Дурацкая мысль. Что я мог сделать? Снова позвонить в полицию и вывести их на убийцу двух полицейских, как вывел этих двоих? Они умерли по моей вине: Кроули убил их только потому, что у него не было иного выхода, и в этот тупик загнал его я. Сегодня он собирался убить только одного, а мое вмешательство привело к тому, что теперь в багажнике лежали еще два трупа. Я не мог пойти на такое еще раз. Пожалуй, лучше оставить его в покое, пусть убивает по своему расписанию — одного в месяц, а не троих за вечер. Я не хочу нести ответственность за новые смерти.

Вот только он убивал уже не по одному в месяц — в последний раз это случилось три недели назад. Частота убийств возрастала, — может быть, его органы теперь выходили из строя скорее? Как скоро он будет убивать по одному в неделю? В день? Я и за эти смерти не хотел нести ответственность, если бы только мог их предотвратить.

Но каким образом? Я перестал крутить педали, остановился посреди улицы и задумался. Напасть на него я не мог, даже если бы у меня был пистолет. Я уже видел, насколько бессмысленны подобные действия. Если его не смогли убить двое обученных полицейских, наверняка не смогу и я. Уж во всяком случае не таким способом.

Монстр за стеной зашевелился, он бодрствовал и был голоден. Я могу это сделать.

Нет.

Нет?

Может быть, я и смог бы. Но именно этого я и боялся. Что убью кого-нибудь? Ну а если тот, кого я убью, — демон? Тогда можно?

Нет, нельзя. Я ведь контролировал себя не просто так: то, что было у меня в голове, против чего я выстроил стену, было неправильным. Убийство — вот что неправильно. Я не должен идти на это.

Но если не убью я, снова и снова будет убивать мистер Кроули.

— Нет! — сказал я вслух, злясь на себя и на Кроули.

«Злись, злись! Дай выход своим чувствам!»

Нет. Я закрыл глаза. Я знал, что у меня есть темная сторона. Знал, на что способен — на то же, на что и все серийные убийцы, о которых я читал. Зло. Смерть. На то же, на что был способен Кроули. Я не хотел походить на него.

Но если, покончив с ним, я остановлюсь, тогда я не буду на него походить. Если я остановлю его, а потом остановлю себя, убийства закончатся.

Но смогу ли я остановить себя? Сделав пробоину в моей стене, смогу ли потом ее заделать?

Есть ли у меня выбор? Возможно, я единственный, кто может его убить. Другой вариант — сообщить о Кроули кому-нибудь. Но если это приведет к смерти невинных людей, хотя бы одного человека, то это худший выбор. Лучше я убью его сам. Это будет означать меньше смертей и меньше боли для всех. Никто не пострадает, кроме Кроули и меня.

Если я пойду на это, нужно быть осторожным. Кроули наделен необыкновенной силой — в открытой борьбе мне с ним не совладать. Те методы, которые я изучал, те убийцы, которым я мог противостоять, рассматривали в качестве жертвы более слабого, они нападали на тех, кто не мог себя защитить.

Я почувствовал, как тошнота подступает к горлу, повернул голову — и меня вырвало на дорогу.

Семь человек уже убиты. Семь человек за три месяца. Сколько погибнет еще, если я не остановлю его?

Я мог его остановить. У всех есть слабости, даже у демонов. Он убивал, потому что у него есть слабость: его органы рано или поздно выходят из строя. Если у него есть одна слабость, найдутся и другие. Если я смогу выявить их и использовать в своих интересах, то смогу его остановить. Я мог спасти город, страну, весь мир. Я мог остановить демона.

И собирался сделать это.

Больше никаких вопросов. Никакого ожидания. Я принял решение. Пора сделать пролом в стене, отказаться от правил, которые я сам для себя создал.

Я сел на велосипед и поехал домой. Кирпич за кирпичом стена разбиралась. Монстр вытянул ноги, показал когти, облизнулся.

Завтра мы отправимся на охоту.

Глава 10

Когда мы проснулись следующим утром, выяснилось, что ночью опять шел снег, — нападало всего на дюйм, но мне хватило и этого предлога. Стояло тихое воскресное утро, но в восемь часов я уже пересек улицу с лопатой в руках. Машина Кроули стояла на подъездной дорожке, припорошенная снегом, и я замер от удивления, увидев, что на месте пулевого отверстия — большая вмятина. Фонари побиты, краска растрескалась рваными зубцами. Похоже, он попал в ДТП. Я еще несколько мгновений разглядывал машину, недоумевая, что же могло случиться, потом подошел к крыльцу и нажал кнопку звонка.

Мистер Кроули открыл дверь. Он был в своем человеческом обличье, весел и казался невинной овечкой. В течение последнего месяца я наблюдал, как он убил четырех человек, но все равно почти засомневался — пусть на секунду, — что такой человек может обидеть даже муху.

— Доброе утро, Джон. Что тебя привело… впрочем, кажется, я знаю — снег. Мимо тебя ни один снег не пройдет, это верно.

— Точно.

— Но сейчас выпало всего ничего. И нам сегодня никуда не надо. Давай-ка лучше оставим все как есть, пусть выпадет еще, прежде чем ты возьмешь на себя труд почистить дорожки. Нет смысла разгребать дважды.

— Да мне совсем не трудно, мистер Кроули, — сказал я.

— Кто там к нам пришел? — раздался голос миссис Кроули, появившейся из глубин дома. — А, Джон, доброе утро. Билл, уходи от двери — схватишь воспаление легких!

Мистер Кроули рассмеялся.

— Ерунда, Кей. Ничего такого не будет — я тебе обещаю.

— Он всю ночь не спал, — сказала миссис Кроули, накидывая пальто ему на плечи. — Бог его знает где он был и что делал, а теперь он мне рассказывает, что побил машину. Нужно посмотреть, что с ней такое: уже посветлело.

Я бросил взгляд на мистера Кроули, он подмигнул мне и усмехнулся.

— Занесло меня немного на льду вчера, а она думает, что я участвую в коммунистическом заговоре.

— Хватит шутить, Билл, это… о господи, это гораздо хуже, чем я думала.

— Выехал вчера прокатиться, — сказал мистер Кроули, выходя на крыльцо, — и меня занесло на обледенелой дороге у больницы. Врезался в бетонную стену. Лучше для такого происшествия и места не найдешь — через секунду из больницы выскочили с десяток сестер и докторов узнать, не нужна ли мне помощь. Я ей сто раз говорил, что со мной все в порядке, но она продолжает волноваться.

Он обнял ее за плечи, и миссис Кроули повернулась и обняла его.

— Я рада, что с тобой все в порядке.

Если допустить, что от тела он избавился, не оставив следов, то пулевое отверстие было единственной уликой, изобличавшей его в преступлении. Но он превосходно решил эту проблему. Я не мог не отдать ему должное — следы он заметал очень ловко. Все, что нужно было сделать, — это извлечь пулю и врезаться задом в стену так, чтобы скрыть предыдущее повреждение. И особенно умно с его стороны было сделать это у больницы — таким образом у него появлялась целая куча свидетелей, которым казалось, будто они абсолютно точно знают, что случилось с его машиной. Ну а если он все же попадет под подозрение, они подтвердят, что во время убийства он находился в другой части города. Так Кроули решил две проблемы: уничтожил улику и обеспечил себе алиби.

