Спенсер жил не в самом шикарном районе Малибу, однако и здесь была своя прелесть.

— Майкл, — медленно произносит Келли, потом ее голос неожиданно изменяется. — Майкл Шипман? Я не знала, что вам позволяют пользоваться телефоном.

— Я уже не там. Можем мы где-нибудь встретиться?

— Поздравляю с выпиской. Это здорово. Но нам нет нужды встречаться. История приняла другое направление. Тем не менее спасибо вам.

Все огромные — комнат в сорок — особняки в средиземноморском и французском стилях, ультрамодные здания, построенные на склоне утеса из стали и дерева, с затемненными стеклами, белоснежные коттеджи, похожие на океанские лайнеры, и невероятных размеров постройки из необожженного кирпича в юго-западном стиле, с перекрытиями из настоящих сосновых балок и уютными — персон на двадцать — частными кинозалами со стереозвуком располагались на побережье, на крутых склонах между Тихоокеанской автострадой и пляжами на холмах, с которых открывался вид на море.

— Это важно. Я вам не все сказал тогда.

— Не сомневаюсь, но нам в самом деле нет необходимости встречаться. Спасибо…

А дом Спенсера находился к востоку от того места, где обычно проводили съемки наиболее интересных зданий для журналов по архитектуре и строительству. Его район располагался между фешенебельной частью города и довольно грязным, запущенным и малонаселенным кварталом, примыкающим к каньону. Двухрядное шоссе было покрыто бесчисленными заплатами и трещинами, возникавшими из-за постоянных землетрясений. За воротами, сооруженными из труб и цепей, два огромных эвкалипта давали начало аллее протяженностью в двести метров, ведущей к его дому.

— Подождите! Не вешайте трубку! — кричу я — мне отчаянно нужно поговорить с ней. — Слушайте, это очень важно, это не телефонный разговор. Не знаю — подслушивают они или нет. Вы должны мне верить…

В трубке мертвая тишина.

К воротам была проволокой прикреплена табличка с выцветшими красными буквами: «Осторожно, злая собака!» Он прикрепил ее сразу же, купив этот дом, задолго до того, как у него поселился Рокки. Тогда у него не было не то что злой, а вообще никакой собаки. Надпись была пустой угрозой, но тем не менее достаточно эффективной. Никто не беспокоил его в этом убежище.

Я покачиваю головой — нужно сделать так, чтобы Келли поверила мне. Здесь что-то происходит — не только с Пауэллом и безликими людьми, но и с маньяком-убийцей, и «Детьми Земли», и еще бог знает с кем. Они все взаимосвязаны, и Келли единственная, с кем я могу поговорить, она единственная, кто расследовал это дело и способен меня понять. Мне необходима ее информация. Необходима она.

Я вынимаю из кармана мелочь — осталось девять четвертаков. Не набрать ли ее снова, думаю я, но в то же время понимаю, что она не ответит. Вместо этого набираю номер Ванека.

Ворота не открывались автоматически. Ему пришлось выйти под дождь, чтобы отпереть их и запереть снова, когда машина въехала в аллею.

Гудок.

— Амброуз Ванек слушает.

Строение, которое находилось в конце аллеи, нельзя было даже назвать домом, скорее, это была хижина — одна спальня, гостиная и большая кухня. Деревянное сооружение, поставленное на каменный высокий фундамент, чтобы уберечь дерево от термитов, времени и дождей, приобрело серебристо-серый цвет и постороннему глазу могло бы показаться неказистым, однако Спенсеру при свете фар «Эксплорера» его дом виделся прекрасным и полным очарования.

— Это я.

— Идиот проклятый! — кричит он. — Какого черта ты убежал — что тебе пришло в голову? Да еще и человека убил!

Его окружала и скрывала от глаз эвкалиптовая рощица. Эти красносмолые эвкалипты не подвергались нападению австралийских жуков, пожирающих калифорнийские синесмолые деревья. И с тех пор как Спенсер купил эту землю, эвкалипты не подрезали.

— Вам уже сообщили?

— Конечно, мне уже сообщили — они прежде всего нашли меня, потому что знали: мне ты позвонишь в первую очередь!

Позади рощи дно каньона и его крутые склоны до самого верха заросли кустарником и невысокими деревьями. Поскольку летом и почти всю осень дули сухие ветры со стороны Санта-Аны, зелень в оврагах и на холмах засыхала. За последние восемь лет пожарные дважды велели Спенсеру эвакуироваться, опасаясь, что пожары в соседних каньонах могут с неумолимой безжалостностью перекинуться и на его владения. Огонь, подгоняемый ветром, двигается со скоростью пассажирского поезда. Когда-нибудь ночью пожар может захватить и это место. Но его красота и уединенность оправдывали риск.

— Значит, прослушивают. Я буду осторожен…

— Никто ничего не прослушивает, — перебивает Ванек, — для этого еще и времени-то не было…

Бывали в его жизни периоды, когда он изо всех сил стремился выжить, но тем не менее смерти не боялся. Иногда он даже мечтал заснуть и не проснуться. И если пожары пугали его, то беспокоился он в основном из-за Рокки, а не из-за себя.

— Для обычной полиции — не было, но у безликих людей есть ресурсы, которые вам и не снились.

Но в этот февральский вечер еще рано было думать об опасности пожаров. Каждое дерево, каждая травинка были пропитаны влагой, казалось, они никогда не смогут загореться.

— Майкл, их не существует. Неужели действие вашего лекарства так быстро кончилось?

Лекарство! Черт побери! Оно мне нужно. Я успел об этом забыть. Необходимо сделать столько всего, а я уже чувствую, что скоро вырублюсь.

В доме было холодно. Можно было зажечь камин, сложенный из камней в гостиной, но кроме него в каждой комнате имелся и электрический обогреватель. Спенсер предпочитал живой огонь, треск поленьев и запах дыма, однако он включил обогреватели, поскольку ждать было некогда.

