав глазами собеседника, Массе дю Рео обнаружил человека, сидящего в темноте на картонной коробке в нескольких метрах от него. Подполковник подошел.

Клошар слоями напялил на себя какое-то тряпье. На шею было накручено несколько шарфов, один из которых закрывал уши и макушку. Вокруг валялись полиэтиленовые мешки, две винные бутылки, пустая и полная, кусок хлеба и открытая консервная банка.

— Тяжелый.

— Ты вовсе не выглядишь счастливым.

Массе дю Рео позволил себе улыбнуться.

— Мне это знакомо. — Бомж сказал что-то еще, но его слова потонули в шуме внезапно возникшего потока машин.

— Что вы сказали?

— Это твои парни доставляют тебе такое беспокойство, генерал?

— Скорее, те, что сверху.

— Ты слишком хорошо работаешь, вот что.

— Откуда у вас такие сведения?

— Когда начальники берутся за своих подчиненных, девять шансов из десяти: это потому, что подчиненные у них хорошие. — Своими гнилыми зубами клошар оторвал кусок резинового хлеба и протолкнул внутрь глотком вина. — Знаю, самого из-за этого уволили.

— Сочувствую. — Подполковник помолчал. — Моя история чуть более комическая.

— Верю. — Клошар порылся в одном из своих мешков. — Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

Вокруг сквера несся бесконечный поток машин — час пик.

— Во народу-то! Все возвращаются домой. У меня был дружок, так он называл это «большим караваном». — Он снова впился зубами в хлеб. — Раньше я тоже возвращался домой на тачке, как эти козлы. — Бездомный продолжал свой монолог, не обращая внимания на Массе дю Рео. Он поносил всех этих долбаков без гордости и чести, которые обманули, сделали его, а прежде вышвырнули вон, как кусок дерьма, стоило ему открыть пасть, чтобы защитить правду.

— Где вы работали?

— В синдикате.

— В каком?

— Не суйся не в свое дело, генерал. У нас с тобой компании разные, и в моей еще есть нормальные парни.

— А я, значит, не отношусь к «нормальным парням», — начал Массе дю Рео притворно обиженным тоном.

— Откуда мне знать, я с тобой не знаком. Проблема-то не в синдикате, проблема во мне и моей чертовой глотке.

— Правда?

— Увы…

— Мне это знакомо.

Мужчины понимающе переглянулись.

— Тяжеленько копаться в себе, а, генерал?

— В общем, да. — Прислонившись спиной к ограде, Массе дю Рео присел возле клошара.

— Ты во всем разуверился?

— Возможно.

— У тебя и правда слегка потерянный вид. Черт подери! Солдат, который теряется. Мать твою, нам нельзя.

— Жандарм.

— Чего?

— Я жандарм, а не солдат. Но вы правы, нам тоже не давали приказа теряться.

— Никак не пойму, как я до этого дошел.

— Не важно, я тоже.

— Как я уже сказал, нам нельзя.

Массе дю Рео снова поднялся на ноги.

— Я пойду, — ему было неловко так резко обрывать разговор, — быть может, до скорого.

Он еще не сделал и нескольких шагов, когда клошар снова окликнул его:

— Эй, генерал, — он указывал на «большой караван», — если ты разуверился, этими-то кто займется?



Воткнув иглу в ляжку, мотоциклист скривился от боли.

Стефани Пети́ прекратила уборку и смотрела, как он делает себе укол.

— Занимайтесь своим делом, — бросил ей мотоциклист, не поднимая головы.

Она стояла возле раковины, он сидел за столом. Между ними пять метров и по-прежнему тот же пистолет, только руку протянуть.

— Дали бы мне сделать вам перевязку.

— Завтра я ухожу.

— Так бы… — Стефани вовремя спохватилась. Она чуть было не произнесла «быстро», как взволнованная неожиданностью девочка. А Омар ничего не сделал. Муж с места не сдвинулся. Даже ради Зоэ. Понять. Она обязана понять, почему этот тип уезжает с такой поспешностью. Чтобы выиграть время. Чтобы убедить Омара. Иначе они умрут все втроем. Зоэ умрет. Это беглый убийца, а они видели его лицо. Как же ему их не убить? — Вы чем-то обеспокоены?

