К концу трапезы все переходят на шампанское. Разговор за столом вертится вокруг мехов и драгоценностей. От Фаберже он перекинулся к бриллиантам графини Бетси Шуваловой, которая поразила всех обилием камней на последнем бенефисе кордебалета. От Бетси Шуваловой перешли к бенефису, потом обсудили наряды и драгоценности остальных знатных зрительниц — знакомых и незнакомых Манусу.

— Можно позвать к телефону мистера Вольрафа? — спросил на другом конце Гомикава.

Игнатий Порфирьевич, профан в балетном и ювелирном искусствах, в разговоре участия не принимал, боясь ляпнуть что-нибудь несообразное. Его обуревали иные заботы.

— Его нет. Он уже ушел домой, — спокойно ответил «Эдстрем».

«Когда же завести разговор о заказе на снаряды моему Коломенскому заводу?.. — раздумывал Манус. — А может быть, лучше пока вовсе не заводить? Наверное, надо сначала хорошенько проиграться великому князю и Кшесинской!..»

И в этот момент Рамон поднял пистолет. Раздалось два громких выстрела. И истошный женский крик. «Анна» упала на пол. Оператор продолжал снимать. В лабораторию ворвался «Эдстрем». Через несколько секунд здесь были Деверсон, Асенов и Перес.

Наконец ужин заканчивается и гости переходят в малую гостиную, где все уже готово для покера.

— Отдайте ваш пистолет, — потребовал у «Эдстрема» Деверсон. Оператор закончил снимать.

За первым столом — Кшесинская, великий князь Сергей Михайлович, великий князь Андрей, Рагузо-Сущевский и Манус. Мэри не играет, она лишь сочувствует своему супругу и одновременно строит глазки князю Андрею. Манус очень любит покер за то, что в нем можно проиграть именно тому, кому хочешь, не возбуждая неудовольствия партнеров и не показывая окружающим, что делаешь это намеренно. Во всякой другой карточной игре такое сразу же становится ясным опытному игроку.

— Все? — спросил он подняв камеру, — закончили съемки?

— Да, спасибо. Пять — восемь секунд. — разочарованно сказал Рамон, — куда делся этот чертов убийца?

Манусу в этот вечер везет, ему приходится изворачиваться и блеффировать тем больше, что карта не идет к великому князю Сергею. Игнатий Порфирьевич покупает на что попало, когда собирается играть князь Сергей или Матильда, но с большими ухищрениями ему удается проиграть всего тысяч девяносто.

— Если бы мы знали, — вздохнул Деверсон.

— А всё было так, как в прошлый раз? — внезапно с сомнением спросил Эскобар, — вспомните. Все до мелочей. Каждую деталь. Значит, вы сидели, зашел Антонио и раздался крик.

Прежде чем купить новые перламутровые фишки — в этом доме неприлично играть прямо на деньги, — Манус прикидывает, сколько и кому он уже «передал» денег: князю Сергею — тысяч пятьдесят, тысяч тридцать — Кшесинской, тысяч десять — князю Андрею, а остальные — Рагузо-Сущевскому. Игнатия Порфирьевича безумно раздражает проигрыш этому польскому пану, явному конкуренту, жаждущему прибрать к рукам те заказы, которые мог бы получить для своих заводов Манус. Он еще пару раз блеффирует против Матильды и доводит свой проигрыш до ста тысяч.

— Да, — подтвердил Деверсон, — почти сразу. Мы все трое так и вздрогнули.

— Может быть, вы хотите поговорить с охранниками? — спросил вошедший в комнату Оруэлл. За ним вошла миссис Бэнвилл.

Самоуверенный Рагуза попыхивает египетской папироской и поблескивает глазами на свою жену, прощая ей кокетство с великим князем Андреем. Благодушествуя, он делает знак лакею подать шампанское, и тут Манусу приходят два короля. Думая, что князь Сергей пойдет после него, Манус сбрасывает своих двух королей и остается с тремя случайными пиковыми картами. Но князь Андрей и Кшесинская пасуют, и Манус прикупает две карты. Они оказываются тоже пиками. У Игнатия Порфирьевича теперь на руках одна из высших комбинаций в покере — «стрэт флэш».

— Нет. Потом, — отмахнулся Рамон, — а что дальше?

Игнатий даже чертыхается про себя с досады, что надо идти против князя Сергея с такой картой. Он решает уже бросить их, как великий князь сам пасует. Манус остается с блестящей комбинацией против Рагузо-Сущевского. Радостный фейерверк загорается теперь у него в мозгу.

— Не понял, — Деверсон посмотрел на Эскобара, — что дальше?

«Я тебе покажу сейчас, как хватать чужие подряды на шрапнель и ручные гранаты! — злорадно думает Игнатий Порфирьевич. — Ты у меня сейчас попрыгаешь, пся крев! Хоть ты сюда и раньше втерся, чем я, но я тебе сейчас задам перцу!»

— Раздался крик. Вы сразу вскочили. И раздались выстрелы. Так?

Рагуза, не зная карт Мануса, но видя, что он постоянно блеффирует, заранее торжествует победу, имея на руках довольно высокую комбинацию карт. У него три туза и две двойки.

— Так, — подтвердил Деверсон.

— И вы прибежали сюда, все трое. Правильно?

Оба стараются изо всех сил скрыть торжество, не выдать кипящих в душе страстей.

— Да, вернее, мы чуть опередили Переса.

Рагуза кладет в старинное золотое блюдо, изображающее банк, горсть перламутровых фишек и доводит ставку до двадцати тысяч. Манус немедленно удваивает до сорока. Польский аристократ, желая побольнее наказать выскочку-купца, удваивает до восьмидесяти тысяч рублей и вопросительно смотрит на Мануса. С еле скрытым злорадством Игнатий Порфирьевич добавляет до ста и откидывается, как бы в панике, на своем кресле. К их столику собираются все играющие на других столах, ожидая, что же будет.