— Ванек, они существуют, я видел одного из них. Того уборщика. Я сидел на полной дозе клозапина, но все равно видел его. При нем была бумага. — Расстегиваю молнию комбинезона и вытаскиваю смятую бумагу, держу поближе к себе, чтобы не замочило дождем. — Она сейчас при мне, Ванек… Целое досье: где я жил, что делал — все. Как такая информация могла оказаться у простого уборщика?

Сбросив промокшую одежду и облачившись в удобный серый спортивный костюм и толстые гольфы, он сварил себе кофе. Рокки он предложил миску апельсинового сока.

— Возможно, это еще одна галлюцинация, — говорит Ванек. — Ваш мозг запомнил то, что создал прошедшей ночью, и сейчас воспроизводит, блокируя понимание того, что это ваши фантазии.

У псины было много и других странностей, кроме пристрастия к апельсиновому соку. Например, он обожал гулять днем, но не разделял увлечения многих собак ночной жизнью, предпочитая, чтобы его отделяло от ночной темноты по крайней мере окно. Если же ему приходилось выходить на улицу после захода солнца, он держался рядом со Спенсером и подозрительно оглядывался. И еще Пол Саймон. Вообще-то Рокки был довольно равнодушен к музыке, но голос Саймона его просто завораживал. Если Спенсер ставил пластинку Саймона, особенно если звучала песня «Прекрасная страна», Рокки садился перед динамиками, внимательно смотрел прямо в них. Или же медленно и равномерно, хотя и не в такт, бродил взад-вперед по комнате, погруженный в глубокую задумчивость, когда слушал «Алмазы на подошвах» или «Можешь называть меня Эл». Тоже весьма странное поведение для собаки. Еще более странным была необычайная стыдливость пса при отправлении естественных надобностей. Он никогда не делал свои дела, если на него смотрели, и Спенсеру приходилось каждый раз отворачиваться.

— Да вот она передо мной, — парирую я. — Вы сами можете ее увидеть.

— Ну уж нет, — бурчит он. — Я не стану с вами встречаться: вас разыскивает полиция и я могу попасть за решетку уже за одну эту беседу. Меньше всего мне хочется увидеться с вами лицом к лицу.

Иногда Спенсеру казалось, что пес до того, как попал к нему два года назад, немало настрадался и, решив, что в собачьей жизни радости мало, захотел стать человеком.

Вот в этом Рокки ошибался. Люди чаще ведут собачью жизнь в худшем смысле этого слова, чем многие собаки.

— Тут что-то происходит. Знаю, вы мне не верите, но существует реальный заговор, и они пытаются… Я еще не знаю что. Один из «Детей Земли» работал в химической компании — для чего? ФБР говорит, что этот культ целиком на собственном обеспечении, так что деньги им не нужны. Что же там делал этот человек?

— Развитое самосознание, — как-то сказал Спенсер Рокки в одну из бессонных ночей, — не делает существо более счастливым, дружище. Если бы это было иначе, у нас было бы меньше психиатров и пивнушек, чем у вас, собак, — а ведь это не так, а?

— Какое это имеет значение?

Пока Рокки в кухне лакал из миски на полу свой апельсиновый сок, Спенсер принес в гостиную и поставил на большой письменный стол в углу кружку с кофе. На столе были установлены два компьютера с жесткими дисками, многоцветный лазерный принтер и прочее оборудование.

— Такое, что фэбээровец сказал: эти люди напоминают луддитов, они против всяких технологий. Зачем им вообще покидать ферму? Зачем ехать в громадный город, наполненный техникой, если ты ее так ненавидишь? Зачем устраиваться на работу, которая тебе не нужна? Это имеет какой-то скрытый смысл.

Эта часть комнаты стала его офисом, хотя он нигде не работал в штате вот уже десять месяцев. С тех пор как он ушел из полиции Лос-Анджелеса, где последние два года работал в калифорнийском многопрофильном отделе компьютерных преступлений, он несколько часов в день проводил за диалогом со своими компьютерами.

— Культ ненавидит технологию?

Иногда он исследовал интересные для себя явления, используя «Чудо» и «Гения». Однако чаще он пытался найти способы подключиться к частным и государственным компьютерам, преодолеть хитрые системы защиты. Как только ему удавалось это, он начинал заниматься нелегальной деятельностью. Он, правда, никогда не разрушал файлы ни одной компании или организации, никогда не вводил неправильные данные. Однако он все же нарушал право частной собственности, проникая в чужие владения.

Но совесть его не особенно мучила по этому поводу.

Он не искал никакой материальной выгоды от своей деятельности. Его вполне удовлетворяло то, что он получал информацию, а также доставляло удовольствие, если удавалось что-то исправить.

— Так мне сказал агент Леонард.

Как, например, в деле Бекуотта.

— Ненавидит так же, как и вы?

— Я не… — Замираю, улавливая смысл его слов. — Нет, у меня это не так. У меня все совершенно по-другому.

В декабре прошлого года Генри Бекуотта, осужденного за развратные действия с детьми, собирались освободить из тюрьмы после почти пятилетнего заключения. Государственная калифорнийская коллегия по условному и досрочному освобождению отказалась сообщить его местожительство на время срока условного осуждения, обосновывая отказ защитой прав осужденного. Поскольку Бекуотт избивал свои жертвы и в суде не высказал по этому поводу никакого сожаления, его освобождение вызывало сильное волнение у родителей во всем штате.

— Вы этого не знаете, — говорит он. — Доктор Литтл рассказывал мне о человеке, который погиб в «Химкоме». Агент Леонард сообщил, что у того случился такой же внезапный приступ головной боли, что и у вас. Может, они избегают технологий, потому что она приносит им боль, как и вам.

— Потому что у меня что-то есть в голове.

Стараясь действовать как можно осторожнее, чтобы не быть обнаруженным, Спенсер проник в компьютерную систему полиции Лос-Анджелеса, оттуда — в компьютер Коллегии по условному и досрочному освобождению, где и узнал адрес, по которому будет проживать Бекуотт в течение срока условного освобождения. Несколько анонимных звонков газетчикам заставили Коллегию приостановить освобождение Бекуотта до тех пор, пока для него не подберут другое местожительство. Однако в течение следующих полутора месяцев Спенсер раскрыл еще три адреса один за другим, вскоре после того как их с большим трудом подобрали.