— Заканчивайте свое дело.

— Это из-за тех типов?

Мотоциклист отложил шприц, которым только что сделал себе укол окситетрациклина, и продезинфицировал ногу.

— Пошевеливайтесь.

— Что у них произошло? Кто это?

— Никто. Я отведу вас вниз, а потом закончу. — Мотоциклист встал, чтобы одеться.

— Никуда не пойду, пока вы мне не объясните. Сначала являетесь сюда, устраиваете весь этот бардак, а потом вот так запросто сваливаете, — Стефани щелкнула пальцами, — когда все пошло наперекосяк. Нам плевать на ваши заморочки, мы вас ни о чем не просили!

— Мои заморочки вас коснулись, я тут ничего не могу сделать, и вы тоже.

— Слишком просто! Нечего было приходить сюда.

— Это тоже слишком просто, — вполголоса бросил мотоциклист. Он взял свой «глок» и подошел к молодой женщине. — Ничего не видеть, ничего не слышать, ничего не знать о том, что происходит вокруг вас, гораздо удобнее, но порой не получается, и тогда реальность вцепляется вам в глотку.

Стефани отпрянула, стараясь держаться так, чтобы их по-прежнему разделял стол.

— Вы ничего не знаете о том, как мы живем последние два года, так что лучше вам заткнуться!

— Я видел ваши папки.

Молодая женщина замерла, одновременно изумленная и разъяренная тем, что этот незваный гость позволил себе рыться в их личной жизни.

— И вы находите, что мы еще недостаточно погрязли в дерьме?

— Эта ферма, эта жизнь много значат для вас, верно?

— Разумеется, за нее мы и боремся! Это все, что у нас есть. Но разве вы можете понять?

Мотоциклист приблизился к Стефани Пети́, между ними оставался едва ли один шаг.

— Там, снаружи, целый мир, а вы и понятия не имеете о том, что там происходит.

— Что? Что там происходит, в этом вашем мире? Парни вроде вас вламываются к людям, чтобы нагнать на них страху? Пугают детей и угрожают убить их? Ваш мир здесь, в моем доме!

— До этого не должно было дойти.

— Кто были эти люди? Полиция? — Едва задав вопрос, Стефани спохватилась. — Нет, они не из полиции, если бы они были сыщики, вы не вышли бы к ним. Тогда кто же?

— Не знаю, — мотоциклист оперся на кухонный прилавок, — но ищут они меня. — Он слишком натрудил больную ногу, стараясь угнаться за пленницей, и теперь рана снова беспокоила его. — Для вас будет лучше, если они не найдут меня здесь. — Он направил пистолет на Стефани Пети́. — Спускаемся.

Молодая женщина медлила, не совсем уверенная в том, хорошо ли поняла, что значило это «для вас», не уверенная, что может уже позволить себе надеяться.

— Спускаемся.



Омар различил звук их шагов на лестнице. Оба молчали. Он догадался, что жена присела возле него, и услышал металлическое позвякивание труб, когда его запястья вновь были закреплены у него над головой, различил потрескивание клейкой ленты, которую мотоциклист разматывал, чтобы закрутить вокруг его лодыжек. Участившееся дыхание жены, когда кляп снова оказался у нее во рту. Ее слезы. Она всхлипнула. Его жена тихонько плакала, она страдала. Страх, возможно, боль, Зоэ. А если он сделал им больно? Зоэ. Вот уже два дня он ничего о ней не знает. Вдруг она напугана? А он не может прижать ее к себе и успокоить. Конечно, она напугана. Он сам напуган. Он не решается ничего сделать, так он напуган. «Спаси свою дочь». Об этом его просила Стефани. Она умоляла его. «Спаси свою дочь». Он ничего не сделал. Напуган. Парализован страхом. Вот уже два дня. Вот уже много часов. Да еще этот нож, раздирающий ему спину.

