— Нет, — сказал Ихара. — Но назавтра после их прихода в офис доставили самый навороченный телефон. А когда я собрался оплатить аренду за следующий месяц, управляющий здания сказал мне, что до конца года все уплачено. И самое странное — вдруг перестали трахаться риелтор со своей секретуткой. По крайней мере в офисе.

— А Боджанглз с тобой связывался?

— Больше ни разу. Свадьба, само собой, прошла с успехом. Пару лет спустя я набрел на статью о женщине, утонувшей в реке Сумида. Оказалось, это женушка Накодо.

— Как она утонула?

— А как все тонут? — спросил Ихара. — Свалилась в реку, плавать не умела. Пошла ко дну как топор, вода в легких…

— Я в смысле, были следы насилия?

— Нет. Она упала с прогулочного катера. Несчастный случай. Помнится, была куча свидетелей.

— А было что-нибудь в этих обвинениях насчет того, что старший Накодо имя сменил? Чтобы скрыть свое военное прошлое, ну или как там?

Ихара покачал головой:

— Ничего. Да если б у его сына было такое за спиной, он бы ни за какие коврижки не пробился в университет Нихон, не говоря уж о Министерстве строительства. Все равно это вылезло бы наружу. Боджанглз просто меня поимел. С тех пор я уже тысячу раз такое видал, но тогда был слишком зеленый и не понял, что творится.

— В смысле?

— Обычно дело идет так, — сказал Ихара. — Боджанглз нанимает меня и тут же катает анонимное письмо в семейку невесты. Что-нибудь типа «возможно, вам будет интересно узнать, что ведется очень серьезное расследование в отношении вашего будущего родственника». И мой номер. Предки звонят, но я, ссылаясь на клиента, не могу обсуждать с ними дело. Они дергаются еще больше. В итоге встают на уши и начинают сами наводить справки. Находят кого-нибудь, чтобы разнюхал, что же раскапываю я. Когда приходит ответ — «возможная фальсификация имени с целью скрыть военное прошлое», — дело в шляпе. Предки накладывают в штаны и отменяют свадьбу. Но старик Накодо прикрыл лавочку прежде, чем Боджанглз сумел выполнить план.

— А когда это было?

Да, Шелли была такая. Неутомимая, как гончая. Выносливая, с врожденной способностью находить своих жертв.

— Дай подумать, — отозвался Ихара. — Я только пришел в этот бизнес, так что, пожалуй, в 1975 году. Надо же, как время летит. Слушай, Билли. Я знаю, что в прошлом у нас с тобой были разногласия. И все равно ты стал мне нравиться.

В любое время.

И если Дэйву казалось, что он может немного отдохнуть перед приездом домой и побыть в тишине, он ошибался.

— Но?

Лара Уотсон считала, что у ее зятя серьезные проблемы с алкоголем, но это было ничто по сравнению с Шелли. Он мог бросить пить. Но не мог бросить жену.

— Ты умный чувак, очень умный, но все равно гайдзин. То есть ты все равно не понимаешь, как тут у нас все крутится.

Лара была уверена, что, как Рэнди и Дэнни до него, Дэйв со временем уйдет от Шелли. Позднее он сам признавался, что у него не хватало мужества расстаться с ней, и он лишь надеялся, что когда-нибудь вернется домой, а ее там не будет.

Очередная вариация стандартной речи «иностранцы никогда не поймут нашу загадочную японскую душу», я такое уже миллион раз слышал, по самым разным поводам, от айкидо до дзайбацу.[33] Ясное дело, я и сам нередко прибегал к этой тактике, пытаясь объяснить, что такое ралли грузовиков-монстров, именные номерные знаки на тачках или коллегия выборщиков.[34]

«Исчезнет куда-нибудь. Переедет обратно в Ванкувер, или что-то в этом роде, – вспоминал он. – Даже не знаю, на что я рассчитывал. Но она никуда не девалась».

— Як чему веду — брось ты это дело. Плевать, что там такое, если тут замешана семейка Накодо, брось все нафиг.

— Ты что-то знаешь, а мне не говоришь?

Лара, оглядываясь назад, решила, что Шелли берет пример с бабушки Анны, у которой муж всегда спал в сарае. Первый супруг Шелли, Рэнди, ночевал в машине после стычек с женой. Теперь то же самое происходило с Дэйвом.

— Я знаю, что в этом пруду Накодо — очень крупная рыба. А ты. Билли, — очень мелкая рыбешка. Мы все мелкая рыбешка по сравнению с Накодо, но ты — одна из самых мелких. Планктон по сравнению с китом. Накодо тебя сожрет и не заметит.

«Он не хотел возвращаться домой, – говорила она. – Потому что там она накидывалась на него. Он работал день и ночь, а потом спал в своем грузовике. У Шелли был джип. У него – грузовик. Он спал там или пробирался в офис, когда все оттуда расходились, чтобы переночевать. Прямо на полу».



— Планктон — не рыба, — возразил я. — И киты — тоже. Просто для ясности — мы говорим не о боссе якудза. Мы говорим не о генеральном директоре многонациональной корпорации и даже не о выборном лице. Мы говорим о чиновнике, так? О бюрократе из Министерства строительства, так? О сыне вице-президента какой-то загадочной…

Позднее Дэйв оправдывал творившееся в Монахон-Лэндинг тем фактом, что не решился уволиться из «Вейерхаузера». А ведь Шелли настаивала! Говорила, что целлюлозный гигант выжимает из него все соки, и он мог бы работать на кого-то еще. Кроме того, работая вдалеке от дома, он не мог быть хорошим мужем и отцом.

Ихара яростно затряс головой:

«Все было хорошо, – рассказывал он о жизни в Лаудербек-Хаус. – Только мы с Шелли, Никки и Сэми. Я каждый вечер приходил домой, как все мужья. Брак – это всегда пятьдесят на пятьдесят, а я не справлялся со своей частью сделки. Растить детей – большой труд. Нельзя ожидать, что только мать будет этим заниматься, ну знаете, и воспитывать, и помогать с домашними заданиями… Меня не было с ними. А когда приезжал, я все время спал. Не мог даже пяти минут посидеть за телевизором, посмотреть какое-нибудь шоу».