— Нужно их найти.

— Я не собираюсь их искать, — рычу я в трубку. — Они — воплощение зла. Они разработали некий План, творят какие-то ужасы, и я должен их остановить. Может быть… может быть, убийца делает то же самое. Он знает о Плане и пытается их остановить.

— Вы теперь сочувствуете убийце? Разговор принимает самый опасный оборот. О соблюдении врачебной тайны сейчас не может быть и речи.

Официальные круги изо всех сил пытались разоблачить того, кто, по их мнению, разглашал секретную информацию, но не высказывали — по крайней мере, публично — опасений, что утечка могла произойти из их электронных файлов, надежно защищенных соответствующим устройством. В конце концов они признали свое поражение и поселили Бекуотта в пустой сторожке на одном из участков Сан-Квентина.

— Тогда сообщите полиции, — отрезаю я. — Но сначала мне необходимо лекарство.

Он ворчит, хмыкает.

— Серьезно. Я не могу противостоять им, когда у меня мозги набекрень. Мне нужно ясно мыслить, а вы единственный, кто в силах помочь.

— Я не собираюсь покупать вам лекарство.

— Мне нужен только рецепт! Клочок бумаги — ваш бланк и подпись, чтобы я мог пойти куда-нибудь и купить его.

— Майкл, меня за это могут арестовать. Я потеряю лицензию и окажусь за решеткой.

— Вы обязаны мне помочь! — От отчаяния голос срывается.

— Майкл, я и без того уже немало вам помогал. Я… — Он замолкает. — Вы должны вернуться.

— Я ни за что не вернусь.

— Не в больницу, — шепчет он. Голос его становится тихим и взволнованным. — Туда, где были до этого. Есть вероятность, что это запустит механизм вашей памяти и вы вспомните события тех двух недель.

— Это может дать какие-то результаты?

— Я сообщу полиции, что вы мне звонили, — говорит он, — потому что не хочу быть пособником убийства или незаконного оборота лекарств, но, куда вы собираетесь, я не скажу. Это все, что я могу для вас сделать. Больше мне не звоните. — Ванек отключается.

Сглатываю слюну, киваю, вешаю трубку на крючок. Вернуться туда, где я был? Понятия не имею, где это. Только помню пустой город и даже не догадываюсь, что это значит. Пустой город и глубокая черная яма. И опять же, реальность это или галлюцинации?

Мне нужна Келли Фишер. Смотрю на бумагу у себя в руках, потом аккуратно засовываю ее в карман комбинезона. Может, если я покажу эту бумагу, репортер мне поверит. Ведь это подтверждает, что кто-то охотится за мной. Бумага докажет ей это, даже если она не поверит ни во что иное. И тогда, имея информацию, что она собрала, может, я найду какую-нибудь подсказку и пойму, что делать дальше. Нужно попытаться.

Но Ванек был прав, говоря, что действие лекарства иссякает, — этого еще не случилось, но непременно произойдет, и тогда мозг снова превратится в серое ничто, вернутся галлюцинации, а я опять стану бесполезным кретином. Нельзя рисковать ясностью мысли. В аптеку или больницу дороги отрезаны. Значит, необходимо найти лекарство в другом месте. Доктор Литтл говорил, что кветиапин используют для приятного времяпрепровождения; вероятно, его можно купить на улице.

Я пускаюсь в путь.

Глава 17

Не могу понять, куда забрел. Дохожу до ближайшего угла и смотрю на таблички с названиями улиц, но они мне ни о чем не говорят. Я спешу на следующую улицу, она гораздо больше предыдущей, но и там не нахожу знакомых названий. Медленно поворачиваюсь, изучаю линию горизонта, пытаюсь найти любой ориентир — в какой стороне север? Ничего не обнаруживаю. Уже достаточно светло, и, хотя небо затянуто тучами, очевидно, что солнце встало. Вместо неба и солнечных лучей вижу только туман и тучи, подсвеченные мягким рассеянным сиянием. Смотрю на машины — потоки в оба направления практически одинаковые. Наблюдая за ними, я даже предположительно не могу понять, куда лучше идти. Выбираю наобум и пускаюсь в путь.

Легко возвращается психология бездомного — быть начеку, следить, не появились ли копы и собаки, постоянно искать еду и деньги. Миную автобусную остановку, опустив голову, чтобы камеры не зафиксировали лицо. Волосы, спутанные и мокрые, приклеены к черепу грязью и дождем. Прохожу мимо человека в костюме — он спешит на поезд, и я, даже не отдавая себе отчета, прошу у него мелочь. Эти слова рефлекторно срываются с губ. Он с неменьшей естественностью игнорирует меня.

В очередной раз предпринимаю попытку собрать воедино то немногое, что мне известно о безликих. Говорю про себя «то немногое», так как не могу отличить устойчивые иллюзии больного мозга от объективной реальности. Думаю, они преследовали меня всю жизнь, но доктор Литтл утверждает, что моей шизофрении всего восемь месяцев. До этого были депрессии и тревожные состояния, от которых, предполагалось, поможет клоназепам. Если бы я его принимал тогда, то развилась бы шизофрения? Если не предпринять каких-либо действий сейчас, что сделает со мной болезнь завтра?

Безликие — необходимо их вспомнить. Как давно они следят? Больше года — я в этом уверен. Фэбээровец, агент Леонард, сказал, что правительство приглядывало за мной с самой юности. Связано ли оно с безликими? Могут ли они контролировать больницу без содействия властей? Нет, наверняка я этого знать не могу. Это все паранойя. Нужно разбираться с фактами.

Первое: Ник, ночной уборщик, был из безликих. Уверен в этом — я его видел, прикасался к нему, будучи в трезвом уме под воздействием нейролептиков. При нем была бумага со сведениями обо мне, и она все еще у меня, и там написано то же, что я читал ночью. Галлюцинации почти никогда не бывают такими стойкими.

Второе: еще до уборщика я встречал других безликих. Они наблюдали издали, хотя никто, кроме меня, вроде ничего не заметил. Либо больница участвует в заговоре и помогает прикрывать его, либо я был единственный, кто их видел. Тогда у меня часто случались галлюцинации, так что, возможно, на самом деле никого и не было.