«Будь мужчиной».

Мотоциклист слышал, как Омар что-то бормотал у него за спиной, пока он последний раз проверял, хорошо ли связана Стефани Пети́. Он обернулся, чтобы взглянуть. Тот пытался что-то сказать. Он вырвал у него изо рта тряпку. Пи́сать. Мотоциклист устало вздохнул. Женщина зашевелилась. Муж настаивал: скорей. Мотоциклист уступил. Женщина задергалась еще сильнее. Держа мужчину под прицелом, он развязал его и толкнул вперед.

Стефани изо всех сил что-то рычала сквозь тряпку.

Шаги удалялись.

Она подумала о Зоэ.

«Спаси свою дочь».

Она подумала, что, сказав «для вас», мотоциклист, вероятно, оставил бы их в живых.

Они поднимались по ступенькам.

Она вспомнила про нож.

«Будь мужчиной».

Дверь кухни закрылась.



Сорок восемь часов спустя

Как только хозяин появился в кухне, Ксай снаружи прижался носом к застекленной двери и залаял. Не теряя времени, мотоциклист отправил Омара в коридор первого этажа, где располагался туалет.

Крестьянин заперся там.

Нож проскользнул ему под джинсы, вонзился в кожу. Дотянуться до него было невозможно, поскольку запястья по-прежнему спереди стягивал скотч. Он расстегнул ремень и неловко справился с пуговицами, стараясь придерживать штаны из страха, что нож выпадет. Помещение было узким, а он — высоким и крупным. Омар изогнулся, чтобы попробовать перетащить нож вперед и ухватиться за него, но потерял равновесие и, чтобы удержаться, вынужден был выпустить все из рук. Нож выпал, ударился о фаянсовый унитаз, отскочил в стену и наконец стукнулся об пол. Многовато шума. Подозрительно.

— Какого черта вы там делаете?

Омар в панике распрямился:

— Сру. — Никакой реакции. — Или вы думаете, легко опорожниться, если вы связаны.

По-прежнему ничего.

Он как можно тише натянул на себя одежду и сел на унитаз. Обеими связанными руками он нащупал под собой кухонный нож: не очень большой, острый, узкий и с зубчиками.

«Будь мужчиной».

Омар долгое время рассматривал его, не в силах принять решение, что с ним делать и как лучше использовать. Неспособный взглянуть в глаза той реальности, которая должна свершиться.

— Поторапливайтесь!

По порядку. Сначала освободить руки.

— Сейчас, сейчас.

Омар дрожа просунул нож под скотч и с усилием сделал несколько движений туда-сюда. Ему удалось приноровиться так, чтобы зубчики ухватили и зацепили ленту. Скотч стал поддаваться, Омару осталось уже только разорвать его. Свободен. Теперь он мог захватить мотоциклиста врасплох. Но тот вооружен.

«Спаси свою дочь».

Его надо убить.

«Будь мужчиной».

Одним ударом. Быстро.

Омар встал, зажал лезвие в правой руке и спустил воду. Стиснув запястья, словно они у него по-прежнему связаны, он сделал глубокий вдох и отпер дверь.

Убить человека, чтобы быть мужчиной.

Мотоциклист отошел на несколько шагов и ждал его на пороге кухни, прижав оружие к бедру. Он сделал Омару знак подойти медленно.

Мотоциклист посторонился, уступая дорогу входящему в помещение Омару. Поравнявшись со своей мишенью, тот сделал резкий разворот. Движение круговое, горизонтальное, мощное, точное — которое в последнюю минуту было отбито…

Пистолет отлетел куда-то под стол.

Мужчины схватились врукопашную.

Немецкая овчарка зарычала и принялась скрестись в дверь.

Из комнаты Зоэ доносились пронзительные крики девочки, зовущей родителей.