Я с уважением посмотрел на него. Да, он умен, но почему он поумнел только теперь, а не раньше, почему оставил три первых тела там, где их легко можно было найти? Мне пришло в голову, что он, возможно, новичок в таких делах и только учится проворачивать их без сучка без задоринки. Может быть, он вовсе и не убивал того аризонца… или в том убийстве было что-то другое, что не подготовило его к следующим преступлениям?

— Джон, — сказала миссис Кроули, — я хочу, чтобы ты знал: мы очень ценим все, что ты делаешь для нас. В последние недели стоит нам только повернуть голову, как ты уже рядом, готов помочь.

— Ну, ничего в этом такого нет, — ответил я.

— Чепуха, — настаивала она. — Эта самая суровая зима за много лет, а мы слишком старые, чтобы справиться с ней в одиночку, — ты сам видел, Билл все время болеет. А теперь еще и это. В такие времена хорошо знать, что соседи тебя не бросят.

— Своих детей у нас нет, — сказал мистер Кроули, — но ты стал для нас просто как внук. Спасибо.

Я смотрел на них обоих, отмечая признаки благодарности: улыбки, сложенные ладони, слезинки в уголках глаз миссис Кроули. Ее искренность меня не удивляла, но даже мистер Кроули, казалось, был тронут. Я взвесил в руке лопату и стал чистить ступеньки.

— Ну ничего в этом такого нет, — повторил я.

— Ты милый мальчик, — сказала миссис Кроули, и они ушли в дом.

Мне показалось вполне закономерным, что единственным человеком, которому я казался милым, была жена демона.

Остальную часть утра я расчищал их тропинки и подъездную дорожку, размышляя о том, как мне убить мистера Кроули. Мои правила непрошено всплывали посреди мыслей — они слишком глубоко укоренились во мне, чтобы сдаться без борьбы. Я думал о разных способах, какими можно его убить, и обнаруживал, что одновременно говорю о нем хорошие вещи. Перебирал в памяти его распорядок дня и чувствовал, как мои правила сами собой подбрасывают мне другие темы. Два раза я даже прекращал работать лопатой и собирался идти домой, чтобы не зациклиться на этой навязчивой идее. Согласно моим правилам я должен был выкинуть Кроули из головы на целую неделю, как заставил себя не думать о Брук, но теперь обстоятельства изменились, правила побоку. Я много лет учился держаться подальше от людей, выкорчевывать из себя любые зарождающиеся привязанности, но теперь все эти препятствия нужно было сломать, все эти механизмы — выключить, или убрать, или уничтожить.

Поначалу я испытывал страх — это было все равно что сидеть неподвижно, глядя на таракана, который ползет по твоему ботинку, потом по ноге, под рубашку, и не сбрасывать его. Я представлял, что весь покрыт тараканами, пауками, пиявками и всякими другими тварями, которые извиваются, щупают, пробуют, а я при этом должен не шевелиться и постараться привыкнуть к ним. Я должен был убить мистера Кроули (на лицо мне заползла личинка), я хотел убить мистера Кроули (личинка поползла в рот), я хотел распороть ему живот (целый рой личинок ползал по мне, вгрызался в мою плоть)…

Я выплюнул их, дрожа от отвращения, и вернулся к реальности: снова стал отбрасывать снег с дорожки. На все это требовалось еще какое-то время.

— Джон, зайди — попей шоколаду!

Миссис Кроули открыла дверь и звала меня. Я дочистил последние несколько футов дорожки и отправился к ним на кухню, сел за стол и вежливо улыбнулся, размышляя о том, можно ли вообще распороть живот мистеру Кроули. Я вспомнил его рану, когда он забрал легкие бродяги, — она срослась, закрылась, как сумка на молнии. Он сумел оправиться, когда по нему вели огонь из двух пистолетов. Я снова улыбнулся, глотнул горячего шоколада и подумал: «А может ли он отрастить себе новую голову?»

Весь этот день темные мысли одолевали меня, и я отметал свои правила одно за другим. Отправляясь на следующее утро в школу, я чувствовал себя разбитым и подавленным, словно новый человек в старом теле, которое ему уже не подходит. Люди, как обычно, словно не замечали меня, но на них смотрела новая пара глаз, новый разум оценивал этот мир через чуждую ему оболочку. Я ходил по коридорам, сидел на уроках, смотрел на людей вокруг так, словно видел их в первый раз. Кто-то толкнул меня на перемене, и я пошел за ним по коридору, представляя себе, как буду мстить, отрезая по кусочку от его тела, подвешенного в подвале. Тряхнул головой и сел на ступеньку, тяжело дыша. Так не должно быть, я ведь боролся с этим всю жизнь. Дети вокруг визжали, как скот на бойне. Громко зазвенел звонок, и они исчезли, как тараканы расползлись по своим щелям. Я закрыл глаза и подумал о мистере Кроули. Он и есть та причина, по которой ты делаешь это, — вот кто тебе нужен. Остальных оставь в покое. Я еще раз глубоко вздохнул и встал, отер липкий пот со лба. Нужно было идти на урок. Я должен вести себя как нормальный человек.

Посреди урока директор Лейтон срочно созвал всех учителей на собрание. Учительница английского миссис Паркер вернулась пятнадцать минут спустя, бледная как смерть. Когда она вошла, класс погрузился в тишину, мы смотрели, как она медленно дошла до своего стола и тяжело села, словно на ее плечах покоилось бремя всего мира. Наверняка это как-то связано с убийцей. Уж не убил ли Кроули кого-нибудь еще, а я пропустил это! Но нет, мое волнение быстро прошло. Не мог он убивать так часто. Видимо, они нашли тела полицейских.

Целую минуту длилось мертвое молчание, никто не осмеливался заговорить. Наконец миссис Паркер подняла глаза:

— Ну, вернемся к нашим занятиям.

— Постойте, — сказала Рейчел, одна из подружек Марси. — Вы нам не скажете, что происходит?

— Извините, ребята, — ответила миссис Паркер. — Просто я получила очень дурные известия. Но это ничего.

Она сощурилась, сказав это; ее глаза покраснели, и я уже решил, что она сейчас расплачется.

— Похоже, все учителя получили очень дурные известия, — сказала Марси. — Я думаю, мы заслуживаем того, чтобы знать, о чем речь.

Миссис Паркер потерла глаза и тряхнула головой.

— Сожалею, что не смогла взять себя в руки. Поэтому учителям и сообщили об этом в первую очередь — чтобы мы могли подготовить вас к этой новости. У меня это явно не получилось. — Она вытерла глаза платком и посмотрела на нас. — Директор школы сообщил нам, что найдены еще два тела.

Ученики издали общий вздох.