— Давайте с самого начала. Все снова, — предложил Рамон, — раздался крик. Вы вскочили. Что потом?

— Мы не вскочили, — подал голос Асенов, — мы сначала прислушались.

Коробочка с перламутровыми фишками пуста. Матильда достает из ящика секретера кости черного перламутра, которые идут здесь обычно по двадцать тысяч, когда случается такая игра, как сегодня. Без слов она дает игрокам по пять костей. В гробовом молчании, чтобы неосторожным словом не испортить игру, Рагуза и Манус ставят еще по две кости и вопросительно смотрят друг на друга. Ни один не хочет сдаваться.

— Мой интерес — мое личное дело. Вы помните, как его звали?

— Хорошо, — почему-то обрадовался Рамон, — дальше, что дальше? Только припоминайте каждую деталь.

— Нет… Постойте… дайте мне минутку… — Он закрыл глаза, явно стараясь сосредоточиться. — Кажется… Спенсер… Спайсер… что-то в этом роде. — Уинстон открыл глаза.

Рагуза кладет оставшиеся три кости и доводит банк до двухсот сорока тысяч рублей. Он весь дрожит от азарта. Манус тоже кладет свои три костяшки по двадцать тысяч и невинными, словно у младенца, глазами смотрит на Рагузу..

— У него была борода?

— Раздались два выстрела и еще один крик, — сказал Чарльз.

Даже видавший виды лакей с подносом шампанского от любопытства приближается к столику, окруженному гостями. На блюде — триста тысяч рублей. Это стоимость имения, которое недавно купил в Ярославской губернии для Матильды великий князь Сергей Михайлович.

— Да… большая борода. И он ходил в шляпе.

Рагуза просит открыть карты. Когда Манус переворачивает свои вниз рубашкой, вся гостиная ахает.

— Крик раздался после выстрела? — быстро спросил Рамон.

— В треуголке?

Кивок головы всевидящей, хозяйки, и для охлаждения страстей вносят мороженое, петифуры, замороженные конфеты и фрукты. Бедный Рагуза умеряет свою досаду тремя бокалами шампанского и делает вид, что ничего особенного не произошло.

— Нет, — неуверенно сказал Деверсон, — скорее до.

— Нет… Такая… с широкими полями, от солнца. Как у фермера или путешественника. И еще… одевался он тоже по-сельски.

Воодушевленные выигрышем Мануса, игроки вновь рассаживаются вокруг столов, покер продолжается. К пятому часу утра Манусу удается-таки проиграть великому князю Сергею и Кшесинской еще полторы сотни тысяч — из тех, что он возвратил себе блестящей победой над Рагузой. Небрежно играя и уже не считая в уме тысячи, Манус мысленно философствует, раскладывая сегодняшний вечер по полочкам.

Эскобар моментально уловил некоторую растерянность в голосе.

— Вы его водили по Фаунт-Роялу. Как по-вашему, сколько времени вы с ним провели?

«Попробовал бы я предложить великому князю и Матильде, — иронизирует в мыслях Манус, — взятку в двести тысяч рублей, хоть бы и в самой изящной форме! Меня бы с позором выкинули из этого дома и никогда не пустили бы на порог! А теперь… я спокойно открою бумажник, поднимаясь от стола, и на виду у всех отсчитаю новенькие пятисотрублевые билеты и подам их Матильде! А завтра столь же открыто приду в интендантство заключать контракт на поставки снарядов!.. Разумеется, теперь моя очередь приглашать к столу какого-нибудь там титулярного советничишку или другую чиновную душу, чтобы не отказала она мне накинуть пару миллиончиков на стоимость шрапнелей ввиду подорожания легированных сталей, например?.. И приглашу я его в свой кабинет ресторана «Медведь», и начнется все сначала: икорка, балыки, грибочки в сметане на закуску и так далее, и тому подобное…»

Уинстон пожал плечами:

— Точнее, точнее. Деверсон. Как это было? Каждую деталь припоминаете.

— Кажется, почти всю вторую половину дня.

Психогастрономические мысли Мануса лениво текли в такт ленивой игре. Начинался шестой час утра. На Каменноостровском проспекте затренькали первые трамваи. Азарт игры стихал, гостям для освежения подали снова турецкий кофе, чай и шампанское.

— И не помните его внешности?

— Раздался крик, — вспоминал Деверсон, — мы ещё сидели. Потом выстрел, правильно выстрел, еще один крик и выстрел. Почти сразу. И все. Вот тогда мы и побежали.

— Борода и шляпа, — сказал Уинстон. — Все, что я могу вспомнить.

Игнатий Порфирьевич решил, что настала пора откланяться. Общество уже разделилось на маленькие кружки в согласии с интересами дам и господ. Манус неуверенно приблизился к группе, где раздавался смех Кшесинской. Матильда по его виду поняла, что банкир пришел поцеловать ей руку на прощание. Она оцепила его ненавязчивость.

— Вероятно, это все, что вам полагалось помнить.

— Значит, был сначала крик о помощи? Потом два выстрела. И в перерывах между ними еще один крик. Правильно? — спросил Рамон.

— Милый Игнатий Порфирьевич! — прощебетала прима-балерина гостю. — Заходите запросто, теперь вы знаете сюда дорогу!.. А в пятницу — прошу на обед!..

Уинстон глянул вопросительно:



— Кажется, да, — неуверенно ответил Деверсон.

— Кажется, или точно? — Рамон испытывающе смотрел на Деверсона, который был значительно старше его.

— К чему относятся эти слова?

За несколько месяцев, что Настя работала в лазарете Финляндского полка, она стала опытной сестрой милосердия. Госпиталь до войны был сравнительно небольшой, всего на триста кроватей. Когда же с фронта стали прибывать не только переполненные санитарные поезда, но и теплушки с ранеными, лазарет увеличили. Кровати для раненых стали ставить даже в коридорах.