Омар был сильным, он схватил мотоциклиста за оба плеча и попытался поднять его над землей. Град быстрых и проникающих ударов кулаками под ребра временно ослабил его хватку, но он снова вцепился в своего противника, обессиленного ранением и потерей крови. Он стукнулся спиной о комод, который от удара задрожал, зашатался, едва не рухнул, но удержался.

Омар не мог уступить. Наверху выла Зоэ.

Мотоциклист ощущал, как быстро теряет силы. Перед ним разлетались стулья. Противник одолеет его, если он ничего не предпримет. Он повернулся вокруг своей оси, чтобы расчистить пространство, отступил назад, ухватил Омара, упал на спину и здоровой ногой послал ему удар такой силы, какой только мог, постаравшись попасть повыше, чтобы сбить его с ног.

Маневр удался, и дерущиеся оказались на полу, оба на спине.

Их разделяло не более двух метров.

«Глок». Под столом. Можно достать.

Справа от него Омар, который уже очухался и пытается подняться.

Собака бесновалась за дверью и, казалось, вот-вот прогрызет ее.

Мотоциклист вытянул руку, и тут что-то ударило его в висок. Стол, ножка стола: квадратная, массивная, она только что продвинулась в его сторону. Омар Пети́. У него потемнело в глазах. Он понял, что уже не видит, как крестьянин бросается к его оружию. Он попытался встать, ноги разъехались, и он вновь рухнул на пол.

Омар поднялся. В руках у него был пистолет. Нацелив его на мотоциклиста, он угрожающе произнес:

— Не двигаться, мразь! Не двигаться!

Переводя дыхание, мужчины пристально смотрели друг на друга.

Ксай больше не лаял, он тоже смотрел.

Не умолкая, звала родителей малышка.

Мотоциклист, не теряя оружия из виду, уселся на полу.

— Ну и что ты теперь сделаешь?

Минутные сомнения.

— Сейчас ты встанешь, и мы оба спустимся.

— Уверен? А если я не в состоянии, ты меня понесешь на себе?

— Вставай!

— Ты меня понесешь, или тебе придется меня убить.

— Встать!

— Тебе придется быть поуверенней, чем прежде.

— Заткнись!

— Не так-то просто убить человека ножом, да?

— Встать!

— Непросто убить человека.

Омар подошел и сунул «глок» прямо в лицо мотоциклиста.

— Ну что же, давай, если чувствуешь в себе силы.

— Сейчас мы спустимся в подвал.

— Не хочешь сначала взглянуть на дочь?

Вопрос застал Омара врасплох, и он не нашелся что ответить.

Мотоциклист уловил его тревогу:

— Ей там наверху страшно, разве ты не слышишь? — Нетвердо держась на ногах, он покачнулся.

— Не подходи.

Пес сквозь застекленную дверь уловил страх в голосе Омара и вновь принялся скрестись, скалить зубы.

— Надо пойти посмотреть на нее. — Мотоциклист наклонился вперед, чтобы сократить дистанцию. Бедро словно ожгло огнем. Между ним и «глоком» больше метра. Он застонал от боли, под обезумевшим взглядом Омара закрыл глаза и открыл их, лишь когда почувствовал, что падает. Его тело качнулось вперед, он сделал вид, что пытается удержаться, в последний момент схватил Омара за запястье руки, держащей оружие, и дернул к себе. Дуло прошло мимо него. Другой рукой, свободной, он сильно ударил противника в шею.

Первым желанием Омара было все бросить и схватиться за горло. Он не мог дышать.

Мотоциклист раскачал его и оттолкнул назад, а сам удержался от падения. Когда противник оказался на земле, он нанес ему первый резкий удар ногой в живот.

— Так ты, кретин, хотел убить меня!

Царапанье в дверь.

Зоэ.

Новый удар — в лицо. Голова Омара откинулась назад.

— Эй, тварь!

Царапанье по стеклу.

Зоэ.

— Убить меня?! Меня?! — В голову, по ребрам, по ногам. Кровь.

Царапанье.

Зоэ.