— Чака, не цепляйся ты к званиям и внешности. Всю жизнь Накодо строит дзиммяку,[35] у него все нужные связи, от верхушек до низов. Ты, может, его и не знаешь, но он знает тебя. В колледже он учился вместе с мужем твоей племяшки, в гольф играет с бухгалтером твоего дантиста, пропускает по рюмочке с дядей твоего адвоката. Вот почему, когда люди уходят из правительства, это называется амакудари — «сошествие с небес». Словно боги спускаются, чтобы жить среди простых смертных. Страной управляют такие люди, как он. Если у тебя с ним лады, твоя жизнь — спокойное плавание. Если ты не в фаворе, пойдешь на дно.

На Шелли, по его мнению, ложилось слишком много обязанностей.

— Ты в курсе, что у него есть дочь? Ихара замер и развернулся ко мне:

«Она была стопроцентная мать, самая лучшая. Устраивала детям вечеринки на день рождения, собирала их на барбекю. Все в этом роде. Шелл всегда ездила к Сэми на соревнования. А вот папы на них не было. Я не справлялся с обязанностями отца и мужа».

— Его дочь? Из-за этого весь сыр-бор? Ты связался с его дочкой?

Трудясь изо всех сил, чтобы прокормить семью, Дэйв в то же время упрекал себя, что не справляется. Он всех подводит. Да еще как.

— Не то чтобы…

«Отец обеспечивал нас и, знаете, очень-очень много работал. И мой дед тоже. А я подвел семью Нотек. Всех разочаровал. Наверное, это моя судьба – быть вечным неудачником».

— Етить-колотить, Билли. У тебя что, самоконтроля нету?

— Дело не в этом.

Счета за медицинские услуги высасывали все деньги с их банковского счета. Шелли требовала, чтобы Дэйв работал больше, иначе им не свести концы с концами. Она настаивала, что это вопрос жизни и смерти. Но Дэйв просто физически не мог работать столько, сколько она требовала. Он и так едва держался на ногах и брал сверхурочные, чтобы как-то оплачивать горы счетов.

Однажды Шелли сказала, что он должен обратиться к семье – попросить денег. Дэйв позвонил сестре, которую Нотеки считали весьма обеспеченной, и сказал, что у них проблемы с финансами.

— Дочь Накодо? Ну все, можешь остаться здесь, на кладбище. Копай себе ямку и устраивайся поудобнее!

– На лечение Шелли от рака уходит очень много, – объяснил он.

— Ты не так понял.

Сестра обещала помочь.

Через несколько дней Шелли вернулась домой с конвертом. Она была вне себя от ярости.

– Тридцать долларов? – возмущалась она. – Ты можешь в это поверить? Да они издеваются! У меня рак, а это все, что они могут нам дать?

— И понимать ничего не хочу, — отрезал Ихара, подняв руку, чтобы меня заткнуть. — Слышишь, вот мой тебе совет. Что бы там ни было, бросай все. Не лезь дальше, чем уже залез. Если играешь с таким, как Накодо, продуешь обязательно. Ни за какие коврижки не узнаешь, что стоит на кону, даже какие карты в игре — и то не увидишь. Вообще-то вот… — Детектив Ихара ткнул мне в грудь газетой с деньгами. — Мне ничего не надо. В смысле, ёшкин кот, Билли, его дочка? Ты в курсе, что ты больше не ребенок? Женись. Остепенись с этой твоей Сарой или еще с кем. Дольше проживешь.

Дэйву было неприятно просить деньги у родных. Но еще неприятней наблюдать за реакцией жены на их подарок.

Я раскрыл было рот, но Ихара, как всякий разумный четырехлетний сопляк, заткнул оба уха руками. Потом развернулся и понесся прочь, по дороге споткнувшись о надгробие и перевернув урну с хризантемами. Я за ним не побежал. Становилось жарче, даже в тени деревьев я это чуял. В зените солнце изливало свою ярость на всех и вся.

– Они помогают нам, Шелл! – сказал он.

– Но недостаточно.

13

Дэйв делал все, что мог. Всегда поддерживал жену. Клянчил деньги. Работал от зари до зари. Придумывал для родственников оправдания за поступки Шелли.

«САД ОСЬМИНОГА»

Так продолжалось очень долго: Шелли винила Дэйва за то, что он плохой добытчик и никудышный муж, а он, в свою очередь, использовал любую возможность, чтобы сказать жене, как любит ее.

Я снова торчал в «Саду Осьминога» и смотрел, как по пустому аквариуму рассекает золотая рыбка. На столе передо мной возлежал чистый лист бумаги. На нем я собирался написать историю Гомбэя Фукугавы — в ту же секунду, как меня настигнет вдохновение. Пока что оно меня не догнало.

В отличие от многих мужчин, просто берущих первую попавшуюся открытку с прилавка магазина, Дэйв по-настоящему внимательно относился к романтическим подаркам. Никогда не было такого, чтобы он использовал готовое поздравление и просто подписался своим именем. Он писал Шелли длинные послания, пытаясь выразить то, что происходит у него внутри. Точнее, романтизированную версию своих переживаний.

Время от времени я предчувствовал, что вот-вот позвонит Афуро, но телефон так со мной и не согласился. «В дрейф не ложись» — вот что она мне сказала. Однако вот он я, дрейфую в «Саду Осьминога», пялюсь на золотую рыбку поблизости. Если сравнить, у рыбки жилище попросторнее, чем у большинства народа в городе, но, по-моему, ей это без надобности. В основном она болталась в центре аквариума, смотря наружу, в комнату, и выдувая беззвучные «о».

«Помнишь те слова, что ты сказала мне много лет назад? Что ангелы не ходят, а летают? Я женился на ангеле. Твои глаза – самые добрые из всех, что видел я в жизни. Твоя душа одаряет любовью всех, с кем соприкасается… Ты берешь под свое крыло и заботишься обо всех, от наших детей до чужих людей, животных и растений. Ты прекрасна душой и сердцем».

Прошло пять минут. За ними еще десять. Двадцать минут, полчаса, час. День превратился в вечер, и все это время телефон стоял и молчал, как партизан. Как будто мне снова пятнадцать и я жду звонка от девчонки. И сколько часов я так провел? Если б во вселенной было ограничено время, я бы давно его исчерпал.