— Кажется, да, — снова нерешительно сказал Деверсон.

Перевязки, обмывание, измерение температуры, кормление тяжелораненых, ночные дежурства — все Анастасия делала с искренним участием. Но ее никогда не покидали мысли: где сейчас ее Алексей? Здоров ли? Жив ли?

— Они относятся к манипуляциям памятью, — ответил Мэтью. — К тому, в чем моя лиса очень здорово разбирается.

— Нет, — решительно вмешался в разговор Перес, — был только один крик. И два выстрела.

Настя упорно ждала Соколова. Она ждала его каждый день. Если была дома, она все время прислушивалась — не раздадутся ли на лестничной площадке знакомые шаги, не звякнет ли колокольчик? Чтобы не пропустить первое мгновение возвращения Соколова домой, Настя не стала жить у родителей, а вместе с Марией Алексеевной, тетушкой Алексея, коротала свободные дни в большой и полупустой квартире на Знаменской улице.

— Если в ваших словах есть смысл, я не в силах его уловить.

— Нет, нет, — на этот раз вмешался и Асенов, — было два крика. Точно. Два. Сначала крик, как будто о помощи. Потом выстрел, крик и снова выстрел.

— Думаю, у меня достаточно информации. Спасибо, что уделили мне время.

В госпиталь приходилось ездить через весь город. И всякий раз Настя видела, как война меняет облик Петрограда, как на челе столицы возникают морщины и серость, скрытая боль и усталость. Появилось на улицах, и особенно на Невском, множество людей в серых шинелях. Это солдаты запасных полков, расквартированных в Питере, выздоравливающие раненые… На их лицах, особенно солдатских, не всегда можно было заметить благостное изумление перед величием столицы. Иногда из глаз били в толпу заряды злости и ненависти к сытой, гладкой публике, с предупредительностью уступавшей дорогу серым героям.

— Значит, после первого выстрела был еще один крик?

— Да, — решительно подтвердил Виктор — был. Точно был. У меня хорошая слуховая память. Я в детстве семь лет на скрипке играл.

Мэтью двинулся к двери, и Уинстон встал.

Небывало росли цены, и куда-то исчезли товары. Беднее день ото дня становились витрины магазинов на Невском и просто опустели на других проспектах. Извозчиков стало значительно меньше — лучшие лошади были реквизированы в кавалерию. Зато появились десятки фыркающих газолином четырехколесных металлических чудовищ. Кое-где в витринах и окнах были выставлены увитые трехцветными лентами портреты верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, гордо и бесстрастно взиравшего на мир.

— Какое это имеет отношение к убийце? Был или не был? — недовольно сказал Оруэлл, — куда делся убийца? Вот что главное.

— Послушайте! — заговорил он с ноткой настоятельности. — Если бы вы были на моем месте… что бы вы сделали? Остались бы здесь и ждали конца или перебрались в Чарльз-Таун, пытаясь спасти свое будущее, насколько возможно?

— Конечно, конечно — согласился Рамон и, словно внезапно потеряв интерес к расследованию, отвернувшись предложил, — на сегодня закончим. Завтра я прошу всех быть здесь в два часа дня. Мистер Оруэлл, проследите, пожалуйста, чтобы нам не мешали.

Женщины, даже богатые, оделись в темное, на улице стало меньше мехов и показной роскоши. Афиши синематографов призывали посмотреть ленты с театра военных действий.

— А я успею на самолет? — спросил Виктор, — американские власти настаивали на моем отъезде.

— Трудный вопрос, — сказал Мэтью после краткого размышления. — Я бы согласился, что настоящее ваше опасно, и, поскольку у вас к Бидвеллу ни любви, ни верности, вы можете попытать счастья в другом месте. Однако… какой бы собакой вы ни считали Бидвелла, ваши хозяева в Чарльз-Тауне, вероятно, псы той же породы. Вы сами это могли понять по той жадности, с которой они сожрали вашу душу. Так что… бросьте монету — и удачи вам.

Гнетущая усталость от войны стала ощущаться повсюду. Она была особенно заметна на рабочих окраинах, куда Насте иногда приходилось ездить по поручениям Василия, впрочем ставших довольно редкими. Военная дисциплина и заряд шовинизма, полученный солдатами с началом войны, еще делали свое дело, и открытых выступлений пока не отмечалось. Но в солдатских разговорах между собой стали проскальзывать ноты недовольства, обида за то, что у армии не оказалось достаточного количества боевых припасов и оружия, наивное недоумение глупостью царских генералов. Ощущалось болезненное беспокойство за жен и стариков, оставшихся в деревне, где голод и нищета доводили до крайности.

— Успеете, Вам продлят визу еще на сутки, — успокоил его Рамон, — только с одним условием. Вы никуда не уходите с этого этажа. Все время вы будете здесь. Остальных тоже прошу никуда не отлучаться.

Мэтью повернулся спиной и оставил одинокого и заброшенного Эдуарда Уинстона посреди устроенного им самим хаоса.

— Все трое будут жить здесь. Всего одни сутки. Думаю, вы потерпите. С руководством Комитета я уже договорился.

По вечерам ходячие раненые собирались в вестибюле на первом этаже, играли в шашки, карты, вели долгие-предолгие разговоры о войне, о родине, о семьях. Столик дежурной сестры милосердия первого этажа стоял неподалеку от деревянных лавок подле печи, где велись особенно задушевные беседы.

— Мы не будем возражать, — подтвердил Оруэлл, — хотя это не в наших правилах.

Долгими вечерами, когда госпиталь постепенно затихал, с лавок доносились до Насти трогательные и страшные истории, которые накрепко запечатлевались в ее памяти.