— В центре города в багажнике машины найдены тела двух полицейских.

Брук на этом занятии была в другом классе, и я подумал, что учитель тоже, наверное, сообщает им эту новость. Как, интересно, отреагировала Брук?

— И это тот же самый человек? — спросил парень по имени Райан.

Он сидел в двух рядах позади меня.

— Полиция считает, что да, — сказала миссис Паркер. — Гм… повреждения… у жертв, похоже, такие же, как у трех предыдущих. И обнаружено такое же черное вещество.

— А имена полицейских им известны? — спросила Марси.

Она была бледна, как простыня. Ее отец служил копом.

— С твоим отцом все в порядке, детка. Именно он и нашел эту машину и сообщил о находке.

Марси разрыдалась, и Рейчел подошла к ней, обняла, утешая.

— Убийца взял что-нибудь? — спросил Макс.

— Нет, Макс, не думаю, что этот вопрос уместен, — сказала учительница.

— Наверняка что-то взял, — пробормотал Макс.

— Я знаю, что это тяжело, — сказала миссис Паркер. — Поверьте мне, я… я потрясена не меньше вас. У нас в школе всего один психолог, и если кто хочет — пожалуйста, идите поговорите с ней, но если хотите, говорите со мной, или пойдите в туалет, или сидите тихо… или мы можем поговорить об этом всем классом… — Она закрыла лицо ладонями. — Они сказали, нам не нужно волноваться… что характер его действий остается неизменным или что-то в этом роде… Не знаю, как это должно вас успокоить, и мне очень жаль. Грустно, но я не знаю, что сказать.

— Это означает, что его методы не изменились, — сказал я. — Они беспокоятся, как бы мы не подумали, что он пошел вразнос, потому что на этот раз было обнаружено два тела, а не одно.

— Спасибо, Джон, — сказала миссис Паркер, — но нам не стоит зацикливаться на… методах преступника.

— Я просто объясняю, что имели в виду полицейские, — сказал я. — Они явно считали, что это нас успокоит.

— Спасибо, — сказала она, кивнув.

— Но в этот раз он убил сразу двоих, — сказал Брэд.

Мы с ним дружили когда-то — когда были маленькими, но с тех пор уже много лет почти не общались.

— С чего они решили, что его методы не изменились?

Миссис Паркер задумалась, соображая, что ответить на это, но ей ничего не пришло в голову, и она просто смотрела на Брэда. Потом повернулась ко мне. Я был экспертом.

— Они хотят донести до нас, — сказал я, — что убийца все еще контролирует себя. Если бы он выбрал другую жертву, или убил бы с большей жестокостью, или стал это делать чаще, это свидетельствовало бы о какой-то перемене.

Все смотрели на меня, и на сей раз они не бычились и не насмехались — просто слушали. Мне это понравилось.

— Понимаете, серийные убийцы не нападают на людей бессистемно, у них специфические потребности и ментальные проблемы, которые обуславливают все их поступки. По какой-то причине этому человеку нужно убивать взрослых мужчин, и эта потребность возрастает, пока не выходит из-под контроля, и тогда он начинает действовать. В его случае этот процесс занимает около месяца, вот почему у нас раз в месяц случаются убийства.

Все это была сплошная ложь — он убивал чаще и не был обычным серийным убийцей. К тому же его потребность носила физический, а не ментальный характер, но полиция думала так, как сказал я, и класс именно это и хотел услышать.

— Хорошая новость заключается в том, что он не убьет никого из нас, если только дело не дойдет до крайности и кто-то из нас не окажется не в том месте и не в то время.

— Но на этот раз он убил двоих, — напомнил Брэд. — То есть в два раза больше, чем обычно. И мне представляется, это серьезная перемена.

— Он убил двоих не потому, что потерял контроль над собой, — сказал я. — Он это сделал по глупости.

Я хотел говорить еще — меня слушали, и это льстило моему самолюбию. Я рассказывал о том, что любил, и никто не затыкал мне рот и не говорил, что я фрик. Они хотели слушать. Я испытывал необыкновенный прилив энергии.

— Вы знаете, что он просто оставляет тела убитых — вероятно, набрасывается на первого попавшегося, убивает его, а потом убегает. В этот раз таким случайным человеком оказался полицейский, а полицейские работают парами, и он слишком поздно понял, что не может убить одного, а другого оставить в живых, если хочет, чтобы это сошло ему с рук.

— Замолчи! — закричала Марси, вскочив с места. — Замолчи, замолчи, замолчи!

Она швырнула в меня книгой, но промахнулась, и книга попала в стену. Миссис Паркер бросилась к Марси.

— Ну-ка, все успокоились, — сказала миссис Паркер. — Марси, идем со мной. Рейчел, собери ее портфель. Вот так. Идем. — Она обняла Марси за плечи и повела к двери. — Сидите на своих местах и ведите себя тихо. Я вернусь, как только смогу.

Они вышли из класса, а мы остались сидеть. Первые несколько минут прошли в молчании, потом послышалось перешептывание. Кто-то пнул мой стул и сказал, чтобы я перестал паясничать, но Брэд подался ко мне, чтобы задать вопрос.

— Ты и в самом деле считаешь, что его методы остаются неизменными? — спросил он.

— Конечно, — ответил я.

Теперь, когда миссис Паркер ушла, я мог позволить себе более свободное описание.

— Прежде он зараз убивал одного беззащитного человека, а теперь убил двоих вооруженных полицейских. Мы имеем дело с эскалацией, хотят они об этом говорить или нет.

— Ерунда это, парень, — сказал Брэд.

Ребята вокруг с сомнением закачали головой.

— Такое постоянно случается с серийными убийцами, — сказал я. — Каковы бы ни были его потребности, одно убийство в месяц перестает удовлетворять. Это вроде дурной привычки: проходит время — и одной сигареты становится мало, нужны две, три, потом целая пачка или больше. Он теряет контроль над собой и теперь будет убивать гораздо чаще.

— Нет, не станет, — сказал Брэд, придвигаясь ближе. — Эти тела нашли в машине. А это означает, что теперь полиция сможет вычислить этого подонка по номерам. И тогда я сам пойду к нему домой и убью его.

Ребята мрачно закивали. Охота на ведьм началась.



Брэд был не единственным, кто горел жаждой мести. Полицейские держали в тайне имя владельца машины, но его сосед опознал ее, увидев в шестичасовых новостях, а к десятичасовым у дома этого типа собралась толпа, они кидали камни и требовали крови. Кэрри Уолш продолжала вести репортаж — в кадре она пряталась за студийным фургоном, а толпа выкрикивала угрозы в сторону дома.

«Говорит Кэрри Уолш на канале „Файв лайв ньюс“. Я веду репортаж из округа Клейтон, где, как вы видите, кипят страсти».

В толпе я узнал отца Макса — он кричал, потрясая кулаком. Волосы у него по-прежнему были коротко острижены на манер пехотинца времен войны с Ираком, лицо покраснело от гнева.