— Тварь! — Стоны. В голову. — Ублюдок! — По ребрам. В живот. — Дерьмо паршивое!

Царапанье. По стеклу.

— Значит, тебе охота убивать?! — Мотоциклист наклонился и обрушил на свернувшегося в клубок противника град ударов. Бей. В голову. В голову. Бей. Кровь. Ребра. Бей. Кровь. — А мне охота показать тебе, как это делается!

Омар кричит от боли.

Зоэ кричит от ужаса.

Ксай прыгает на дверную ручку. Дверь открывается. Пес кидается на обидчика своего хозяина, тот от неожиданности неловко пытается уклониться и падает под его тяжестью. Пес снова набрасывается на него.

Мотоциклисту лишь в последний момент удается сдержать натиск немецкой овчарки. Ее челюсти щелкают в нескольких сантиметрах от его лица. Зверь опять переходит в атаку. Мотоциклисту приходится пожертвовать правой рукой, чтобы прикрыть от укусов голову. Клыки глубоко вонзаются в его свитер и мякоть предплечья, вырывая у него ругательство, на мгновение перекрывающее все остальные звуки.

Мотоциклист еще глубже засунул псу в глотку захваченную им руку, чтобы помешать зверю сжать челюсти. Свободной рукой схватил его за шерсть на загривке. Резко дернул и со всей силы двинул собаку ногой в живот, так что пес отлетел в сторону и тяжело рухнул на пол.

Ксай пытался встать, когти скользили по кафельному полу, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы обрести равновесие. Едва ему это удалось, как теперь уже хозяин снова свалил его на пол, накрыв своим телом, чтобы обездвижить.

— Нет! — Чтобы защитить его.

Задыхаясь, мотоциклист навел на них пистолет. На Ксая.

Омар изо всех сил сдерживал немецкую овчарку.

Руки мотоциклиста дрожали. Он внимательно осмотрел их.

Суставы распухли и сочились кровью. Он взглянул на Омара: лицо крестьянина превратилось в кровавое месиво. Бросил взгляд на собаку. Осознал, что Зоэ больше не кричит. Ощутив порыв холодного воздуха, повернул голову: дверь кухни была открыта в кромешную ночь. Его мир был там, снаружи, а не среди этих людей.



Дверь открыла очень высокая женщина лет сорока с жесткими волосами цвета соломы. Холодное выражение не делало ее лицо с заострившимися чертами менее привлекательным. К тому же она улыбалась.

— Добрый вечер. Капитан Баррера? Я Мишель, супруга Валери. Входите.

Оказавшись в квартире Массе дю Рео, Баррера отметил, что она обставлена довольно беспорядочно: нагромождение мебели, безделушек и фотографий памятных событий. Типично для семьи, нигде по-настоящему не обживавшейся и предпочитающей стилю функциональность. Семья военного — ему это знакомо. Он отдал Мишель пальто и цветы — жалкий букет, с большим трудом найденный в столь поздний час, — и проследовал за ней в гостиную.

— Он укладывает дочь. Ежевечерний ритуал.

— Понимаю, у меня два сына. У нас тоже такая традиция. С младшим. Старший считает, что он уже большой.

— Сколько им лет?

— Пять и восемь. Они быстро растут.

— Наверное, вы гордитесь.

— Да, очень.

— Выпьете что-нибудь?

— Вина, пожалуйста. Белого.

Появился Валери Массе дю Рео; пожав руку испанцу, он задал ему несколько вежливых вопросов.

— Вы завтра возвращаетесь в Мадрид?

— Да. Думаю, я оказал аджюдану всю возможную помощь.

Появилась Мишель с бокалами и бутылкой «Пюлиньи-Монраше».[70] Разлив вино, они вновь заговорили о детях, и заинтересованность Барреры подтвердила ее первое впечатление.

Затем последовали расспросы о Мадриде, где Баррера родился, а они никогда не бывали. Он нарисовал им окрашенный в ностальгические тона портрет города.

— Мадрид изменился. Стал более жестким.