— Очень хорошо. Думаю, тогда все будет в порядке. Гомикава может остаться здесь для охраны — предложил Рамон, — сегодня он мне не нужен. Кстати, как мои запросы, я получу на них ответы завтра утром? — спросил он, обращаясь к Оруэллу.

— Разумеется. Мы запросили информацию Интерпола.

— Чуть вернусь, долго дома не заживусь, — говорил своему соседу, чернявому мужику с забинтованными руками, одноногий калека, — на каторгу живо угожу… Женка пишет, что купец наш до того обижает, просто жить невмоготу. Я так теперича думаю: мы за себя не заступники были, с нами, бывало, что хоть, то и делай. А теперь нас германец да ротный повыучили… Я каждый день под смертью хожу, да чтобы моей бабе для детей крупы не дали, да на грех… Нет, я так решил: вернусь и нож Онуфрию в брюхо…

— Прекрасно. Итак, господа, до завтра. Миссис Бэнвилл, вы проводите меня? — спросил он улыбаясь.

— Воистину так, милок, — поддакнул тихий голос. — Вот я давеча в жирнальчике усмотрел картинку с подписью: «Козьма Минин нашего времени». На ей чисто наш Прокоп-лабазник на мешках стоит и надрывается — грит, почему я должон цену сбавить, грит, а не вы заложить жен и детей!.. Хе-хе…

Глава 4

Эскобар вышел в коридор, галантно пропустил вперед миссис Бэнвилл. Подойдя к дежурному, они отдали ему свои карточки, получили удостоверения, прошли мимо второго дежурного, показали ему свои удостоверения и, спустившись на лифте, вышли на улицу.

— Поймаем такси, — предложила Кэтрин Бэнвилл.

Все еще мрачно размышляя о предательстве Уинстона, Мэтью поднимался по лестнице взглянуть на магистрата, когда чуть не столкнулся с миссис Неттльз, которая спускалась с подносом, где стояла миска каши.

Настя сидела неподвижно и боялась пошевелиться, чтобы ненароком не спугнуть солдат. Она вспомнила слова Василия о том, что крестьяне в серых шинелях стали умнеть, они устали от войны и рабочим-пропагандистам теперь гораздо легче работать в запасных полках, расквартированных в Петрограде.

— Только второе или третье, — засмеялся Рамон.

— Как он? — спросил Мэтью.

С другой стороны улицы за ними уже следили две пары внимательных глаз.

Солдаты помолчали, повздыхали, потом второй голос снова начал:

— Не очень, — ответила она, понизив голос. — Ему даже эту кашицу глотать трудновато.

IV

Мэтью мрачно кивнул.

— А я, Сидор, и не знаю, чаво опосля войны делать буду, ежели господь подаст пожить… Так я от всего отпал, что и сказать не могу. Здеся ты ровно ребенок малый: что велят, то и делай. И думать ничего не приказано, думкой-то здеся ничего не сделаешь… Чистая машина: что я — то и Илья, что Евсей — то и все…

— Что-то я сомневаюсь, чтобы ему была польза от этих кровопусканий.

В эту последнюю ночь он спал особенно плохо. Часто просыпался и с тревогой смотрел на телефон, словно ожидал, когда наконец раздастся телефонный звонок. Телефон зазвонил неожиданно в пятом часу утра.

— А я видала, как они творят чудеса. Отравленную кровь надо выпускать.

— Мистер Эскобар?

— Ты, Никола, дурак, хоша ж грамотный! — спокойно и веско произнес тот, кого назвали Сидором. — Задаром нас, что ли, палить из винтовки научили? Утомились мы на барских работах… Когда и по заповеди верили, что за труды много грехов простится… А теперя? У тебя на хозяйство разор, а Тит Титыч ваш второй али третий лабаз построил… Землица-то без мужика скудеет! А на хрен энтот Царьград — до него, чай, и в сапогах не дойдешь, истреплешь! Вот и рассуди — куда нам прямее дорога: в окоп от германского «чемодана» прятаться али в деревне своей порядок навесть…

— Надеюсь, вы правы. Но не уверен, что такая кровопотеря не подстегивает его болезнь.

— Да, это я, — подтвердил Рамон, моментально поднявший трубку.

— Ты говори, брат, да не заговаривайся! — отозвался второй. — Куды ты клонишь, мать твою… В дезертиры наводишь, что ли?..

Он стал обходить миссис Неттльз, что было опасным маневром из-за ее внушительных размеров и отсутствия на лестнице перил.

— Мы нашли фотографию. На ней сняты интересующие вас субъекты. Фотография уже отправлена в ваш Комитет.

— Куды тебе с твоим Егорием! — поддразнил его Сидор. — Одно скажу: думаю я, что скоро дело сменится. Мы с покорностью идем, покуда греха боимся. А грехи разрешим — и другие нам пути найдутся…

— Одну минутку, сэр! — сказала вдруг она. — К вам посетитель.

— Значит, все проверили? — спросил Рамон.

Насте надо было идти давать лекарство в палату тяжелораненым, она скрипнула стулом, и голос мгновенно замолк. Солдаты притихли. Когда она ушла, Сидор успокоил собеседников:

— Конечно. Они были давно знакомы. До свиданья, — говоривший повесил трубку на другом конце провода. Раздались частые гудки.

— Посетитель? Кто?

— Не бойсь, братцы! Анастасия Петровна барынька не злая, у нее душа за солдата болит, самым тяжелым раненым завсегда помочь готова.

Рамон осторожно положил трубку и перевел дыхание. Теперь все вставало на свои места. Кажется, наконец, он нашел причины этого «невероятного убийства». Ему вдруг послышались шаги у дверей его номера. Он насторожился. В американских гостиницах повсюду висят плакаты, призывающие гостей быть особенно бдительными. Не ездить в лифтах с незнакомыми людьми, не открывать дверей в ночные и вечерние часы, не оставлять в номерах деньги и драгоценности. А проходивший уже сколько раз мимо его номера незнакомец явно не торопился уходить.