Останавливаюсь, пораженный неожиданной мыслью. Больница нашла убитого уборщика и сообщила Ванеку, но о его лице врачи не говорили. Да, возможно, они скрывают это, но что, если ничего особенного не заметили?

Что, если я вижу безликих не потому, что безумен, а потому, что наделен такой способностью? Все остальные почему-то видят обычных, ничем не примечательных людей, а я различаю их истинную природу.

Но нет. Это опять шизофренический нарциссизм, который убеждает меня в собственной исключительности. Гораздо разумнее предположить, что я галлюцинирую, а вовсе не обладаю каким-то сверхъестественным даром. И все же… Есть доказательства. У меня бумага уборщика. Достаю ее — слишком велико желание увидеть ее снова, прикоснуться к ней, убедиться, что я не псих. Она на месте. И это по-прежнему мое досье. Почтительно касаюсь ее и засовываю назад.

Есть и еще один неучтенный факт — медсестра без сознания. Если безликий уборщик явился по мою душу и больница была в курсе, почему женщина лежала без сознания? И куда делся охранник? Разумнее предположить, что Ник действовал сам по себе, наблюдал несколько месяцев, а потом, когда пришло время, вывел из строя возможных свидетелей, чтобы развязать себе руки. Но что он собирался сделать? Я обыскал его одежду и рабочие принадлежности — там не было ни лекарств, ни хирургических инструментов, ничего другого подозрительного. Только бумага и код от двери. Может быть, он собирался поговорить со мной?

Или забрать с собой?

Издалека доносится короткий вой сирены. Полицейский остановил кого-то. Небо заметно посветлело, пора убираться с улицы. Если полиция ищет меня, то нужно держаться закоулков, не попадаться на глаза. В этой одежде я выгляжу слишком подозрительно. Сворачиваю на следующую улочку, прячусь в узком пространстве между приземистыми кирпичными зданиями.

Нужна новая одежда. Лекарство, одежда и деньги. Вероятно, я мог бы пойти домой. Одежда там есть. И клоназепам остался с того времени. Но это слишком рискованно. Полиция наверняка установила наблюдение за домом. Если и нет, то отец все равно тут же выдаст меня. Так что домой я пойти не могу. Но тогда куда?

Через пару лет, когда закончится срок его условного наказания и проживания под надзором полиции, Бекуотт снова сможет начать свою охоту на детей и наверняка загубит еще не одного ребенка, если не физически, то психически. Но хотя бы пока он не сможет поселиться инкогнито среди людей, которые не подозревают об опасности.

Где можно купить лекарство? Вероятно, в школе, но в таком виде ни в какое учебное заведение явиться нельзя. На парковке при школе? Вижу банк с большой электрической рекламой. Может, эта реклама следит за мной? Качаю головой и иду дальше.

Если бы Спенсеру удалось найти доступ к компьютеру самого Господа Бога, то он бы и там вмешался в судьбу Генри Бекуотта, позаботившись, чтобы того поразил неожиданный и смертельный удар или же чтобы он случайно оказался под колесами грузовика. Спенсер бы не колебался в восстановлении справедливости, которую трудно было ожидать от морально парализованного и пораженного фрейдистскими комплексами общества.

Кажется, я бродил несколько часов, прежде чем нашел школу. Это высокое здание коричневого кирпича, расположившееся среди массы домов поменьше. По другую сторону улицы — обнесенное забором поле с пожухлой желтой травой. Парковка небольшая, забитая машинами под завязку. Полицейских я не вижу, но исхожу из того, что они должны быть поблизости; в моей школе всегда было полно полицейских, а эта ничем не хуже и не лучше. Я видел наркотики, видел, как их продают, но сам никогда не покупал. Не знаю, как быть. Медленно бреду по улице, фиксируя все детали. Там и здесь в тени видны люди. Некоторые сидят в машинах, другие — на ступеньках у соседних домов. Часть из них дети, часть — взрослые. Приближаться к ним боюсь. Да и чем бы я с ними расплатился? Может, просто узнать цену, а вернуться позднее? А что, если меня арестуют или застрелят? Что я вообще здесь делаю?

Он не был героем, не был этаким покрытым шрамами компьютерным Бэтманом, не собирался спасать мир. Он просто парил в кибернетическом пространстве — в этом неведомо-жутковатом измерении, средоточии энергии и информации внутри компьютера и компьютерной сети. Оно завораживало и притягивало его, как завораживали и притягивали других людей Таити и далекая Тортуга, как влекут к себе Луна и Марс тех, кто впоследствии становится космонавтом.

Миную этот квартал, медленно передвигая ноги и быстро перебирая разные варианты поведения. Следует ли мне принять уверенный вид, или это будет выглядеть слишком агрессивно? Если вести себя спокойно, непринужденно, не покажусь ли тогда слабаком? Ограбления я не боюсь — взять у меня нечего. Лучше уйти. Снова обхожу квартал — наблюдаю за людьми, но ни с кем не встречаюсь взглядом. Дилеры, которых я видел у себя в школе, обычно были старше, иногда гораздо старше — им за тридцать, а то и за сорок. Старые профессионалы, которые занимались этим долгие годы. Прохожу мимо, ни с кем не заговаривая. Неуклонно нарастает беспокойство, сердце бьется в груди, как пойманная рассерженная птица. Нет, не могу этого сделать.

Возможно, самым притягательным для него было то, что это измерение можно исследовать, путешествовать в нем, делать открытия, не вступая в контакт с людьми. Спенсер избегал всевозможного общения с прочими пользователями компьютеров; кибернетическое пространство было для него необитаемым космосом, хотя и созданным человеком, но абсолютно безлюдным. Он бродил между нескончаемыми рядами цифр и прочих данных, которые были несравненно значительнее и величественнее, чем египетские пирамиды или развалины Древнего Рима или же хитрые завитушки, украшающие множество средневековых городов, но тем не менее он не видел человеческих лиц, не слышал человеческого голоса. Он был Колумбом без команды, Магелланом, путешествующим в одиночестве по электронным дорогам и пересекающим города цифр и фактов, таких же безлюдных, как города-призраки в пустынях Невады.