И не имело значения, искренне ли он говорил эти слова.

Мне наскучило любоваться на золотую рыбку, и я врубил телик. По «Эн-эйч-кей»[36] шел большой летний турнир сумо в Нагоя, а по «Эн-эйч-кей-2» — игра «Сиэтл Маринерз». В этом году показывали все игры «Маринерз», потому что в команде был японский парень. В команде «Гигантов Ёмиури» восемнадцать японских парней, но все равно самой популярной командой в стране была «Сиэтл Маринерз».

Дэйв обращался к Шелли с надеждой. Только ради нее он совершал свои бесконечные поездки в Реймонд и обратно.

По другому каналу какой-то американский чувак с укладкой, смахивающий на ожившую куклу из «Маппет-шоу», с бешеным энтузиазмом наблюдал за двумя взрослыми японскими учениками. У тех был урок английского, и они изображали следующий диалог:

Глава двадцать девятая


Мальчик: Какая у тебя мать?
Девочка: Она — большое дерево.
Мальчик: Она как большое дерево?
Девочка: Да, моя мать — как большое дерево. Ты любишь спорт?
Мальчик: Нет.


Шелли не была врачом… хотя любила разыгрывать из себя доктора, по крайней мере, так казалось всем членам семьи. Сэми вспоминала, что могла в детстве проснуться от того, что мать поднесла ей к носу вскрытую ампулу. Она закашливалась так, что с трудом могла отдышаться.

То же самое Шелли проделывала с Кэти.

Моя единственная альтернатива — идиотская викторина под названием «Супергений Дзикокуё», где все вопросы о поездах и метро. Когда последний раз в Ёцуя остановился специальный экспресс линии Тюо, сколько линий «Японских железных дорог» пересекаются на станции Уэно, какой тоннель метро имеет наибольшую протяженность. Когда ведущий спросил, сколько на станции Асакуса стоит переход с линии Хибия на линию Тиёда, участник вдарил по кнопке и заорал: «Враки!» Зрители встали на уши. Ведущий отвалил игроку денег за то, что тот засек вопрос-обманку дня, а тут и реклама началась.

«Если Кэти падала в обморок, когда мама над ней издевалась, та приводила ее в чувство, – вспоминала Сэми. – И так раз за разом».

У меня самого была куча вопросов, может, даже хватит на собственное игровое шоу. Вырубив телик, я взялся изучать фотографию Миюки, ту самую, приляпанную к записной книжке Афуро. Сперва я уперся взглядом в родинку, но, приложив усилия, сумел протащить взгляд и по остальному.

Один раз, когда они жили на Монахон-Лэндинг, у Сэми разболелась голова. Мать сказала, что у них закончился «Экседрин», но она даст ей другое лекарство.

Обе девчонки улыбались. Широкие естественные улыбки, так улыбаешься, когда жизнь лежит перед тобой будто неоткрытый подарок. На снимке Миюки выглядела чуть по-другому, не так, как в галерее «Патинко счастливой Бэнтэн», но это без вопросов была она. Волосы покороче, выкрашены в красновато-коричневый, торчат шипами, как у иглобрюха. Лицо покруглее и не такое строгое. Судя по длине волос, фотографировали по крайней мере пять-шесть месяцев назад.

Таблетки были какие-то странные, незнакомые, но Сэми все равно их приняла. А уже через пару минут лежала, распластавшись на досках террасы, не в силах пошевелить головой. Шейн попытался ей помочь, но безуспешно.

На Миюки был толстый светло-зеленый свитер, до кучи — ярко-оранжевый шарф и на левом плече — сумочка цвета голубики. На ногтях лак металлического желто-зеленого оттенка, как глаза у рептилии. Афуро-ника-кое-не-сокращение от нее не отставала: обтягивающий свитер в красно-белую полоску а-ля «Где Уолдо?»,[37] вязаная пурпурная шапчонка, разукрашенная серебристым логотипом футбольной команды «Нагоя Касатка 8» из «Джей-Лиги».[38] Черт его знает, что это за зверь такой — касатка, но водоворот не сочетающихся оттенков — Афуро и Миюки — смахивал на коробку растаявшей пастели.

«Твоя мать дала тебе мышечный релаксант. Дрянная штука. Она и со мной такое делала тоже», – сказал он.

Где-то в полвосьмого я спустился за пивом из автомата, по дороге глянув на портрет Бэнтэн на запечатанной двери. Когда я вернулся, на телефоне мигал огонек. Типично, подумал я. Только за дверь шагнул, тут она и звонит. Видать, с тех пор, как мне было пятнадцать, удачливей я не стал, зато сейчас, по крайней мере, могу законно утешиться алкоголем. Я свернул крышку с пива, поднял трубку и выслушал сообщение.

Несмотря на обилие в доме лекарств, Шелли внезапно потребовался еще один препарат, которого у них в тот момент не было. Где-то ей попалась информация о транквилизаторе под названием «Халдол», которым она сразу захотела обзавестись.

По какой-то причине. Для кого-то.

— Это Гомбэй, — объявил веселый голос. — Просто хотел узнать, как там продвигается твоя статейка. Я знаю, на днях наше интервью типа обломалось не вовремя, так что если у тебя есть еще вопросы, звони — не стесняйся. Чувак, мне правда кайфово было с тобой потрепаться. В свое время я кучу интервью давал и говорю тебе — ты настоящий профи. Так что если тебе еще что надо для статьи в «Юном азиате», не дрейфь и стыкуйся.



Кайфово было со мной потрепаться? Да этот парень за два часа и пяти слов не выдавил. Загадка. Он оставил три контактных номера, сообщение закончилось, и я повесил трубку.

Лечение от рака у Шелли тянулось так долго, что Лара больше не могла принимать на веру рассказы падчерицы. Она считала, что Шелли заставляет дочерей жить в постоянном кошмаре, напоминая о том, что может умереть в любую минуту. Конечно, тут следовало вмешаться ее мужу, думала она, но Дэйв был слишком покладистый. Слишком хороший. Лара решила сама поговорить с Шелли.