— Ребенок, — ответила она. — Вайолет Адамс. Она ждет вас в библиотеке.

Настя вернулась через четверть часа, раненые уже разошлись по палатам. В госпитале было тихо-тихо. Настя раздумывала над тем, что говорили солдаты. Она слышала в госпитале и другие разговоры. Напрашивался единственный вывод: народ, «серые герои», как их называли, устали от войны, от кровопролития. «Массы крестьян, — говорил Василий, — одетые в солдатские шинели, получили теперь представление об организации, научились стрелять и колоть штыками, озлились на мучения своих родных в тылу и свои собственные на фронте больше, чем на неприятеля. О немцах и австрийцах солдаты говорят без всякой ненависти, понимая, что те, как и они, — тоже подневольные люди, обязанные выполнять команды своих офицеров».

Рамон соскользнул с кровати и, сделав два осторожных шага, достал из кармана пиджака тяжелый «Кольт». Осторожно надел глушитель. И вдруг…

— Вот как?

«Зерна революции и интернационализма всех трудящихся начинают прорастать», — припомнилась ей фраза Василия. Она сама это видела.

Словно что-то вспомнив, он отвинтил глушитель, внимательно посмотрел на него, снова завинтил. Так, так. Глушитель. Он ещё раз внимательно посмотрел на свой пистолет. Если Асенов не ошибся… От волнения у него зачесались руки. Он снова услышал крадущиеся шаги незнакомца за дверью. Это ему нравилось все меньше и меньше. Нужно дать понять этому типу, что он не спит. Он переложил пистолет в левую руку и правой толкнул стул, стоявший рядом с кроватью. Стул упал почти неслышно, но за дверью, очевидно, услышали и этот шум. Шаги быстро стали удаляться.

Мэтью тут же спустился обратно и пошел в библиотеку. Его внезапное появление испугало девочку, которая стояла возле открытого окна, изучая шахматного слона, взятого с доски. Она вздрогнула и попятилась, как загнанная в угол лань.

Наутро по свежевыпавшему снегу и под ярким по-весеннему небом Настя спешила домой. Ее ждало новое известие о муже. Сухопаров сообщил, что Алексей бежал из тюрьмы и сейчас его укрывают в Богемии верные люди.

Рамон еще раз перевел дыхание и посмотрел на часы. Почти пять часов утра. Скоро нужно будет вставать, бриться, одеваться. Он все равно сегодня уже не заснет.

— Прости, — сказал Мэтью успокаивающим тоном. Он протянул открытую ладонь в знак отсутствия угрозы, другой рукой держа свернутый приговор. — Мне следовало объявить о своем приходе.

Незнакомец не думал уходить, так как его крадущиеся шаги слышались в коридоре до семи часов утра, пока наконец не застучали щетки уборщиц. Только тогда незнакомец исчез. А может быть, это был просто маявшийся от бессонницы сосед из соседнего номера. Рамон так и не смог это узнать.

Царское Село, март 1915 года

Из отеля он вышел в восьмом часу утра. Убедившись, что в ожидавшем напротив автомобиле сидят представители ООН, он сделал несколько шагов по перекрестку, когда за спиной раздался бьющий по нервам скрип тормозов. Почти инстинктивно — сказалась многолетняя тренировка — он упал на землю. Раздалось несколько выстрелов. Перекатываясь по асфальту, он вдруг с ужасом подумал, что не может даже стрелять, опасаясь привлечь внимание полиции.

Она только таращилась на него, напрягшись, будто готовая броситься к двери или выпрыгнуть в окно. На этот раз она не была прилизана, как к выступлению в суде. Светло-каштановые волосы свободно лежали на плечах и явно просили мытья, клетчатый красно-коричневый наряд был в заплатах, а ботинки почти сносились.

По случаю войны пасхальный праздник в Петрограде был упрощен. Как и раньше, к слушанию пасхальной заутрени собрался к церквам весь Петроград. Как и раньше, особо торжественные службы были в Исаакиевском и Казанском соборах. Но отменена была служба в Зимнем дворце.

Прохожие, уже привыкшие к подобным сценам, попадали на улице, кто где смог. Рамон, понял, что если сейчас он не выстрелит, то следующая пуля его не минует. Он успел достать пистолет и аккуратно, почти не целясь, прострелил бампер автомобиля. Из поджидавшего напротив автомобиля уже бежали двое людей с оружием в руках. Нападавший автомобиль дал резкий ход назад и скрылся за поворотом.

— Ты меня ждала? — спросил Мэтью. Она кивнула. — Я полагаю, это не отец с матерью поручили тебе сюда прийти?

Эскобар, осторожно осмотревшись, быстро поднялся на ноги. Через минуту он был уже в автомобиле. Но пистолет он перестал сжимать только в тот момент, когда переступил наконец здание Комитета экспертов ООН по предупреждению преступности. Рамон Эскобар так и не узнал, что спустя две недели трупы обоих нападавших были выловлены в Ист-Ривере.

Царская семья благолепно отстояла особый молебен о даровании победы российскому воинству в златоглавой церкви Воскресения Христова, что при Екатерининском дворце Царского Села. Присутствовали только близкие семье люди: граф Фредерикс с супругой, генерал Мосолов и дворцовый комендант Воейков с женами. Из великих князей не пригласили никого — трещина в доме Романовых, возникшая из-за критического отношения к Аликс вдовствующей императрицы Марии Федоровны, тлеющего и всеми улавливаемого конфликта между царем и главнокомандующим и их женами, становилась все шире и глубже.

— Нет, сэр, — ответила она. — Они послали меня за водой.