«Полиция здесь, — сказала Кэрри. — Они приехали, как только начала собираться толпа. Это дом Грега и Сюзан Олсон и их двухлетнего сына. Мистер Олсон — строительный рабочий и владелец машины, в которой сегодня были найдены двое убитых полицейских. Местонахождение мистера Олсона все еще неизвестно, но полиция разыскивает его в связи с этими убийствами. Сегодня полицейские находятся здесь для того, чтобы допросить семью и защитить ее».

В этот момент толпа стала кричать еще громче, камера развернулась и показала крупный план человека — все того же агента ФБР Формана, который давал интервью в предыдущем репортаже, — он выводил из дому женщину с ребенком. За ними шел местный полицейский с чемоданом. Еще несколько копов оттесняли толпу. Кэрри с оператором начали протискиваться сквозь толпу. Она выкрикивала вопросы полицейским. Те помогли миссис Олсон и ее сыну сесть на заднее сиденье полицейской машины, а агент Форман подошел к камере. Со всех сторон раздавались злобные крики: «Жена убийцы!»

«Прошу прощения, — сказала Кэрри. — Вы можете нам сообщить, что здесь происходит?»

«Полиция берет Сюзан Олсон под защиту ради ее собственной безопасности и безопасности ее ребенка, — быстро сообщил агент, словно подготовил это заявление, прежде чем выйти из дома. — В настоящее время мы не можем определить статус мистера Грега Олсона — подозреваемый он или жертва, но в этом деле он является лицом, которое мы должны допросить, и мы круглосуточно ведем его поиски. Спасибо».

Агент Форман сел в машину, и она тронулась с места. Несколько полицейских остались, чтобы утихомирить толпу и восстановить порядок.

По виду Кэрри можно было сказать, что она старается держаться поближе к полицейским, руки у нее дрожали, но все же она обратилась к кому-то из толпы, и я с удивлением увидел, что это наш директор мистер Лейтон.

— Извините, сэр, позвольте задать вам несколько вопросов?

Мистер Лейтон не скандировал, в отличие от многих в толпе, и теперь, оказавшись перед камерой, выглядел смущенным. Я представил себе, как на следующее утро он получает нагоняй от попечительского совета.

— Гм, конечно, — сказал он, щурясь на свет камеры.

— Что вы можете сказать о настроениях в городе?

— Оглянитесь, — сказал он. — Люди рассержены. Очень рассержены. Они себя не контролируют. Я знаю, что толпа всегда безумна, за исключением того краткого мгновения, когда ты попадаешь в нее и тогда все кажется вполне разумным. Я чувствую себя глупо уже потому, что нахожусь здесь, — сказал он, посмотрев прямо в камеру.

— Как вы думаете, такое может случиться еще раз? Я имею в виду новые убийства?

— Это может случиться опять завтра, — сказал мистер Лейтон, воздевая руки. — Это может случиться опять, если люди озлобятся. Клейтон — маленький город. Вероятно, все здесь знали убитых или жили с ними в одном квартале. Этот убийца, кто бы он ни был, убивает не каких-то чужаков — он убивает нас, убивает людей с лицами, именами и семьями. Я, честно говоря, не знаю, сколько наш городок сможет копить в себе ярость, не взрываясь.

Он снова пристально посмотрел в камеру и пропал из кадра.

Толпа рассеивалась, но надолго ли?

Через несколько часов появились данные экспертизы ДНК, и все они были в пользу Грега Олсона. Полиция тут же передала эти сведения в СМИ, чтобы хотя бы частично вернуть миссис Олсон и ее ребенка к нормальной жизни. Полиция, конечно, расчистила снег на месте преступления и обнаружила, что тротуар залит кровью, большая часть которой, безусловно, принадлежала самому Олсону, а ее количество свидетельствовало о том, что он тоже наверняка стал жертвой убийцы. Стали распространяться слухи о третьем следе от покрышек, о так и не обнаруженных пулях-призраках и самое многозначительное — о ДНК таинственного черного вещества. На этот раз проба была взята не из слизи, а из кровавого подтека, обнаруженного в патрульной машине. Это означало, что на месте убийства находились четыре человека, а не три, и эксперты ФБР уверенно говорили, что именно четвертый, а не Грег Олсон и был убийцей.

Некоторые, конечно, начали подозревать, что там был и пятый.

— Ты сегодня какой-то другой, — заметил доктор Неблин на нашей очередной встрече в четверг.

К тому времени я уже пять дней разрушал выработанную мною систему правил.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Просто… что ты другой, — сказал он. — Есть новости?

— Вы всегда это спрашиваете, когда кто-нибудь умирает.

— Ты всегда другой, когда кто-нибудь умирает. Что ты думаешь о случившемся?

— Стараюсь не думать, — сказал я. — Вы знаете мои правила. А вы что об этом думаете?

Неблин помолчал, прежде чем ответить.

— Твои правила никогда не запрещали тебе думать об убийствах, — сказал он. — Мы довольно много говорили о них.

Это была глупая ошибка. Я пытался действовать так, будто все еще соблюдаю свои правила, но мне это плохо удавалось.

— Я знаю, просто я… теперь это как-то по-другому, вам не кажется?

— Безусловно, — сказал доктор.

Он ждал, не возражу ли я, но мне не приходило в голову ничего такого, что не показалось бы подозрительным. Раньше я никогда не пытался скрыть что-то от Неблина — это было нелегко.

— Как у тебя дела в школе? — спросил он.

— Отлично, — ответил я. — Все боятся, но, я думаю, так и должно быть.

— А ты боишься?

— Вообще-то, нет, — сказал я, хотя боялся сильнее, чем когда-либо, но он о причинах моего страха и не догадывался. — Страх — это… такая странная штука, если подумать. Люди боятся только чего-то иного, они никогда не боятся себя.

— А стоит бояться себя?

— Страх связан с вещами, которые ты не можешь контролировать, — сказал я. — Будущее, темнота или кто-то, кто собирается тебя убить. Себя ты не боишься, потому что всегда знаешь, как собираешься поступить.

— И ты боишься себя?

Я посмотрел в окно и увидел женщину на тротуаре, в полурассыпавшемся сугробе. Она ждала, когда прервется движение, чтобы перейти улицу.

— Это похоже вот на ту женщину, — сказал я, показывая на нее. — Она может бояться того, что ее собьет машина, или что она поскользнется на снегу, или что на другой стороне улицы негде будет встать, но она не боится пересекать улицу; перейти на другую сторону — это ее собственное решение, она уже приняла его, знает, как осуществить, и не предвидит в связи с этим никаких проблем. Она дождется, когда все машины пройдут, осторожно встанет на лед и сделает все, что в ее силах, чтобы обеспечить свою безопасность. Ее пугает то, что она не в состоянии контролировать. То, что с ней может случиться, а не то, что она делает. Она не лежит по утрам в постели и не говорит себе: «Надеюсь, сегодня я не пойду на улицу, потому что я боюсь, как бы мне не пришло в голову пересечь ее». Ну, вот она и пошла.