К половине девятого я прикончил еще одно пиво из автомата, но Афуро так и не позвонила. Золотая рыбка пялилась на меня с таким видом, словно говорила: «Парень, тебе не обломится». Я велел рыбке набраться терпения и проявить мужество и преданность, за которые она дороже, если верить плакату. Рыбка ответила взглядом, который говорил: Ты в курсе, что я золотая рыбка, а не карп, так?

Она позвала свою дочь Кэрол, единокровную сестру Шелли, поехать вместе в Реймонд и раз навсегда прояснить вопрос с раком. Они специально не стали предупреждать Шелли о своем приезде. Каждый раз, когда они обещали приехать, Шелли делала так, что никого не оказывалось дома.

— Могла бы и смухлевать ради меня, — сказал я. Ты понимаешь, что у тебя воображаемый разговор с рыбкой, так?

Мать с дочерью сели в черный «Шевроле-Блейзер» Лары 1992 года выпуска и поехали в Реймонд, чтобы выяснить, что там действительно происходит. Когда Шелли открыла входную дверь, Лара едва не расхохоталась от ее вида – до того гротескно она выглядела.

И какой волнующий, госпожа Золотая Рыбка.

Шелли была похожа на актрису театра кабуки – только выжившую из ума.

«Она все лицо вымазала чем-то белым и сбрила себе брови, – вспоминала Лара. – Ее физиономия – это было что-то. Я как сейчас ее вижу. Просто невероятно, честное слово!»

Я еще разок пролистал записную книжку, рассматривая пустые страницы на просвет, ища любые вмятины от записок на вырванных страничках. Ничего там не было, всего одна страница с наброском карты и словами «Миюки — Клуб „Курой Кири“». Насмотревшись на фотографию и на карту, я разбудил все те вопросы, которые более-менее утихомирил за день. Я попытался было снова их усыпить — не вышло. Они как не вовремя разбуженные детишки. Шумные, злобные и вечно требуют внимания. Что мне оставалось? — только вытащить их в город и понадеяться, что их истощат восторги и яркие огни.

Шелли совсем не обрадовалась, увидев мачеху с сестрой у себя на пороге. Замявшись на мгновение, она впустила их в дом.

– Я рада, что вы приехали.

Лара прекрасно знала, что Шелли лжет, поэтому не стала ходить вокруг да около.

14

КЛУБ «ЧЕРНЫЙ ТУМАН»

– Мы хотим поговорить о том, что с тобой происходит, чтобы иметь возможность позаботиться о тебе, – сказала она.

Таксист изучал карту крутя записную книжку так и этак. В окно я таращился на сверкающие огни Гиндзы, которые тянулись вдоль широкой авеню, насколько хватало глаз. В Токио особо далеко не посмотришь, но хоть городским видам и не хватает глубины, они с лихвой возмещают это поверхностью. Мы остановились рядом с семиэтажным зданием, вдоль стены вертикально тянулся ряд замысловатых неоновых вывесок. Каждая рекламировала хостес-клуб или бар. В подвале — «Редкое расстройство», на первом этаже — «Лиса Троцкого», на втором — «Холл Джи-9», на третьем — нечто под названием «Ночная свинка», на четвертом — «Тёмэдзин Контон», и так далее. Огромный видеощит на крыше моргал логотипом сигарет «Семь звезд». Я было попробовал отыскать на небе семь настоящих звезд — просто дня хохмы, но на четырех сдался.

Шелли уселась в кресло.

— Вы уверены, что тут правильно? — спросил таксист.

– О, спасибо!

— Она мне эту карту дала.

Лара перешла к делу.

— Клуб «Курой Кири»?

– Нам нужна фамилия твоего врача и название клиники, – начала она. – Все это слишком затянулось. Мы должны проверить твои медицинские счета.

Шелли ничего не ответила. Собственно, ей нечего было сказать.

Я кивнул. «Курой Кири» значит «черный туман» — популярный эвфемизм для деловых и политических скандалов, какие в последний десяток лет мельтешат в заголовках, пока страна пробирается сквозь обломки развалившейся экономики. Должно быть, у хозяев клуба зловещее чувство юмора — впрочем, в наши дни другого, пожалуй, себе и не позволишь.

Лара спросила:

Еще разок глянув на карту, водила переключился на здание и начал тихонько считать про себя, тыча в каждый этаж пальцем в белой перчатке. Потом сложил карту и вернул ее мне.

– Тебе очень плохо после лечения?

— Это на седьмом этаже, — сказал он.

Шелли посмотрела ей в глаза.

Я посмотрел, вытянув шею. На здании не было вывески, рекламирующей что бы то ни было на седьмом этаже. В окнах ни проблеска света. На седьмом этаже не было окон.

– Очень.

— Может, хотите еще куда-нибудь поехать? — спросил водила.

Потом она медленно поднялась и прошла в ванную. Лара обменялась взглядом с Кэрол, но промолчала. Девочки тоже были с ними: они сидели тихонько и кивали головами на слова Шелли. Кэти Лорено нигде не было видно.

— Вы же сказали это здесь, на седьмом этаже?

Пару минут спустя Шелли вернулась из ванной с пучком рыжих волос в руке.

— Да. Но может…

– Ох, мама, – воскликнула она, роняя волосы на пол. – Мои волосы! Они все время выпадают.

— Сколько с меня?

– Боже мой! – сказала Лара. Она подняла волосы с пола, и все посмотрели на нее. Лара внимательно изучила прядь, которую держала в руке, а потом снова обратилась к Шелли.

— Да. Ну…

– Никогда не видела, чтобы от химиотерапии волосы обламывались посередине. Обычно они выпадают от корней. А твои нет.

В зеркало заднего обзора я глядел, как его физиономия проходит весь спектр болезненных ужимок.

Лара пошла в ванную, чтобы разобраться, что там произошло.

— Есть проблемы?

«В ванной стояла мусорная корзинка, а в ней, сверху, валялась смятая салфетка, – вспоминала она, как сейчас видя перед глазами ту картину, хотя прошло уже много лет. – Я покопалась в корзине и нашла там еще пряди и ножницы. На ножницах были волосы. Рыжие. Я вышла из ванной, держа ножницы в руках. Шелли сидела ко мне спиной, Кэрол – на диване, в полной тишине. Девочки тоже не сказали ни слова».