Я сегодня не завтракал, чувствую сильный голод. По пути попадается ресторанчик, аккуратно пересчитываю мелочь.

Он сел перед одним из компьютеров, включил его и, попивая кофе, быстро прошел всю процедуру, предшествовавшую началу работы. Сюда также входила антивирусная программа Нортона, к которой он прибегал, чтобы предохранить все свои файлы от разрушительного вируса во время увлекательного путешествия в мир государственной информации. Его машина не была инфицирована.

— Что я могу получить за два с четвертью доллара?

Первый номер телефона, появившийся на его экране, принадлежал службе, сообщающей котировки акций в последние двадцать четыре часа. За несколько секунд включилась связь, и на экране появилась надпись: «Вас приветствует „Всемирная служба биржевой информации“».

— Чашку супа.

С помощью своего абонентного кода Спенсер запросил информацию о японских акциях. Одновременно он включил программу, составленную им самим, которая проверяла его телефонную линию на наличие подслушивающего устройства. «Всемирная служба биржевой информации» была совершенно легальной информационной службой, и у полиции не было никаких причин прослушивать линии ее абонентов, однако Спенсер хотел знать, не проявлен ли интерес к его телефону.

— Спасибо.

Из кухни притащился Рокки и стал тереться о его колено. Вряд ли пес так быстро выпил весь сок. Очевидно, жажду утолить оказалось проще, чем недостаток общения.

Официантка приносит суп из моллюсков, и я прихлебываю его, стараясь не обжечь язык. В зале еще с десяток посетителей, но никто не похож на полицейского или наркодилера. А может, кто-то из них безликий? Если они умеют скрывать это от других, то, наверно, могут и от меня? Носят лицо, как предательскую маску? Узнать это невозможно. Выхожу из ресторанчика и направляюсь назад к школе. Постоянно нахожусь в движении, продолжаю наблюдать. Вон старик в окне. Девочка на ступеньках. Кто-то следит за мной.

Не отрываясь от дисплея, ожидая сигнала о наличии или отсутствии подслушивающего устройства, Спенсер протянул руку и почесал у собаки между ушами.

Вокруг школы ученики, они болтают, едят и курят — одиннадцатичасовая большая перемена. Половина из них разговаривает или набирает послания на мобильниках. Я сворачиваю на боковую улицу, подальше от них.

Хотя он действовал предельно аккуратно и не мог вызвать подозрений, все же необходимо было постоянно соблюдать осторожность. В последнее время Агентство национальной безопасности, Федеральное бюро расследований и кое-какие другие организации наладили работу отделов по борьбе с компьютерными преступлениями, и все они тщательно выискивали нарушителей и наказывали их.

Город насыщен энергией, всепроникающие электромагнитные волны носятся в воздухе. Телевидение, радио, сотовые, беспроводные модемы — все гудит, жужжит, свищет на периферии сознания. Это какая-то бесформенная боль. Кругами медленно брожу у школы.

Их усердие иногда граничило с беззаконием. Подобно многим государственным организациям с раздутыми штатами, эти отделы изо всех сил старались доказать, что на них не зря тратятся денежки налогоплательщиков. Расходы увеличивались с каждым годом: требовалось все больше арестов и судебных процессов, чтобы доказать, что электронные кражи и вандализм достигли чудовищных размеров. И в соответствии с этой политикой время от времени привлекали к суду «свободных охотников», которые ничего не крали и не портили, и предъявляли им неубедительные обвинения. Их преследовали не для того, чтобы, обличив, отпугнуть остальных, их необходимо было покарать исключительно для того, чтобы увеличить статистику раскрываемости и потребовать под это больше денег из бюджета.

— Ты чего-то ищешь?

Некоторых сажали в тюрьму.

Это не взрослый человек, как я надеялся, а парнишка лет пятнадцати, не старше. Останавливаюсь. Я видел его в этой же машине во время моей утренней прогулки.

Жертвы на алтаре бюрократии.

Оглядываюсь, не зная, что сказать. «Мне нужно купить дозу» — это слишком просто, слишком прямолинейно. Может, он приторговывает наркотиками? Или торговец где-то поблизости? Пожимаю плечами:

Мученики кибернетического мира.

— Да.

Спенсер решил, что никогда не станет одним из них.

— Ты бездомный?

Он ждал, слушая, как стучит по крыше дождь, как воет ветер в эвкалиптовой роще, и глядел в правый верхний угол экрана. Вскоре появились красные буквы: «Чисто».

— Да.

Так, значит, никто не прослушивает.

— Не ходи лучше вокруг школы вот так — решат, что ты извращенец. Деньги есть?

Отключившись от «Всемирной службы биржевой информации», он набрал номер главного компьютера калифорнийского многопрофильного агентства по борьбе с компьютерными преступлениями. Он проник в эту систему через хорошо замаскированную «заднюю дверь» — он ввел этот код в свой компьютер еще до того, как вышел в отставку с поста заместителя начальника подразделения.

Не знаю, что ответить. Если скажу «нет», он пошлет меня подальше. Я киваю:

— Есть.

Поскольку он работал в управленческой системе, обладавшей максимальным допуском к секретной информации, его возможности были неограниченны. Он мог пользоваться компьютером подразделения как угодно долго и с любой целью, и его присутствие никто не замечал и не регистрировал.

Он улыбается:

Его не интересовали файлы. Он использовал компьютер лишь как трамплин для того, чтобы впрыгнуть в систему лос-анджелесского полицейского департамента, к которому здесь имелся непосредственный доступ. Было забавно использовать оборудование и программное обеспечение отдела по борьбе с компьютерными преступлениями для того, чтобы совершить небольшое незаконное вторжение.

— Тогда, старина, тебе нужно похлебать супа. Я знаю тут отличную бесплатную кухню. Это быстро вернет тебя к жизни. Может, они найдут, где тебе переночевать, и дадут какую-нибудь одежду вместо этого вонючего мешка. Садись.

Но и небезопасно.