Женщина увидела разрыв в потоке машин и поспешила на другую сторону. Ничего не случилось.

— Все в порядке, — сказал я. — Ровным счетом ничего не случилось. Теперь она вернется на работу, где будет думать о других вещах, которые ее пугают: «Надеюсь, босс не уволит меня; надеюсь, письмо придет вовремя; надеюсь, на счете хватит денег для платежа».

— Ты ее знаешь? — спросил Неблин.

— Нет, — ответил я. — Но она ходит пешком по этой части города в четыре часа дня, так что причины ее пребывания здесь можно перечесть по пальцам. Вероятно, она пришла не за покупками, потому что в руках у нее ничего нет, кроме сумочки. Так что банк или почта — наиболее вероятные места, куда она направлялась.

Я вдруг замолчал и посмотрел на Неблина. Никогда прежде я не пускался в рассуждения относительно конкретных людей, с которыми он имеет дело, мои правила не позволяли мне размышлять о случайных встречных. Я хотел было обвинить его в том, что он провел меня, но он ничего такого не делал — просто позволил мне говорить. Я заглянул в его глаза, надеясь найти в них какое-нибудь свидетельство того, что он понимает смысл моего поведения. Он ответил мне взглядом в упор. Он думал. Анализировал.

— Неплохая мысль, — сказал Неблин. — Я тоже не знаю ее, но в большинстве своих предположений ты наверняка прав.

Он ждал чего-то — может, что я признаюсь в чем-то или скажу ему, почему мои правила сегодня изменились. Но я ничего не сказал.

— Последнее, что сообщалось о том убийстве на прошлой неделе, — это звонок в службу «Девятьсот одиннадцать», — сказал он.

Оп-па!

— Кто-то, насколько можно понять, позвонил из таксофона — того, что на Мейн-стрит, — и сообщил об очередном нападении Клейтонского убийцы. Согласно последней гипотезе убийца прикончил Грега Олсона, кто-то увидел это и сообщил в полицию, а когда диспетчер отправил туда полицейских, убийца прикончил и их.

— Я об этом не слышал, — сказал я. — Но это вполне разумная версия. Они не знают, кто звонил?

— Звонивший не назвался, — сказал Неблин. — Или не назвалась. Голос был высокий, так что они думают, это или женщина, или ребенок.

— Надеюсь, это была женщина, — сказал я.

Бровь Неблина взметнулась.

— Что бы ни случилось в ту ночь, — сказал я, — это наверняка зрелище, неподходящее для ребенка. У ребенка от этого могут быть проблемы с психикой.

Глава 11

Мистер Кроули каждое утро вставал около половины седьмого. Будильником он не пользовался — просыпался сам. Десятилетия работы на одном и том же месте сделали свое дело — это стало его второй натурой, и даже теперь, много лет спустя после ухода на пенсию, он ничего не мог поделать со старой привычкой. Я знал это, потому что несколько дней наблюдал за ним из своего окна по другую сторону улицы, видел, когда и какие лампы включаются, а когда нашел удобное место для наблюдения, то украдкой подобрался к его дому и уселся у окна на четвереньках. Обычно сделать это было невозможно — меня бы выдали следы на снегу, но дорожки на участке мистера Кроули были идеально вычищены. Я мог приходить и уходить, когда мне вздумается.

В шесть тридцать утра мистер Кроули проснулся и выругался. Это напоминало работу часов: он был старой грубой кукушкой, по которой хоть будильник выставляй. Насколько мне известно, ругался он только по утрам. Наверное, это помогало ему встряхнуться и начать день свежим, выбросив из головы ночные мысли. Его спальня находилась в правой задней части дома, и после утреннего проклятия он в темноте шел в ванную, где, как я думаю, умывался. Зажигался свет, журчала вода в унитазе, он принимал душ, от которого запотевало окно. К семи он уже был одет и выходил в кухню.

Что он ел на завтрак, я определял в основном по запаху — над плитой у него была вытяжка, и, если работал встроенный вентилятор, запахи облаком выходили на улицу. Начиналось все с безвкусного тепла кипящей воды, потом появлялся слабый аромат кофе, а в конце — насыщенный запах пшенки и кленового сиропа, отчего во мне каждый раз просыпался голод. С моего места у кухонного окна я мог пробраться на узкий карниз фундамента, невидимый с улицы, и заглядывал сквозь щелку в занавеске — наблюдал за его рукой во время еды. Она медленно и ритмично двигалась вверх и вниз, поднося ложку ко рту, а потом опуская ее, пока он жевал. Я мог пролезть и дальше, если бы захотел, мог увидеть и больше, но при этом рисковал быть обнаруженным. Меня устраивало то, что я остаюсь в безопасности, а то, что не видели глаза, восполняло воображение. Закончив есть, он отодвигал стул, делал шесть шагов к раковине и полоскал тарелку под струей воды — по звуку это напоминало шум помех в радиоприемнике. В это время обычно просыпалась Кей. Она появлялась на кухне, и он удостаивал ее утреннего поцелуя.

Я целую неделю следил за ним таким образом, один раз даже школу пропустил, чтобы узнать, чем он занимается днем. Я искал, но никак не мог найти в его поведении страха. Если бы мне удалось выяснить, чего он боится — если только он чего-то боялся, — я бы воспользовался этим, чтобы остановить его. Я знал, что в рукопашной схватке с ним я обречен, победить этого демона я мог, только перехитрив его, загнав в невыгодное положение и раздавив, как клопа. В отношении большинства серийных убийц это было нетрудно, потому что они нападали на людей более слабых, чем они сами. Я же собирался вступить в противоборство с существом гораздо более сильным и понимал, что он ни в коем разе не будет меня бояться. Так что нужно было найти что-то, что могло бы его испугать. А выяснив, что это, я пугну его и посмотрю, какая будет реакция. Если сильная, возможно, мне удастся его обхитрить и он совершит ошибку, а у меня будет славный почин.

Мне не удавалось найти хоть какие-то признаки страха в его поведении, поэтому я решил вернуться к основам — к психологическому портрету, который начал составлять, когда у меня только появились подозрения, что в городе действует серийный убийца. Вечером я достал блокнот и прочел свои записи.

«Он подходит к жертве и нападает на нее с близкого расстояния».

Прежде я думал, что это добавляло важный штрих к психологическому портрету и объясняло его мотивацию, но теперь понял, что это не так: он делал так потому, что нуждался в новых органах, а нападал с близкого расстояния по той причине, что его когти демона были наилучшим оружием, какое у него имелось.

Следующий пункт был как раз тем, что я и искал.

«Он не хочет, чтобы кто-то узнал, кто он такой».

Макс заставил меня записать это, хотя мне казалось, что тут и писать нечего — и так все понятно. Но беда в том, что это было настолько очевидно, что я толком не рассматривал этот пункт. Вот что пугало его по-настоящему: он не хотел, чтобы кто-то узнал, кто он такой. Я улыбнулся самому себе.

«Не оборотень, Макс, но очень близко».