— Никаких, уважаемый клиент. Просто, уж поймите, пожалуйста, такие хостес-бары только для членов. Чем выше заберетесь, тем больше эксклюзива. Видите, этот «Курой Кири»? Верхний этаж. Да еще и вывески нет, ну.

Но Шелли все равно отказывалась признаваться в обмане.

Этим «ну» он хотел сказать, что у меня столько же шансов пролезть в клуб «Курой Кири», как у слона — забраться в камеру хранения.

В машине, по пути домой, Лара заговорила с дочерью.

— Я знаю симпатичный хостес-бар в Роппонги, — заявил таксист. — Называется «Медленный клуб». Тут рукой подать, и гораздо дешевле. Здесь в Гиндзе цены просто зверские. Если хотите, я был бы счастлив отвезти вас в тот клуб в Роппонги.

– Боже, она и правда больна.

В другой стране я бы решил, что меня облапошивают ради лишних миль на счетчике. Но на личном опыте я убедился, что если бы все люди в мире были такими же внимательными, как любой токийский таксист, армии бы распустили, тюрьмы опустели бы, юридические фирмы рассосались бы, а дневные ток-шоу навсегда сгинули бы из эфира.

Лара имела в виду отнюдь не рак.

И тут перед нашим такси затормозила тачка. Серебристый «астоп-мартин» размером с кита. Я узнал водилу, смахивающего на медведя, — тот сломя голову бросился открывать дверцу, за которой показалась фигура в черном костюме. Тут ошибок быть не могло. Эта грустная походка и сутулые плечи бросались в глаза, как и родинка его дочери. Глядя, как мужик исчезает в здании, я почуял, что наконец все сходится.

Кэрол, все еще в шоке, кивнула головой.

— Спасибо за предложение, — сказал я таксисту и сунул ему деньги. — Но, сдается мне, я только что нашел способ пробраться внутрь.

Но ни одна из них даже не представляла, насколько больна Шелли.



Примерно в это время Ларе в дом начали звонить по ночам. Она вскакивала с кровати в два, три часа ночи, чтобы поднять трубку, и кто-то кричал ей в ухо. Иногда звонок обрывался. И так раз за разом. Она ни на секунду не сомневалась, что звонит Шелли. Если не сама, то кто-то из семьи по ее поручению.

Поднимаясь по ступенькам, я не торопился, отчасти потому, что у меня слабость к лестницам, а отчасти потому, что мне надо было обмозговать, что же сказать господину Накодо. Если утопленница и вправду была его дочкой, тогда мне надо готовить не вопросы, а соболезнования. Но если у него вчера дочь умерла, какого хрена он делает в шикарном хостес-клубе в Гиндзе?

Кэрол звонили тоже.

Добравшись до четвертого этажа, я напомнил себе, что, кем бы ни была утонувшая девчонка, я тут не при делах. Мы даже не говорили ни разу. Просто женщина, которую я видел в зале патинко. Припадочная. Девчонка с прикольной родинкой, которую я никак не могу выкинуть из головы.

В то время Кэрол работала моделью для каталога «Нордстрем» и упомянула об этом в разговоре с Шелли, которая явно заинтересовалась. Через пару дней из модельного агентства Кэрол сообщили, что ночью на автоответчике кто-то оставил сообщение: «Кэрол воровка, и работать с ней нельзя».

Мне уже было плевать на все к седьмому этажу. Выйдя с лестничной площадки, я прошагал по короткому узкому коридору. Дверь в клуб «Курой Кири» была широко распахнута. У входа — ни одного накачанного вышибалы, ни типчиков скользкого вида, смахивающих на гангстеров, ни даже вывески «Только для членов». Это без надобности, потому что и так все знали правила и могли смекнуть насчет последствий. Подчеркивать эксклюзивность клуба «Курой Кири» — все равно что прицепить акуле на нос табличку «Опасно!».

Это было очень в духе Шелли. Ее ярость вырывалась наружу по ночам, когда весь мир спал.

Сразу за входом выстроилась шеренга японочек в одинаковых черных платьях и белых перчатках по локоть. Тонкие обнаженные шеи, лепные скулы, блестящие черные волосы и сверкающие карие глаза. Я с такой скоростью бегал глазами от одной девчонки к другой и обратно, что так и не понял, сколько их всего, не говоря уж о том, чтобы отличить их друг от дружки. Бесконечные ноги в черных чулках, губы накрашены алым оттенка «сердечный приступ», такие изгибы, от которых дешевый писака детективов изошел бы слюнями и метафорами. На секунду мне пришлось уставиться на носки собственных ботинок, чтобы откалибровать взгляд заново. Девушек я особо не поразил: они отмстили мое присутствие натянутыми улыбками и косыми взглядами в сторону своего босса.

«Она всегда была такая, – рассказывала Лара. – Вела ночной образ жизни. Даже в детстве не могла спокойно спать. По утрам выходила с синяками под глазами. Мы не могли вытащить ее из постели. А если надо было куда-то идти, разворачивалась целая битва. Она сопротивлялась до конца, лишь бы не встать с кровати».



— О! О! О! — воскликнула матрона, клацая по полу шпильками и размахивая руками. Мама-сан оказалась дамочкой средних лет, на голове слишком много волос, на лице наляпано слишком много косметики, а вокруг шеи накручено слишком много жемчуга. Она вдруг резко замерла на полдороге и ринулась в другую сторону, руки ее так и танцевали у лица, словно мотыльки, кружащие вокруг лампочки.

Шелли была в ярости. Она узнала, что у одного из одноклассников Никки мать больна раком, и для нее устроили благотворительный ужин с целью собрать деньги на лечение.

А я торчал у входа с тупой американской улыбкой на физиономии и шарил глазами по залу в поисках Накодо. Было слишком темно и мало что видно. Приглушенный свет и черный декор. Черные стены, черные полы, черные столики. Все мужчины — в черных пиджаках поверх накрахмаленных белых рубашек. Все женщины — в черных платьях, черных туфельках и белых перчатках по локоть. На мне — мои всегдашние черные брюки, белая рубашка и черные остроносые ботинки, но все равно я был не в тему, словно червяк в суси-ролле «дракон».