V

Изрядно разговевшись, Николай увлек в дальний угол начальника канцелярии министерства двора и о чем-то милостиво беседовал с ним. Генерал был одним из самых доверенных лиц и не однажды доказывал, что достоин такой великой чести. Кроме других достоинств он умел глухо молчать о делах монарха, но при этом собирать массу всяких полезных или интересных слухов, сплетен, разговоров в обществе и тактично докладывать их Николаю Александровичу.

Мэтью посмотрел вниз и увидел на полу два пустых ведра.

В большой просторной комнате сидели несколько человек. У стола, тихо переговариваясь, сидели Заместитель Генерального Директора и мистер Оруэлл. В углу миссис Бэнвилл медленно переворачивала страницы какого-то журнала, тщетно пытаясь скрыть свое волнение. Сидевший рядом с ней представитель ЦРУ все время смотрел на часы. Наконец дверь открылась и в комнату вошел Рамон Эскобар. Только, что он закончил свой доклад Генеральному Директору Комитета и теперь готов был ответить на все вопросы.

Усадив генерала рядом с собой на широкий диван, Николай предложил ему турецкую папироску. Оба с удовольствием закурили.

— Понимаю. Но ты решила сперва зайти сюда?

— Мистер Эскобар, — раздался дрогнувший от волнения голос Оруэлла, — вы утверждаете, что мы можем освободить мистера Эдстрема, так как вы нашли настоящего убийцу. Я не имею права не верить вам, но надеюсь, что представленные вами доказательства будут убедительными, иначе… — Оруэлл выдержал паузу, — мистер Эдстрем останется в тюрьме.

— Александр Александрович! — обратился государь к генералу. — Я бы хотел вас просить совершенно конфиденциально об одной услуге…

— Да, я утверждаю, что мистер Эдстрем невиновен и не имеет никакого отношения к этому убийству.

— Да, сэр.

Мосолов изобразил на лице величайшее внимание.

— Мистер Эскобар, — вмешалась Кэтрин Бэнвилл, надеюсь, что вы действительно нашли убийцу, хотя это против всякой логики.

— По какой причине?

— Дело, видите ли… касается… э… — царем овладела его всегдашняя робость, хотя он разговаривал на этот раз лишь с одним, к тому же близким по духу человеком. Однако важность темы сковала его уста и мысли, — предложений о сепаратном мире с Германией, которые сообщила в письме фрейлина Васильчикова… Как вы относитесь к этой идее?

— Напротив, — весело сказал Рамон, — все согласно логике. Дело в том, что ваши следователи начали искать убийцу традиционным способом, то есть, пытаясь выяснить, кто именно мог стрелять. Кроме Эдстрема действительно некому. Остальные трое сидели вместе, а охранники находились довольно далеко от места происшествия. К тому-же они и видели друг друга. Ваши следователи проверили версию появления и исчезновения таинственного убийцы. Но и эта версия ни к чему не привела. Я ее сразу отбросил, так как хорошо знал, что на этаж пробраться незамеченным никто не мог. А уйти за несколько секунд, пока Эдстрем вбежал в комнату, тоже. Значит, нужно было предположить, что Эдстрем говорит правду. Частично это подтвердил и Виктор Асенов, успевший поговорить. с фотографом Дренковичем до его смерти. Видо Дренкович слышав, как во время разговора с ним раздались эти выстрелы. У Эдстрема было железное алиби в таком случае. Но кому-то очень мешал этот фотограф, и его убрали. Ваши следователи решили, что это случайность. Я решил иначе. Кстати, до сих пор не найден автомобиль, сбивший Дренковича, и водитель этой машины. Затем я узнаю, что убит Вальтер Вольраф. Он умер не от сердечного приступа, а от лекарства, введенного ему Эриком Пенбертоном, кстати, закончившим жизнь самоубийством. И странная деталь: именно в момент смерти Вольрафа у Пенбертона исчез внук, а затем нашелся. И наконец, нападение на машину с документами. Согласитесь, любой человек сразу догадается, что здесь действовала организация, убравшая Вольрафа, Дренковича и Фрост.

Вайолет аккуратно поставила шахматную фигурку на место.

— Ваше величество, если цели России — проливы и Галиция — будут достигнуты без кровопролития, то имеет полный смысл начать переговоры! — твердо высказался генерал. — Политике противопоказана рыцарственность и жертвенность, ваше величество! Интересы России для всех ваших подданных должны быть выше выгоды французов или англичан… — с жаром закончил свою речь Мосолов.

— Конечно, кто-нибудь из мафии. Вольраф последнее время вел дела, связанные с поставкой наркотиков, — разочарованно произнес Оруэлл, — это и мы знали.

— Что это такое, сэр? Игрушки?

— Да, но тогда нужно было искать связи Эдстрема с мафией. Доказывать эти связи, обосновать их. Ведь Карл кабинетный ученый. Он эксперт по вопросам баллистики.

— Вы правы, генерал! Мы должны печься о выгоде и прославлении России, о приращении ее могущества и территории… — раздумчиво сказал Николай. — По-видимому, нам все-таки следует поинтересоваться у Вильгельма, насколько серьезно он готов к замирению и компенсации России за выход из войны… Мне нужно доверенное лицо, которое можно было бы послать в Берлин прощупать намерения германцев! Есть ли у вас на примете такой человек, которому можно было бы доверить эту великую тайну? Достаточно близкий к вам и заинтересованный в ее сохранении? Разумеется, это должен быть дворянин, которого могут принять в высоких германских кругах… Может быть, даже германским императором… И способный достойно представить Россию…

Он просто никогда не был связан с оперативной работой, а тем более не мог быть человеком мафии.

— Это называется «шахматы». Эти фигурки по-разному ходят по доске.

Выражение лица Мосолова показало, что ему что-то пришло на ум, но царь решил высказать еще одно условие.

— Это еще как сказать, — недовольно заметил Оруэлл.

— А-а! — На девочку это произвело впечатление. — Как камешки, только в них на земле играют.