Мистер Кроули был демоном и не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этом. Даже обычный убийца не хочет, чтобы кто-то знал его тайны. Раскрытие его тайны — именно по этому пункту я и мог начать оказывать на него давление. Вот чего боялся мистер Кроули. Пришло время отправить ему письмо.

Написать письмо оказалось труднее, чем я предполагал. Как и со звонком в «911», я не хотел, чтобы меня вычислили по этому письму. По понятным причинам я не мог писать своим почерком, поэтому мне был нужен компьютер, чтобы распечатать текст. Но и тут были свои «но» — я читал об одном убийстве, при расследовании которого прибегли к помощи эксперта и тот установил, на какой пишущей машинке было напечатано подложное письмо якобы самоубийцы, и, насколько мне было известно, точно так же можно было идентифицировать принтер. Лучше перестраховаться, а это означало, что пользоваться домашним принтером не следовало. Можно воспользоваться школьным, но для этого требовалось залогиниться, то есть оставить электронный след и, вероятно, быть обнаруженным. Я решил воспользоваться принтером в библиотеке в самое горячее время дня, когда никто не обратит внимания на пятнадцатилетнего школьника. Я мог проскользнуть внутрь, напечатать, что мне надо, и уйти, не наследив. Поскольку погода по-прежнему стояла морозная, я даже мог сделать все это в перчатках, не вызвав подозрений и не оставив отпечатков. Я спрятал письмо среди какого-то бессмысленного текста на тот случай, если кто-то первым подойдет к принтеру и прочтет, что я распечатал. Вернувшись домой, я вырезал нужную фразу и наклеил на чистый лист.

Мое первое письмо было простое.


Я ЗНАЮ, КТО ТЫ


Доставить его было не легче, чем написать. Нужно было, чтобы его не нашла Кей, потому что она могла тут же пойти в полицию или как минимум сообщить о письме кому-нибудь из соседей. Так поступил бы любой нормальный человек. А вот мистер Кроули наверняка никому не стал бы показывать письмо — ему незачем обнародовать то, что может навлечь на него подозрения. Если бы он отнес письмо в полицию, они бы пожелали узнать о мистере Кроули побольше: нет ли у него врагов, чем он занимался прежде, не сделал ли чего такого, что могло бы вызвать у кого-то желание отомстить. Меньше всего ему было нужно, чтобы полиция задавала эти вопросы, я уж не говорю о том, что ответы были бы для него как острый нож. Он никому бы не рассказал о письме, но только в том случае, если бы, кроме него, никто его не прочел.

Вторая проблема состояла в том, чтобы доставить письмо, не вызвав подозрений, что это сделал я. Легко будет спрятать его, например, в сарае, потому что Кей никогда его там не найдет, но я-то все время заходил в сарай. Когда он начнет перебирать в уме, кто бы мог оставить там письмо, я буду первым подозреваемым. Кроме того, я не хотел прятать его в одном из тех мест, которые в будущем могли бы выявить мои наблюдательные пункты вокруг дома. Если бы я просунул письмо, скажем, через окно кухни, то никогда уже не смог бы прятаться там и смотреть, как он завтракает. Метод доставки нужно было выбрать очень тщательно.

В конечном счете я остановился на машине. Кроули и его жена водили машину по очереди, но были случаи, когда они ездили по одному — Кей, например, отправлялась в магазин за покупками каждую среду по утрам и всегда одна. Что касается мистера Кроули, то он нередко ездил на футбольные матчи, которые смотрел в баре в центре города. Я начал изучать его вечернее расписание, сравнивая с программой ТВ, и обнаружил, что он ездил каждый раз, когда по каналу И-эс-пи-эн[20] передавали матчи с участием команды «Морские ястребы Сиэтла». Видимо, дома этого канала у него не было. В следующий раз я до его отъезда проскользнул к машине и засунул сложенное письмо под дворник.

Я наблюдал за его подъездной дорожкой из своего окна через щелочку в шторах, такую узкую, что он никогда не смог бы меня заметить. Он вышел из дому, весело улыбаясь чему-то, и, открывая дверцу, увидел мое послание. Вытащил его, развернул и потемневшими глазами оглядел улицу. Улыбка исчезла с его лица. Я отошел назад, исчез в темноте моей комнаты, откуда не видел, как мистер Кроули сел в машину и уехал.



Несколько дней спустя собрался соседский дозор[21] — все пришли во двор Кроули, разговаривали, смеялись и делали вид, что все в порядке, тогда как их дома оставались пусты — грабь кого хочешь. Этот конкретный сбор, однако, был посвящен не ограблениям, а серийным убийствам: мы объединились в большую группу, находиться в которой было безопасно, и присматривали друг за другом. Была даже произнесена короткая речь о безопасности, о необходимости запирать двери и обо всем таком. Я хотел сказать им, что ради собственной безопасности они не должны собираться на дворе мистера Кроули, но он в тот вечер казался вполне безобидным. Если он и был способен выйти из себя и прикончить зараз пятьдесят человек, то по меньшей мере делать это сейчас у него не было желания. Я тоже пока был не готов напасть на него: все еще пытался побольше о нем узнать. Да и как я мог убить того, кто не погиб, приняв на себя град пуль? Такие дела требуют тщательного планирования, а на это нужно время.

Главной целью собрания был не столько разговор о безопасности, сколько попытка убедить себя, что мы не побеждены, что, несмотря на присутствие в городе убийцы, мы не ударились в панику и не собираемся превращаться в оголтелую толпу. Ничего такого. Важнее любых доказательств бесстрашия было то, что мы жарили сосиски для хот-догов, а значит, мне пришлось разводить костер во дворе Кроули.

Я начал с большого огня, бросив здоровенные чурки, оставшиеся от сухого дерева, которое спилили у себя на участке Уотсоны прошлым летом. Огонь быстро разгорелся, что было идеально для начала собрания, а потом, когда разговор о безопасности слишком затянулся, я стал шуровать в костре кочергой и длинными клещами, чтобы получились ровные слои ярко-красных углей. Костры для приготовления пищи отличаются от обычных, потому что требуется ровный, устойчивый жар, а не просто свет и тепло. Высокие языки пламени уступают место ровному огню и ярко-красному мерцанию горящего изнутри дерева. Я тщательно подготовил костер, направляя к местам горения кислород через миниатюрные ходы, чтобы создать широкое поле для жарки. Собрание закончилось как раз вовремя, и все повернулись к огню и приступили к барбекю.

Была там, конечно, и Брук со своей семьей, и я украдкой наблюдал за ней и ее братом: они надели на палки по сосиске и подошли к костру. Брук улыбнулась и присела рядом со мной, а ее брат — по другую сторону от нее. Они держали свои палки над углями в центре костра, где все еще плясали язычки пламени, и мне понадобилось какое-то время, чтобы заговорить с ней.

— Попробуй здесь, — сказал я, — показывая щипцами на одну из груд угля. — Здесь лучше прожарится.

— Спасибо, — сказала Брук и показала на это место Итану.