– Почему ты не сделала это для меня? – спрашивала она. – Получается, ты вообще меня не любишь.

«Просто у тебя нет рака, мам», – подумала Никки.

Но вслух сказала только «прости».

Тут снова нарисовалась матрона, таща на буксире юную блондинку, и чуть ли не ткнула мне ее в лицо. Я был бы только за. Ростом блондинка была примерно шесть футов, с длинными волосами солнечного цвета и с такой кучей веснушек, что вы бы их считали много дней. Судя по тому, как ее тело вписалось в форменное черное платье, скорее всего, это были бы самые незабываемые дни вашей жизни.

Шелли посмотрела на дочь с отвращением.

— Прости, дружок, — заговорила блондинка с мощным австралийским выговором. — Здеся клуб этот для членов только, тутошний клуб! Ублюдки, а? Леди хотят, чтоб я базарила, потому как она английский не сечет, да? Типа, лучше ты гуляй отсюда, если не хоть, чтоб она развопилась и громилу кликнула. Невезуха, дружок. Не кисни. Салют! Бывай!

– Даже не знаю, зачем вообще я с тобой вожусь, Никки. Ты только и делаешь, что разочаровываешь меня. Да-да, ты сплошное чертово разочарование!

Мда — заурядная Элиза Дулиттл. Улыбнувшись австралийской цыпочке, я замахал рукой матроне, та стояла в нескольких футах поодаль, озабоченно глядя на нас.

Глава тридцатая

— Сумимасэн, — позвал я. — Тётто маттэ, ку-дасай![39]

В свои шестнадцать Шейн Уотсон был на пределе. Он ходил в школу, дотемна трудился на ферме и спал в шкафу у Никки, своей двоюродной сестры. Он был вымотан физически и эмоционально. Все, что творилось вокруг, все, к чему его принуждали Шелли и Дэйв, было отвратительно и ненормально. Он ненавидел такую жизнь. Хотел бежать. Но в то же время понимал, что находится в такой же ловушке, что и Кэти. Это было бы смешно, если бы не было так страшно. Он надеялся на семью Нотеков, считал их своей опорой. Да, они забрали его с улицы, но ради чего?

Матрона склонила голову, удивившись, что я не только говорю по-японски, но и гавкаю на нем. Осторожненько она подобралась ближе, теперь вся сплошь улыбка, спокойно опустив руки. И все равно в глаза бросалось, что ей непривычно иметь дело с иностранцами, а может, просто с немиллионерами.

— Простите, что беспокою вас, — продолжил я по-японски.

По мнению Шейна, Шелли давно слетела с катушек, но и Дэйв был ничуть не лучше нее. А может, и хуже. Он был взрослый мужчина, так почему же он исполнял все, что велела ему жена? Все эти танцы в голом виде, к которым принуждали Шейна и Никки. Валяние в грязи за домом в разгар зимы. Пробежки вокруг территории фермы среди ночи, пока они не свалятся с ног. Становясь старше – и сильнее – Шейн порой возмущался и высказывал им, что о них думает. Что в доме все идет наперекосяк – было так до Кэти и стало еще хуже с ее появлением. Уже не раз между ним и Дэйвом происходили стычки, и Шелли, вечно находившаяся поблизости, приказывала мужу преподать Шейну урок.

— Да? — сказала матрона.

– Ради его собственного блага, Дэйв!

— Вот эта женщина, — кивнул я и сторону цыпочки, которая тут же включила широченную улыбку. На зубах у нее веснушек не было.

— Да? — повторила матрона.

После переезда на Монахон-Лэндинг между ними начались и физические столкновения.

— Ни слова не пойму из того, что она говорит. Она со мной по-английски разговаривает. По крайней мере, мне так кажется. Видите ли, я француз. Из Франции.

Один раз Шейн ударил Дэйва во время ссоры в прачечной. Годы спустя Дэйв не смог вспомнить, что произошло между ним и племянником в тот вечер и что послужило причиной ссоры. Возможно, очередная жалоба Шелли на то, что парень ее не уважает.

— Из Франции? — спросила матрона.

«Он начинал выражать свое мнение, – рассказывал Дэйв. – Убегал из дома. Рос плохим мальчишкой. Кого угодно мог вывести из себя».

— Ну, Франция в виде Польши, по крайней мере с маминой стороны. Она вообще-то русская, из деревушки в Стамбуле, бывшем Константинополе. Но по-английски я не умею. Я говорю по-французски. Francais. По чести сказать, мне немного обидно, что со мной так обращаются.

Но в то же время Дэйву нравился Шейн.

— По-французски? — спросила матрона.

«Он называл Шелл мамой, а меня – папой, – говорил он впоследствии. – Много работал. Старался хорошо учиться в школе. Шелли хотела ему помочь, потому что другие его не воспринимали всерьез, а он же был ее племянником. Родной кровью. Но ей никак не удавалось – Шейн сопротивлялся. Вечно попадал в неприятности».

— Я здесь на рандеву с господином Накодо. Чуть опоздал и, наверное, разминулся с ним внизу, где мы должны были встретиться. А сейчас из-за вас и этой мямли je пе sequoi[40] я опаздываю.

Проблемы с успеваемостью у Шейна возникали из-за того, что творилось у них дома. Но Дэйв этого не видел, потому что пропадал на работе.

— Господин Накодо? — озадачилась матрона.

В одном из сочинений Шейн допустил намек, указывавший на сложную обстановку за внешне благополучным фасадом, который так старались поддерживать Дэйв и Шелли.

— llai, sivolsplais.[41] Передайте ему, что это Билли Чака.

«Бывает, что отец, хоть и цивилизованный человек, проявляет жестокость… наверное, потому что я не хочу его слушать… и потому что не хочу, чтобы об этом знали другие люди».

Тут матрона улыбнулась и как из пулемета застрочила на очень беглом, без акцента, прямиком-из-Сорбонны французском. Понятия не имею, о чем она лопотала, да и наплевать. Убедившись, что теперь я точно знаю свой шесток, матрона поклонилась и зашагала в темные дебри клуба «Черный туман». Парочка из пяти-шести красавиц японок мелодично хихикнули и кучкой последовали за хозяйкой.