— Конечно, это еще не доказательство. Я внимательно изучил протоколы допросов. И в одном из них что-то промелькнуло. Но я решил проверить до конца. Помните записку, написанную Анной Фрост, «Увидимся в восемь часов у кинотеатра»? Миссис Бэнвилл была удивлена, когда я предложил ей пройти туда и купил карту Нью-Йорка. Дело в том, что Эдстрем и Анна Фрост живут совсем в другой стороне. Разве не логично, чтобы они встретились, поближе к их домам, а не в этом районе. Я стал проверять и выяснил, что на соседней улице живет… Антонио Перес.

— Искомое лицо не должно знать, что идея его поездки исходит от меня и, разумеется, не иметь ничего общего с господином Сазоновым и представителями союзников в Петрограде…

— Ну и что? — миссис Бэнвилл смотрела на него уже с большим интересом.

— Да, я думаю.

— Я еще раз перечитал протокол допросов. Вот послушайте, что отвечает Перес, когда его спрашивают насчет убийства.

— Да, ваше величество! — немедленно ответил генерал. — Осмелюсь предложить кандидатуру молодого князя Думбадзе…

— Красивые, — сказала девочка. — Их мистер Бидвелл сам вырезал?

Следователь задает вопрос — «Мог кто-нибудь пробраться незамеченным на ваш этаж и убить Анну Фрост, а затем так же незаметно скрыться?», а Перес отвечает: «Это полностью исключено». Вот почему я так удивлен, что кроме Эдстрема по существу никто не мог совершить этого преступления, хотя на протяжении всего допроса Перес отрицает вину Карла Эдстрема. Я беседовал с Асеновым и он рассказал мне о визите Антонио Переса к жене Эдстрема, — Хальде Эдстрем. Все стало на свои места. Перес мог незаметно положить записку в одну из книг, где ее обнаружили во время повторного обыска квартиры.

— Это не родственник ли градоначальника города Ялты, генерал-майора свиты князя Думбадзе? — перебил его государь.

— Сомневаюсь.

— Предположим, что Перес действительно сделал все это. Но какой смысл? Кроме того, он все равно не может быть убийцей, — Оруэлл пожал плечами, — нужно было допросить Переса еще раз.

— Его родной племянник, ваше величество… — ответил Мосолов.

Рамон Эскобар улыбнулся.

— Характеризуйте мне его поподробнее, Александр Александрович! — приготовился слушать Николай.

Она продолжала смотреть на доску. Снова появилось подергивание верхней губы.

— Ваше величество, Василий Давидович Думбадзе учился в Германии и в 1906 году вернулся в Петербург с дипломом инженера.

— Сегодня ночью, — сказала она, — ко мне в кровать залезла крыса.

— Я решил проверить все дела Антонио Переса и обнаружил интересную закономерность. С тех пор, как он попал в штат отдела по борьбе с наркоманией, в работе отдела стали происходить досадные сбои. Я попросил Интерпол проверить поведение Переса в Боливии, и выяснилось, что его подозревали в причастности к махинациям «кокаиновой мафии» Боливии. Но ему тогда удалось выкрутиться. А в комитет ООН он был рекомендован полковником Ромеро, тем самым офицером, который позднее был арестован за причастность к контрабанде наркотиков. Интерполу удалось прислать к нам в Комитет интересную фотографию. На ней сняты полковник Ромеро и… американский гангстер Натан Масселли. Да, да, тот самый Масселли, дело которого вели Вольраф и Фрост. Кстати, вы знаете, что Ромеро дал показания, заявив, что у него есть высокие покровители в Соединенных Штатах. И именно после этого был убит Натан Масселли. А затем убили Поля Кастеллано, Фреда Фурино и других мафиози, которые могли раскрыть связи Ромеро с некоторыми высокопоставленными чиновниками из Вашингтона.

Князь Василий весьма близок к его высокопревосходительству Владимиру Александровичу Сухомлинову, и военный министр настолько доверяет ему, что снабдил молодого князя материалами для издания своей биографии…

Мэтью не очень понимал, что можно ответить на сообщение о таком факте, и потому промолчал.

— Так эта книжка действительно принадлежит его перу? — снова поинтересовался царь.

— Мистер Эскобар, не забывайтесь, — вмешался в разговор сотрудник ЦРУ, неприязненно посмотревший на Рамона.

— Она запуталась в постели, — продолжала девочка. — И не могла выбраться, и я чувствовала, как она дергается у меня в ногах. Я тоже не могла вылезти. Мы обе хотели выбраться. Тут пришел батюшка, а я боялась, что она меня укусит, и я кричала. Батюшка ее схватил через простыню и стукнул подсвечником, и тогда матушка стала кричать, потому что всюду была кровь и простыня погибла.

— Именно он — автор… — Мосолов уверенно рисовал царю светского и делового молодого человека, располагавшего обширными связями в петербургских, берлинских и венских кругах, скромного, отзывчивого, находчивого и имевшего смелость брать на себя известный риск. Генерал умолчал лишь о том, что сам находится с ним в теснейших коммерческих отношениях и за комиссионные проводит через него многочисленные комбинации с передачей заказов на снаряды и автомобили, сукно и патроны дельцам, бессовестно вздувающим цены.

— Простите, я действительно увлекся. Теперь что касается самого убийства. Получив столько данных я, разумеется, твердо решил, что убийца Антонио Перес. Но как ему это удалось? Ведь в момент убийства он находился в комнате вместе с Деверсоном и Асеновым. Кроме того, его видели оба дежурных охранника, когда он шел по коридору. Не могли же эти люди, все четверо, лгать или ошибаться. Это действительно была неразрешимая задача до вчерашнего дня. Но во время вчерашнего разговора Асенов вдруг вспомнил, а Деверсон подтвердил, что в промежутке между выстрелами раздался крик. Я абсолютно помню, что в протоколе вскрытия прямо указано, обе раны смертельные. А это значит, что после первого выстрела у Анны Фрост не было бы сил кричать. А она закричала.