Они переместили свои сосиски, которые сразу начали поджариваться.

— Ух ты! — воскликнула Брук. — Вот это здорово! Ты хорошо разбираешься в огне.

— Четыре года в бойскаутах-волчатах,[22] — сказал я. — Это единственная известная мне организация, которая по-настоящему обучает мальчишек готовить на огне.

Брук рассмеялась:

— Ты наверняка получил значок «Заслуженный поджигатель».

Я хотел и дальше говорить с ней, но не знал, что сказать: я и без того слишком много наговорил на Хеллоуине. Не исключено, что я ее напугал, и мне не хотелось сделать это еще раз. Но, с другой стороны, мне нравился ее смех, и я хотел услышать его снова. В любом случае, подумал я, она же пошутила по поводу поджигателей, может, и мне удастся пошутить, не нагнав на нее страху.

— Мне сказали, что лучшего ученика, чем я, у них еще не было, — сообщил я. — Большинство скаутов сжигают только по одной хижине, а я сжег целых три и заброшенный склад в придачу.

— Неплохо, — сказала она, улыбаясь.

— Меня послали на всеамериканские соревнования, — добавил я. — Помнишь большой лесной пожар в Калифорнии в прошлом году?

Брук снова улыбнулась:

— Так это был ты? Отличная работа!

— Да, за это мне дали приз. Статуэтку вроде «Оскара», но в виде медвежонка Смоки[23] и наполненную бензином. Моя мама решила, что это баночка с джемом, и попыталась приготовить сэндвич.

Брук громко расхохоталась, едва не уронив сосиску, а потом рассмеялась над собственной неловкостью.

— Они уже готовы? — спросил Итан, разглядывая свою сосиску.

Он уже в пятый раз ее вытаскивал, а она даже не успела зарумяниться.

— Похоже, — сказала Брук, глядя на свою и вставая. — Спасибо, Джон.

Я кивнул, глядя им вслед, — они направились к столу за булочкой и горчицей. Я увидел, как она улыбается, беря кетчуп из рук мистера Кроули, и монстр в моей голове встал на дыбы, рыча и обнажая клыки. Как он смеет прикасаться к ней? Видимо, мне надо приглядывать за Брук, чтобы с ней ничего не случилось. Я почувствовал, что готов зарычать, и заставил себя улыбнуться. Повернувшись к костру, увидел, что мама озорно улыбается мне с другой его стороны. Я заворчал про себя — не хотел придумывать, что говорить на ее замечания, а она непременно начнет болтать всякую ерунду, когда мы вернемся домой. Я решил, что уйду с собрания последним.

Брук и Итан не вернулись к костру есть хот-доги, и тем вечером у меня больше не было случая поговорить с ней. Я видел, как она раздает горячий шоколад в одноразовых чашках, и надеялся, что принесет и мне. Но миссис Кроули ее опередила. Я выпил шоколад и выбросил чашку в костер, смотрел, как остатки шоколада чернеют на дереве, а чашка сворачивается и пузырится, а потом исчезает в углях. Вскоре после этого семья Брук покинула собрание.

Когда все сосиски были поджарены и люди начали расходиться, я скормил огню несколько больших чурок, сделав из них пирамиду ревущего огня. Это было прекрасно — так жарко, что красные и оранжевые языки превратились в ослепительные желтые и белые, настолько горячие, что толпа подалась назад, а я скинул куртку. Рядом с костром было тепло и светло, как в летний день, хотя был вечер в конце декабря. Я обошел костер, пошуровал в нем кочергой, посмеялся вместе с ним над тем, как он поедает дерево и уничтожает бумажные тарелки. Обычно костер трещит и щелкает, но на самом деле это говорит не огонь, а дерево. Чтобы услышать голос огня, нужно огромное пламя, как это, мощная топка, которая рычит, создавая собственную тягу. Я присел как можно ближе к огню и прислушался к его голосу — воющему шепоту радости и безумия.

На уроках биологии мы обсуждали определение жизни: чтобы ту или иную сущность отнести к живым существам, она должна есть, дышать, давать потомство и расти. Собаки отвечают этому определению, а камни — нет. Деревья отвечают, а пластмасса — нет. По этому определению огонь — бесконечно живое существо. Он поедает все: от дерева до плоти, выделяя отходы в виде пепла, он вдыхает воздух, как человек, забирает из него кислород, а производит угарный газ. Огонь растет, рождая новые огни, которые распространяются, производя свои собственные. Огонь пьет бензин, а выделяет золу, он сражается за территорию, любит и ненавидит. Иногда, глядя на людей, погруженных в свои ежедневные заботы, я думаю, что огонь живее нас — умнее, жарче, увереннее в себе и в том, что ему нужно. Огонь не успокаивается, не идет на компромиссы и не проходит мимо. Он действует.

Огонь существует.

— «Как дерзал он так парить?»[24] — произнес чей-то голос.

Я повернулся и увидел мистера Кроули — он сидел в нескольких футах от меня на складном стуле и вглядывался в огонь. Все остальные уже ушли, а я, слишком поглощенный огнем, не заметил этого.

Мистер Кроули казался каким-то отсутствующим и занятым своими мыслями. Он говорил не со мной, как мне сначала показалось, а с самим собой. А может быть, с огнем. Не сводя глаз с пламени, он заговорил снова:

— «Кто посмел огонь схватить?»

— Что? — спросил я.

— Что? — повторил он, словно я разбудил его своим вопросом. — А, Джон, ты все еще здесь. Нет, ничего, это просто строки из одного стихотворения.

— Никогда его не слышал, — сказал я, снова поворачиваясь к огню.

Теперь он уменьшился и, хотя все еще оставался силен, уже не бушевал. Я должен был запаниковать, оказавшись поздним вечером один на один с демоном. Я тут же подумал, что он, вероятно, каким-то образом вычислил меня и теперь знает, что мне известна его тайна, что это я подложил письмо. Но его мысли явно витали где-то далеко, — несомненно что-то выбило его из колеи и заставило грустить. Возможно, на уме у него было это послание, но обо мне он не думал.

Более того, его мысли были заняты огнем, который манил, притягивал. Глядя, как он смотрит на огонь, я понял, что он любит его так же, как я. Поэтому он и заговорил — не потому, что подозревал меня, а потому, что мы оба были связаны с огнем, а значит, в некотором роде и друг с другом.

— Никогда не слышал? — удивился он. — И чему вас только учат в школе! Это же Уильям Блейк!

Я пожал плечами, а он заговорил снова:

— Я когда-то выучил его наизусть. «Тигр, тигр, жгучий страх, ты горишь в ночных лесах. Чей бессмертный взор, любя, создал страшного тебя?»

— Кажется, я что-то такое слышал, — сказал я.

Уроки английской литературы никогда меня особенно не привлекали, но мне казалось, что стихотворение об огне я где-то слышал.

— Поэт спрашивает у тигра, кто его сотворил и как, — сказал Кроули, глубоко спрятав подбородок в воротник. — «Чей был молот, цепи чьи, чтоб скрепить мечты твои?»