В другом задании Шейн написал, какие жизненные принципы имеют для него наибольшее значение:

Блондинка задержалась еще на секунду, чтобы помучить меня улыбкой, а потом красиво и медленно уплыла прочь, затягивая агонию. И вот так шесть или семь самых прекрасных цыпочек, каких я в жизни встречал, свалили из этой самой жизни прежде, чем я сумел отмочить первую шуточку.

«Ставить интересы других членов семьи выше своих собственных.

Когда все девушки исчезли, я почуял взгляды. Тихо в клубе не стало, но атмосфера слегка изменилась, как будто облако на мгновение набежало на солнце.

Не употреблять наркотики и алкоголь.

Никогда не жаловаться и не ябедничать».

И тут вдруг передо мной объявился Накодо. Он нарисовался без предупреждения, я даже не видел, как он шаркает ко мне. По-моему, Накодо удивился не меньше меня. Рот у него открылся и закрылся, а брови сошлись в центре широкого лба.

И в секунду эту мину как тряпкой смахнули.

Я вдруг обнаружил, что смотрю совсем не на того человека, которого встретил всего пару дней назад. Накодо-озабоченный-папаша испарился, я стоял перед абсолютно другим человеком. От такой перемены хоть стой, хоть падай. Не успел я просечь, что же в нем стало настолько другим, а Накодо уже зашагал прочь, махнув мне рукой, чтобы я следовал за ним. Ссутуленные плечи и шарканье уступили место бронебойному шагу, почти военному. Я поплелся за ним к отдельному столику в углу, шкурой чуя, как на нас пялятся сквозь темноту.

Шейн знал свое место в семье. Один раз он ударил Кэти ботинком, когда Шелли ему приказала. Мальчик смотрел, как она пытается встать – словно животное, которое выбросили из кузова грузовика на дорогу перед домом. Она плакала и кричала, прося пощады.



– Врежь ей еще, Шейн!

В просторных кабинках, расставленных точно шахматы в ожидании эндшпиля, сидели группы по шесть-семь человек. Дамочки в основном стреляли глазками и улыбались, а мужики вели тихие разговоры, разграфленные медленными, смутно зловещими жестами. В углу, на маленькой сцене, плямкал на фортепьяно доходяга в смокинге. Мелодию я не знал, как не знал бы любой младше шестидесяти.

И он врезал. Хотя и не хотел. Ему нравилось качать Тори на качелях и играть с Сэми в ее кукол, но самым близким человеком и доверенным лицом была для Шейна Никки. Когда они не обсуждали, насколько ненавидят Шелли и как здорово было бы бросить включенный фен или радиоприемник ей в ванну, то планировали свой побег. Шейн настаивал на том, что какой бы тяжелой ни казалась его жизнь до переезда к Нотекам, это все равно было лучше, чем теперь.

Господин Накодо словно кол проглотил, позвоночником прилип к стене, глаза таращатся в зал, руки на столе ладонями вниз. Мы оба ждали, кто первый начнет. Я уже было раскрыл рот, но тут к столику подошла официантка и поставила бокал перед Накодо. Тот градуса на четыре склонил голову в мою сторону, пальцем постучав по бокалу, и официантка помчалась из зала как спринтер. Несколько секунд я мялся, не зная, как начать. Накодо на помощь не пришел.

– Где угодно было бы лучше, – говорил он Никки. – Мне надо отсюда выбраться. Нам всем надо.

— Вчера вечером я видел новости, — сказал я.

Никки тоже хотела бежать, но ей оставалось всего пару лет до окончания старшей школы.

В ответ Накодо хлопнул глазами. Не успел я продолжить, как вернулась официантка и поставила передо мной бокал. Я было хотел сказать ей спасибо, но она уже слиняла, так что я просто поднес напиток к губам. Скотч и вода, в основном второе.

– Я должна закончить школу и поступить в колледж, – размышляла она.

Шейн качал головой.

— О-куями-о мосиагзмасу,[42] — начал я. Все заезженные официальные фразы, что я знал, звучали слишком холодно, слишком банально, и я сменил тактику. — Слушайте, не стану притворяться, что понимаю, каково вам сейчас. Ни вот настолечко не понимаю. Я знаю, что это наверняка трудно, и знаю, что слово «трудно» даже отчасти не подходит. Мне жаль.

– Я не могу ждать так долго.

Накодо пялился на меня, как на стенку, или на телик, или в глубины космоса. От этого взгляда я занервничал, и все слова опять куда-то разбежались. Не спуская с меня глаз, Накодо отхлебнул из бокала, потом заговорил:

– Если решишь сбежать, – просила она, – пожалуйста, не оставляй меня здесь.

— Простите, но я не понимаю, — сказал он.

Шейн пообещал:

В потемках я разглядывал сто физиономию, соображая, что же дальше. Такие разговоры сложно вести на любом языке. На японском, с его жутким формализмом, иерархией, тонким подтекстом, эвфемизмами и мутными намеками, такой разговор кишмя кишел лингвистическими минами. Я уперся взглядом в стол.

– Ладно. Постараемся выбраться вместе. Но если мне придется действовать быстро, ты не бойся, я обязательно за тобой вернусь.

— Я знаю, что ваши личные дела меня не касаются. Но с того момента в зале автоматов патинко, где с Миюки приключились судороги, сдается мне, что я в это вовлечен. В конце концов, когда она исчезла, вы пришли ко мне, искали помощи, просили…

– Пожалуйста!

— С Миюки все хорошо.

В глубине души Никки сомневалась, что действительно решится бежать. Ей надо было думать еще и о сестрах. Она сознавала, что мать имеет над ней огромную власть. Знала, что куда бы ни сбежала – неважно, как далеко, – Шелли ее отыщет. Она же нашла тогда Кэти в торговом центре. И разыскала Шейна в Такоме.

— Простите?

Ее мать была охотницей.