— Да нет, мне нужна вовсе не еда…

Вообще все, что интересно и привлекательно, заключает в себе опасность — американские горки, прыжки с парашютом, азартные игры, секс.

— Садись, черт побери. — Смотрит он очень сурово.

Из полицейского департамента Лос-Анджелеса он перескочил в компьютер калифорнийского отдела автотранспорта в Сакраменто. Он получал такое удовольствие от этих перемещений, как будто путешествовал в пространстве, телепортируясь из своего каньона то в Малибу, то в Лос-Анджелес, то в Сакраменто, как это происходит с героями фантастических книг.

Киваю, слишком поздно понимая его игру. Оказывается, я устал и проголодался сильнее, чем думал. Открываю заднюю дверцу и сажусь.

Рокки встал на задние лапы и, положив передние на стол, стал внимательно смотреть на экран монитора.

— Елки-палки, Броди, от него несет, как из писсуара! — Рядом со мной на заднем сиденье еще один парень. — На кой хрен ты его сюда зазвал?

— Тебе это не понравится, — сказал Спенсер. Рокки взглянул на него и тихонько заскулил. — Я больше чем уверен, что тебе будет намного интереснее заняться той косточкой, что я тебе принес. — Рокки, склонив лохматую голову набок, продолжал смотреть на экран. — А хочешь, я поставлю тебе Пола Саймона? — Рокки опять заскулил. На сей раз чуть погромче. Вздохнув, Спенсер поставил рядом с собой еще один стул. — Ну ладно. Когда парню одиноко, то косточка хорошую компанию не заменит. Во всяком случае, у меня так.

Не помню, чтобы видел его прежде. Существует ли он на самом деле? Неужели действие лекарства совсем прекратилось? Он подается ко мне, принюхивается:

Рокки обрадованно вскочил на стул.

И они вдвоем отправились путешествовать в этот кибернетический мир, подключившись к системе отдела автотранспорта в поисках Валери Кин.

— Ты что, ночью на улице спал?

Они очень быстро нашли ее. Спенсер надеялся, что адрес окажется другим, не тем, который был ему уже знаком, однако его постигло разочарование. Она была зарегистрирована в этом самом домике в Санта-Монике, где он видел пустые, без мебели комнаты и фотографию таракана, прибитую гвоздем к стене.

Не отвечаю. Второй парень вышвырнет меня, если примет за сумасшедшего.

В соответствии с информацией, появившейся на экране, у нее были права третьего класса без ограничений. Срок ее удостоверения истечет через четыре года. Она обратилась за водительскими правами и сдавала письменный экзамен в начале декабря два месяца назад.

Водитель, Броди, заводит машину и отъезжает от тротуара.

У нее было второе имя Энн.

Ей было двадцать девять. Спенсер думал, что двадцать пять.

— Значит, есть не хочешь? Думаешь, меня колышет, хочешь ли ты есть? Если я говорю «садись», ты должен садиться.

За ней не числилось никаких нарушений.

Она завещала свои внутренние органы для трансплантации, если с ней произойдет несчастный случай и ее невозможно будет спасти.

— Я уже сел.

Остальная информация о ней была предельно скупа:

— Так чего ищешь? — спрашивает парень на заднем сиденье.


ПОЛ: Ж. ВОЛОСЫ: ТЕМН. ГЛАЗА: КАРИЕ. РОСТ: 163 СМ. ВЕС: 52 КГ.


Смотрю на Броди, все еще опасаясь громко отвечать его напарнику.

— Отвечай ему, помойка, — что ты ищешь?

Эти бюрократические краткие сведения вряд ли бы помогли, вздумай Спенсер описать ее кому-либо. С их помощью невозможно было вызвать перед глазами тот образ, который действительно отличался от всех остальных: прямой взгляд ясных глаз, чуть асимметричная улыбка, ямочка на правой щеке, нежная линия подбородка.

Тихо и облегченно вздыхаю: парень рядом со мной не галлюцинация, теперь это подтверждено. Сглатываю слюну.

С прошлого года, получив финансовую поддержку от Национального управления по борьбе с преступностью, калифорнийский отдел автотранспорта начал кодировать и закладывать в электронную память фотографии и отпечатки пальцев водителей, получающих права или прошедших перерегистрацию. Со временем полицейские фотоснимки и отпечатки пальцев каждого человека, имеющего водительское удостоверение, будут внесены в файлы, хотя подавляющее большинство этих людей не только не были в заключении, но даже никогда не находились под следствием.

— Мне нужен нейролептик, — осторожно произношу я. — Лучше всего клозапин, но в крайнем случае кветиапин тоже сойдет…

Спенсер считал, что эта акция — первый шаг для того, чтобы ввести на каждого внутренний паспорт — примерно такого типа, что были в ходу при коммунистических режимах до их падения, и он в принципе был против этого. Однако в данном случае его принципы не помешали ему затребовать из досье Валери ее фотографию.

— Тебе нужен Квети А? — спрашивает Броди. — Это можно. Сколько? — Едет он медленно, без цели, фланирует по улице, пока мы договариваемся.

Испуганно хмурюсь и снова нервно сглатываю слюну.

Экран вспыхнул, и появилось ее лицо. Она улыбалась.

— Сколько это стоит?

За окном слышались леденящие душу жалобы эвкалиптов на мировую несправедливость и неумолчный, монотонный стук дождя.

— Правила тут такие, — сообщает парень на заднем сиденье, — ты говоришь нам, сколько собираешься заплатить, а мы тебе говорим, сколько ты за эти деньги получишь.

Спенсер заметил, что перестал дышать.

— Я… — Замолкаю. — Могу я сначала получить пробу?

Мельком увидел, что Рокки с любопытством смотрит на него, затем — на экран, потом — опять на него.

Броди смеется:

Спенсер взял кружку и отпил еще немного кофе. Рука его дрожала.

— Джимми, слышал? Он хочет бесплатную пробу.

Валери знала, что какие-то силы охотятся за ней, и знала, что они нагоняют ее, именно поэтому она и убежала из своего дома буквально за несколько часов до того, как они пришли. Если она была невиновна, то с чего бы ей вести полную страха и неопределенности жизнь беглянки?