Мне видны были только его глаза — черные впадины, в которых отражались пляшущие языки пламени.

— Он написал два таких стихотворения — «Ягненок» и «Тигр». Одно соткано из любви и нежности, а другое выковано из ужаса и смерти.

Кроули посмотрел на меня, взгляд у него был тяжелый.

— «В тот великий час, когда воззвала к звезде звезда, в час, как небо все зажглось влажным блеском звездных слез, — он, создание любя, улыбнулся ль на тебя? тот же ль он тебя создал, кто рожденье агнцу дал?»

Огонь шуршал и потрескивал. Наши тени танцевали по стене дома. Мистер Кроули снова смотрел на костер.

— Мне хочется думать, что творец у агнца и тигра был один, — сказал он. — Мне хочется так думать.

Деревья за костром отливали белизной, а еще дальше терялись в темноте. Воздух был недвижим и темен, а дым висел, как туман. Свет костра озарил сумерки, превзойдя в этом уличные фонари и стерев с небес звезды.

— Уже поздно, — сказал мистер Кроули, не двигаясь. — Беги-ка домой, а я посижу, пока угли не погаснут.

Я встал и, взяв кочергу, собрался было разгрести их, но он протянул трясущуюся руку, останавливая меня.

— Оставь как есть, — сказал он. — Я никогда не любил убивать огонь. Пусть горит.

Положив кочергу, я пошел на другую сторону улицы, к моему дому. Посмотрев из окна моей комнаты, я увидел его: он сидел все на том же месте, глядя в огонь.

Я видел, как он убил четырех человек. Видел, как он изымал их органы, отрывал собственную руку и на моих глазах превращался в нечто дьявольское. И несмотря на все это, его слова об огне в тот вечер задели меня сильнее, чем все, что он делал прежде.

Я снова спрашивал себя, знает ли он обо мне, а если знает, сколько времени ему понадобится, чтобы заткнуть мне рот, как Теду Раску. Во время собрания я был в безопасности — он не стал бы меня убивать при таком количестве свидетелей. Исчезни я с его двора, после того как меня там видели пятьдесят, а то и больше человек, это могло бы вызвать подозрения. Я решил, что ничего не смогу сделать. Если он ни о чем не догадывался, то мне нужно было воплощать в жизнь мой план, а если знал, то у меня почти не было средств его остановить. В любом случае я понимал, что мой план действует — записка его обеспокоила. И вероятно, очень сильно. Я должен продолжать оказывать на него давление, чтобы страх его рос, перешел в ужас, — и тогда я смогу им управлять.

На следующий день другим способом я отправил ему еще одно письмо, чтобы прояснить мои намерения.


Я ТЕБЯ УБЬЮ


Глава 12

Брук каждое утро просыпалась около семи, ее отец вставал в половине седьмого, принимал душ и одевался, потом просыпались дети, а мать тем временем готовила им завтрак. Отец заходил в комнату Итана и включал свет, иногда шутливо сдергивал с него одеяло, иногда громко пел, а один раз, когда сын не хотел вставать, подсунул ему в постель пакет с замороженной брокколи. У Брук было больше привилегий: отец стучал в ее дверь и говорил, что пора вставать, а уходил, только услышав ответ. В конце концов, она ведь была девушкой и более ответственной, чем ее брат, так что заслуживала право на личную жизнь. Никто не врывался к ней, не подглядывал в замочную скважину, никто ее не видел, пока она сама этого не хотела.

Никто, кроме меня.

Комната Брук находилась на втором этаже в заднем левом углу, а это означало, что в ней два окна: одно выходило на дом Петерманов и всегда было занавешено, а другое, выходившее на лес, она никогда не зашторивала. Мы жили на краю города, поэтому соседей с той стороны не было — наши дома стояли последними, и вообще там на многие мили не было ни одного человека. Брук думала, что ее никто не видит. А я думал, что она красавица.

Я смотрел, как она появляется в окне, скинув с себя одеяло, очаровательно потягивается, а потом проводит рукой по волосам. Спала она в теплой серой пижаме, мне этот цвет казался до странности неподходящим. Иногда она чесала под мышкой или ягодицу — ни одна девчонка не станет делать таких вещей, если знает, что ее могут увидеть. Она корчила рожи, глядя на себя в зеркало, иногда танцевала. Минуту или две спустя собирала одежду и выходила из комнаты, направляясь в душ.

А что, если, думал я, предложить им чистить дорожки, как я чищу их у мистера Кроули, чтобы я мог быть там, где хочу, и таким образом получить доступ к ним во двор? Это, вероятно, вызвало бы подозрения, если бы только я не предложил чистить дорожки всем соседям по улице. Но на это у меня не хватит времени. Я и без того слишком занят.

Каждый день я находил возможность подкинуть мистеру Кроули новую записку — иногда на машину, как в первый раз, иногда приклеивал письмо к окну или просовывал под дверь там, где его не могла достать Кей. После второго послания ни одно из них не содержало прямых угроз. Вместо этого я посылал свидетельства того, что я знаю, чем он занимается.


ПОЧКА ДЖЕБА ДЖОЛЛИ
РУКА ДЕЙВА БЕРДА


Оставляя ему записки с именами его жертв, я не упоминал бродягу, которого он убил у озера. Отчасти это объяснялось тем, что мне было неизвестно его имя, а отчасти тем, что я не знал, видел ли Кроули следы шин моего велосипеда на снегу, а я совсем не хотел, чтобы он связал одно с другим.

В последний день занятий я послал ему следующую записку.


ЖЕЛУДОК ГРЕГА ОЛСОНА


Это, конечно, была обманка, потому что тело Грега Олсона пока не обнаружили и, насколько было известно Кроули, про желудок никто не знал. Прочтя это, он заперся в доме и погрузился в размышления. На следующее утро он отправился в скобяную лавку и купил пару навесных замков, добавив дополнительную меру безопасности своему сараю и двери подвала. Я немного заволновался, не впадет ли он в паранойю, ведь тогда я лишусь возможности наблюдать за ним. Но не успел он повесить новые замки, как пришел к нам и дал мне новый ключ от сарая.

— Я запер сарай, Джон, — времена такие, что лишняя осторожность не помешает. — Он протянул мне ключ. — Ты знаешь, где лежит инструмент, так что держи, и еще раз спасибо тебе за помощь.

— Спасибо, — сказал я.

Он доверял мне — хотелось кричать от радости. Я одарил его моей лучшей улыбкой «суррогатного внука»:

— Я буду, как всегда, убирать снег.

Мама спустилась за мной по лестнице.

— Здравствуйте, мистер Кроули. У вас все в порядке?

— Я повесил новые замки, — сказал он. — Рекомендую вам сделать то же самое. Убийца продолжает разгуливать по городу.

— Мы надежно запираем морг, — сказала мама. — И в служебном помещении, где хранятся химикаты, надежная сигнализация. Думаю, у нас все в порядке.

— Ты хороший мальчик, — сказал он, улыбаясь.