— С Миюки все хорошо, — повторил Накодо. — Она вернулась домой. Вы были правы. Оказалось, я слишком рано забеспокоился, потому что в итоге она заявилась через какой-то час после нашего с вами разговора. Думаю, она сбежала потому, что злилась на меня, хотела преподать мне урок. Как-нибудь отомстить за мой так называемый шпионаж. В общем, уже все кончено, какие бы у нее ни были мотивы. Она вернулась домой.

— А, — сказал я.

Глава тридцать первая

— Кажется, вы разочарованы.

— Вовсе нет.

Дэйв Нотек принимал участие в издевательствах над Никки и Шейном, но Шелли продолжала настаивать, что дети отбились от рук и нуждаются в строгой дисциплине, чтобы встать в жизни на правильный путь. В каком-то смысле он был с ней согласен. Детям нужна твердая рука.

— По что-то беспокоит вас, господин Чака?

Он не винил своего отца, что тот бил его ремнем для правки бритвы.

— Просто я слегка запутался.

Но Кэти? Оправдать то, что происходило с ней, Дэйву удавалось не всегда. Она была взрослая, а не ребенок. К тому же подчинялась и выполняла все приказания. Стирала белье. Убирала дом. Кормила животных. Не всегда справлялась так, как хотелось Шелли, но очень старалась.

Пианист добрался до конца песни. Редкие аплодисменты. Потрескивание табака, звон льда в бокалах. Затем пианист заиграл другую мелодию. Эту я распознал как «Мэкки-Нож».[43] Накодо позволил себе тончайшую из улыбок.

Дэйв сидел в своем грузовике на берегу реки. Он был напуган, утомлен – словно листок, трепетавший на поверхности воды, – и не представлял себе, как положить конец ситуации с Кэти. Он не знал, что может предложить, пожалуй, ничего. У него не было сил вступать в конфронтацию с Шелли, даже просто сказать, чтобы она перестала.

— Понимаю, отчего вы могли запутаться, — сказал он. — Я не имел права вовлекать вас в свои проблемы. Неправильный подход, я думаю. Мне свойственно верить, что у каждой проблемы есть решение. И я признаю, что люблю контролировать события. Но если дело касается дочек… ну, это не всегда возможно. Полагаю, у них свойство противиться контролю. Создавать проблемы, у которых нет четкого решения. В любом случае, пожалуйста, простите за беспокойство.

Когда Шелли говорила Кэти, что она сама виновата, или критиковала ее попытки как-то соответствовать ожиданиям, Дэйв никогда не заступался за нее и не призывал жену к ответу. Когда Шелли обвиняла Шейна в том, что это из-за него у Кэти проблемы с психикой, Дэйв не опровергал ее слова. Не говорил, что в действительности Шелли принуждает Шейна избивать Кэти.

Башка так оглушительно гудела, что я едва мог переварить его слова. С Миюки все хорошо. Она вернулась домой. Типа, я поверю, что девчонка по телику — не Миюки и девчонка на записной книжке Афуро — не Миюки, что Миюки не утонула и не умерла. Я хлебнул еще скотча с водой, столько, что аж глотку обожгло.

Дэйв видел, к чему все идет и какую роль он играет в этой ситуации. Здоровье Кэти стремительно ухудшалось, и было очевидно, что, если так продолжится и дальше, она может умереть. Однажды во время совместной поездки в Реймонд он отвел Шелли в сторону и предложил решение, которое, по его мнению, могло сработать.

– Давай я куда-нибудь ее отвезу, – сказал он.

— А что вы сказали? — спросил Накодо. — Что-то про новости?

Шелли не поняла.

— Самоубийство, — ответил я. — Утонула девушка, я решил, что это ваша дочь. Увидел репортаж по телевизору. Девчонка выглядела в точности как она. В точности. У нее даже была такая же, ну, короче, точь-в-точь как Миюки.

– Что?

Накодо допил остатки из бокала.

– Я могу отвезти ее в Орегон или еще куда-нибудь и просто бросить там.

— Не слыхал об этой утопленнице, о которой вы говорите, но уверяю вас, что Миюки цела и невредима, — сказал он. — Не в восторге снова быть дома, но уж точно не готова прыгнуть в Нихомбаси. Утонуть, какая ужасная смерть.

Но Шелли не одобрила его замысел. Кэти могла рассказать людям, что с ней произошло. Да и вообще, она уже поправлялась.

— Ужасная… — эхом отозвался я. Я не заикался про Нихомбаси.

– Не беспокойся, – отвечала Шелли мужу. – Ей скоро станет лучше.

— Когда молодежь так бездумно обрывает жизнь, у меня сердце разбивается. И все равно не могу не думать, уж не современное ли существование со всеми удобствами ведет к такой пустоте, — продолжал Накодо. — К потере цели.

Дэйв в это не верил, но, как обычно, не стал возражать жене. Тем не менее он очень тревожился о том, что может произойти.

— К потере цели…

Все, что он делал в жизни, – это следовал приказам Шелли и волновался о последствиях.

— Нынешняя молодежь такая апатичная, вечно такая депрессивная. На них не угодишь. Вы для молодежи пишете, может, вы мне скажете — откуда это отчуждение?



— Это как с прыщами, — рассеянно ответил я. — Почти все ими мучаются. У кого-то все проходит, у кого-то остаются шрамы, а некоторые, ну, никак не могут от них отделаться. У других до конца жизни время от временя прыщи вскакивают, и люди учатся с этим жить.

Если говорить о проявлениях гнева, то Шелли вела себя как чертик из коробочки. Могла спать мертвецким сном, а потом внезапно проснуться и с криками наброситься на девочек или на Шейна. Вела себя как маньяк из кинофильма. Вскипала с нуля до ста градусов, от спокойствия до бешенства, за каких-то пять секунд.

— Прыщи? Что-то я не понял.

Годы спустя ее дочери говорили, что, хотя на планете не было человека более ленивого, чем их мать – она могла весь день проваляться на диване, пялясь в телевизор или в книгу, – если что-то пробуждало ее от апатии, то она становилась похожей на кошку, увидевшую на полу мышь.

Я пожал плечами. Я и сам толком не понимал. Мысли крутились в голове, как в центрифуге, в надежде отделить то, что я знал, от того, что мне только казалось, будто я знаю. Накодо погремел кубиками льда в бокале.

Но в тот день ей на глаза попалась не мышь.