В голосе Броди звучит жесткая нотка.

Он поставил кружку на стол и, быстро прикасаясь к клавиатуре, дал команду вывести ее фотографию.

— Это тебе не мороженое в кафе, торчок. У тебя что, зависимость?

Загудел лазерный принтер. Из аппарата появился тонкий лист белой бумаги.

— Кветиапин я принимаю по медицинским показаниям.

Валери. Улыбается.

— Точно, ломает наркошу, — смеется Джимми.

В Санта-Монике никто не приказывал сдаваться, прежде чем началось нападение на дом. Когда нападающие ворвались, никто не крикнул: «Полиция!» Но все же Спенсер был убежден, что эти люди — бойцы какого-то полицейского подразделения. Об этом свидетельствовали их форма, очки ночного видения, вооружение и способы действия.

— Так сколько тебе надо? — снова спрашивает Броди.

Валери. Улыбается.

У меня нет денег, даже двух долларов с четвертью — потратил на суп. В карманах у меня ничего, кроме документа и… и маленькой связки ключей, что я взял у уборщика.

Нащупываю ключи сквозь ткань.

Эта милая женщина с приятным, тихим голосом, с которой Спенсер разговаривал накануне в «Красной двери», казалась симпатичной и порядочной, не способной на ложь, в отличие от многих других. Во-первых, она не отвела взгляда от его шрама и спросила о его происхождении, и в ее глазах не было ни жалости, ни любопытства — таким же тоном и с тем же выражением она могла бы поинтересоваться, где он купил свою рубашку. Большинство из тех, с кем ему приходилось встречаться, исподтишка разглядывали его шрам и спрашивали о нем лишь тогда, когда чувствовали, что он видит, насколько их мучает любопытство. Прямота Валери была неожиданна. Когда он ответил ей, что шрам он заработал в детстве в результате несчастного случая, Валери сразу же поняла, что он не хочет или не может говорить правду, и перевела разговор на другую тему, как будто ей было и не очень-то интересно. И потом он ни разу не замечал, чтобы она рассматривала бледную полосу на его лице, и, что было еще важнее, у него даже не возникало чувства, что она специально старается не смотреть на его шрам. Она нашла в нем гораздо более интересные качества, чем эта бледная полоса, уродующая его лицо.

— Мне нужно, ребята, заключить с вами нестандартную сделку. Денег у меня нет.

Валери. В черно-белом.

Джимми и Броди в один голос бранятся. Броди останавливает машину и снова ругается:

— Выметайся!

Он не мог поверить, что эта женщина способна совершить какое-нибудь тяжкое преступление, а тем более настолько чудовищное, чтобы ее пытались захватить с помощью сил особого назначения, да еще в полной тишине, с автоматами и в самой совершенной экипировке.

— Послушайте меня…

Может быть, она состоит в связи с каким-нибудь очень опасным преступником?

— Нет! — кричит Броди. — Это ты меня послушай! Не смей приходить туда, где мы делаем бизнес, и попусту тратить наше время. И мне плевать, какую сделку ты хочешь заключить, потому что, если в ней не фигурируют деньги, меня это не интересует. Точка. А теперь выметайся из машины, пока с тобой не случилось чего похуже.

Спенсер сомневался в этом. Он вспомнил некоторые детали. Одного обеденного прибора, одного стакана и надувного матраца явно было маловато для двоих.

— Я работаю уборщиком в больнице, — в отчаянии говорю я. — Видите логотип на моем комбинезоне? Тут написано «Психиатрическая лечебница Пауэлла». Половина товара, что вы продаете, приходит оттуда.

И все же нельзя исключать такую вероятность. Возможно, она жила и не одна, а тот человек специально принимал все меры предосторожности, опасаясь преследования со стороны полиции.

— Тогда на хрен тебе покупать у нас?

Фотография, отпечатанная лазерным принтером, была темновата, на ней Валери получилась не очень удачно. Спенсер поднастроил принтер, чтобы получить еще одно изображение, чуть посветлее.

— Потому что потерял работу и не могу туда вернуться. Но могу провести вас, а вы там возьмете все, что вам нужно.

В машине воцаряется тишина.

Это изображение было лучше, и он сделал пять копий.

Броди покачивает головой:

— В таких местах коды меняют каждый раз, когда кого-нибудь увольняют.

Пока он не взял в руки снимок с ее портретом, Спенсер и сам не осознавал, что собирается искать Валери Кин, где бы она ни была, что хочет найти ее и помочь ей. Независимо от того, что она совершила — даже если она виновна в преступлении, независимо от того, чего это ему будет стоить, независимо от того, как она к нему относится, — Спенсер собирался быть рядом с этой женщиной и вместе с ней бороться с той опасностью, которая грозила ей.

— У меня есть ключи, — тороплюсь я. — Коды они меняют, а замки — нет.

Молчание.

— А что — может получиться, — говорит Джимми.

Но тут он вздрогнул, поняв, что будет означать для него взятое на себя обязательство, ведь до этого момента он считал себя абсолютно современным человеком, который не верит ни в Бога, ни в черта, ни в себя самого.

— Херня все это, — бросает Броди.

— Слушайте, если вы найдете, во что мне переодеться, я вам даже этот комбинезон отдам. Выстираете его — можете глазом не моргнув проходить через все двери. Мое лицо они знают, а ваши — нет.

Слегка испугавшись и не в состоянии понять, что же им двигает, он тихо произнес:

Броди смотрит на меня, прищуривается:

— Покажи ключи.

— Черт бы меня побрал.

Стараюсь выглядеть уверенным:

Собака чихнула.

— Сначала лекарство.

В руке Джимми неожиданно появляется пистолет.

— Хочешь иметь с нами дело — играешь по нашим правилам.

Киваю. Не сводя глаз с пистолета, достаю ключи.

Глава 4

— Они все здесь: наружные двери, служебные коридоры, процедурные кабинеты — всё. — На самом деле понятия не имею, какие двери открывают эти ключи, но стараюсь быть убедительным.

К тому времени, как «Битлз» начали петь «Я лучше заплачу», Рой Миро почувствовал, как начинает холодеть рука покойной, этот холод стал проникать и в него самого.

— Ну, это уже другой разговор, — говорит Джимми, при этом смотрит на Броди. — Может выгореть.

Он отпустил ее и надел перчатки. Он вытер ее руки уголком простыни, чтобы на них не осталось никаких следов от его пальцев — пот или жир, которые помогли бы обнаружить отпечатки.

Где-то рядом раздается свисток локомотива, резкий, пронзительный.

Обуреваемый противоречивыми чувствами — горюя из-за кончины симпатичной женщины и радуясь, что она освободилась от этого мира, полного боли и разочарований, — он пошел на кухню. Он хотел быть там, откуда сможет услышать, как муж Пенелопы, приехав, отопрет гараж.

Броди трогается с места:

На выложенном плиткой полу он заметил несколько капель крови. Рой взял бумажные полотенца и с помощью «Фантастика», обнаруженного в шкафчике под мойкой, все вымыл и вычистил.

— Снимай комбинезон.

— И вы дадите мне кветиапин?

Затем он вытер следы своих грязных бот и тут заметил, что мойка из нержавеющей стали не очень опрятна, и вычистил ее до блеска.

— Он сказал — снимай! — рычит Джимми, делая движение пистолетом.

Окно в микроволновой печи тоже было забрызгано жиром. Он протер его так, что оно засияло.

— Мы же заключили сделку.

— Сделку заключают с деньгами, — отрезает Броди. — А у тебя связка ключей. Откуда мне знать, что они вообще из больницы?

Когда «Битлз» пропели уже добрую половину «Я вернусь», а Рой отмывал дверцу морозильника, щелкнул замок гаража. Рой бросил в мусороизмельчитель использованные бумажные полотенца, поставил на место «Фантастик» и взял пистолет, который положил на кухонный стол после того, как освободил Пенелопу от ее земных страданий.

— Разве стал бы я врать человеку с пистолетом?

Кухня отделялась от гаража небольшой комнатой для стирки. Рой повернулся к закрытой двери.

— Ты торчок, — усмехается Джимми, — а такие, как ты, глупы. Так что вполне стал бы.

Было слышно, как Сэм Беттонфилд въехал в гараж. Затем замолк двигатель. Раздался скрип закрываемой дверцы.

Локомотив свистит снова. Я смотрю на пистолет, потом в лицо Джимми. Сейчас мы в жилом квартале, дома здесь мрачные, ветхие. Мне нужно лекарство — я не могу уйти без него. Облизываю губы, чувствуя, как в груди образуется холодная пустота, и поднимаю связку ключей. А потом швыряю их прямо в глаза Джимми.

Наконец-то он пришел домой после своих бухгалтерских сражений. Утомившись от многочасовой работы, от сухих цифр. Устав платить огромные суммы за квартиру в Сенчури-Сити и прилагать громадные усилия, чтобы оставаться на плаву в системе, где деньги ценятся выше людей.

— Какого х…

В гараже хлопнула, закрываясь, дверца машины.

Он отшатывается, поднимает руки, чтобы закрыть лицо, а как только дуло пистолета уже не смотрит на меня, я резко подаюсь вперед, хватаю одной рукой его запястье, а другой бью в лицо.

Измотанный жизнью в городе, не знающем справедливости, находящемся в постоянной войне с самим собой, Сэм мечтает выпить, обнять Пенелопу, поужинать и посидеть перед телевизором часок-другой. Эти простые радости и восемь часов сна и являются единственными утешениями, предназначенными компенсировать тяжелую жизнь, дающими убежище от жадных и вечно недовольных клиентов, — сон его, наверное, нередко прерывается кошмарами.

— Ё!.. — кричит Броди. Машина бешено вихляет то в одну, то в другую сторону. Броди сначала смотрит назад, а потом автоматически чересчур сильно выкручивает руль. — Пристрели его, идиот!

Рой мог предложить ему кое-что получше. Счастливое избавление.

Джимми пытается навести пистолет на меня, но не тут-то было — у меня силы достаточно, чтобы разбросать целую комнату врачей и даже походя убить человека стулом. Он делает один шальной выстрел в крышу, и я снова бью в лицо; хрустит под костяшками переносица, из ноздрей ударяют фонтаны крови. Машина резко останавливается — это Броди ударяет по тормозам, выскакивает и, прихрамывая, устремляется к ближайшему переулку. Мы с Джимми теряем равновесие и чуть не падаем на пол. Наконец я выхватываю у него пистолет, а он слабо защищает лицо руками.

Сэм уже поворачивал в замке внутренней двери ключ, клацнул засов, скрипнула открываемая дверь. Сэм вошел в прачечную.

Теперь у меня есть оружие. Машина медленно съезжает к краю дороги. Снова раздается свисток локомотива, оглушающий, мучительный. Я тычу стволом в лицо Джимми:

Дверь на кухню стала открываться, и Рой поднял пистолет.

Вошел Сэм — в плаще и с портфелем в руках. Это был человек с быстрыми черными глазами, начинающий лысеть. Он слегка вздрогнул, но голос его прозвучал вполне спокойно:

— Давай кветиапин.

— Похоже, вы не туда попали.

— Ты чего, парень, свихнулся?

Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, Рой произнес:

— Не хочу ссориться, у меня есть дела поважнее. Я согласен с вами сотрудничать, но сначала мне нужен кветиапин.

— Я знаю, каково вам приходится. — И три раза нажал на курок.

— Мы тебя кокнем, понял? Не я, так Броди или другие… Выследим и замочим.

Сэм не был крупным человеком, может быть, лишь килограммов на двадцать тяжелее жены. Тем не менее было нелегко поднять его наверх, снять с него плащ, ботинки и уложить в кровать. Когда дело было сделано, Рой почувствовал удовлетворение от того, что поступил правильно, положив Пенелопу и Сэма вместе при таких возвышенных обстоятельствах.

— Броди смылся, — замечаю я. — Ты тут один. — Локомотив снова свистит — звук как зазубренный нож. По моему лицу пробегает гримаса, и я закрываю уши руками. — Почему этот поезд так громко свистит?