— Очень тебе сочувствую, — сказал Мэтью. — Очень травматичное событие.

Николай был весьма доволен, что судьба посылает ему как раз такого человека, на которого можно возложить деликатную миссию. Настроение царя заметно улучшилось еще и потому, что у начальника канцелярии оказался уже готовый вариант, под каким соусом направить в Берлин личного эмиссара.

— Я не понял, — Оруэлл встал с кресла, — вы хотите сказать…

— Князя можно послать в Германию, поручив ему официально роль нашего разведчика, который должен выяснить через своих старых знакомых в Берлине участие немцев в разжигании сепаратистского движения на Кавказе, ваше величество! — предложил Мосолов.

«Особенно для девочки столь чувствительной», — мог бы он добавить.

— Но это потребует участия Генерального штаба, Александр Александрович?! — высказал сомнение Николай.

— Да, в момент выстрелов Анна Фрост была мертва. Если помните, Рональд Моуэт — эксперт, дававший показания, подчеркнул, что у него вызывает недоумение тот факт, что «Магнум» причинил не совсем характерные разрывы кожи, словно дуло пистолета было обвернуто носовым платком. Носового платка конечно не было. Был глушитель необычной формы, который кстати применяют в Латинской Америке. Он изготовляется японской фирмой, производящей пистолеты типа 57. Антонио Перес, надев глушитель на «Магнум», дважды выстрелил в Анну Форет. Затем снял глушитель, положил его в карман, а оружие бросил на пол. Спокойно вышел из комнаты, включил заранее заготовленный магнитофон с выстрелами и криками и вошел в комнату к Деверсону и Асенову. Через несколько секунд сработал магнитофон. Когда Эдстрем вбежал в комнату, там действительно никого уже не было, а револьвер лежал на полу. Кстати Эдстрем дал показания, что он не дымился, а никто из нас не обратил внимание на этот самый существенный факт. Перес вошел в комнату вслед за Деверсоном и Асеновым и, выключив магнитофон, достал кассету. Конечно, на это тоже никто не обратил внимание. В комнате стояло несколько магнитофонов и Перес мог воспользоваться любым. Но склонность к техническим трюкам его погубила. Он записал женский крик, выстрел, еще один крик и снова выстрел. Понятно, что Антонио старался для зрителей, но с криками он переборщил. Вот, собственно, и вся техника этого «почти невероятного» убийства.

— Трав… как дальше, сэр?

С жаром генерал начал разубеждать царя.

В комнате наступило молчание. Потрясенный Оруэлл покачал головой, обращаясь к представителю ЦРУ.

— Травматичное. Это значит, что было страшно.

— Ваше величество! Для выдачи заграничного паспорта все равно придется обращаться в министерство иностранных дел. Оно само не решит вопроса без вхождения в Генеральный штаб. Поэтому, чтобы ограничить число лиц, сопричастных к тайне, следует сразу вступить в сношения с органом, который окончательно способен решить проблему. Нужно рекомендовать князю обратиться за выдачей паспорта для поездки хотя бы в Англию или Америку через Стокгольм…

— Наверно, нужно будет освободить мистера Эдстрема.

— Да, сэр. — Она кивнула и на этот раз взяла с доски пешку и стала ее рассматривать в солнечном свете. — Только от этого… уже под утро я стала кое-что вспоминать. Про голос того человека, который пел в доме Гамильтонов.

Николай вежливо улыбнулся. Блеск в его глазах потух, и он, слегка прикоснувшись к руке генерала, мягко сказал ему:

— Сначала мы проверим все факты, и если они подтвердятся, арестуем Антонио Переса, — возразил сотрудник ЦРУ.

— Александр Александрович! Это уже другая сторона дела… Извольте ее сами обсудить с князем и предпринять необходимые действия… Только помните главное — я не должен быть скомпрометирован контактами с Берлином!

Сердце Мэтью вдруг подскочило к горлу.

— У него дипломатический паспорт, — напомнил Оруэлл.

— Вспоминать — что?

Вена, март 1915 года

— С этим вопросом не будет проблем, — успокоил их Эскобар, — у нас имеется достаточно данных, чтобы привлечь его к уголовной ответственности и в Боливии. Интерпол срочно направил своего сотрудника для проведения расследования на месте и координации действий совместно с представителями боливийской полиции.

В отличие от петербургской в венскую оперу приходили к началу независимо от родовитости и положения. Не опоздал и полковник Гавличек. По случаю военного времени господа офицеры, в том числе и ротмистр Дауэрлинг, были в полевой форме. Только дамы, блиставшие в партере и ложах, демонстративно игнорировали суровость времен и сверкали драгоценными каменьями, золотом, источали довоенные ароматы парижских духов.

— Чей это был голос. — Она поставила пешку и подняла глаза на Мэтью: — Все как в тумане… и когда я про это думаю, у меня голова болит и страшно делается, но… я вспомнила, что он пел.

Молчавший до сих пор заместитель Генерального Директора встал и подойдя к Рамону протянул ему руку:

Когда из оркестровой ямы возникли и полились в вал чудесные звуки увертюры к моцартовскому «Дон-Жуану», а внимание всего зала переключилось от созерцания знакомых и незнакомых красавиц к сцене, где занавес обещал вот-вот открыть волшебный мир, рука Соколова словно невзначай легла на руку полковника Гавличека. Они обменялись рукопожатием. В антракте офицеры вели себя так, словно только что познакомились. Они не обсуждали ничего, кроме дивной музыки Моцарта.

Она набрала воздуху в грудь и запела тихо, приятным и чистым голосом:

— Вы блестяще справились со своей задачей. Благодарю вас, мистер Эскобар. Мне тем более приятно, что это я рекомендовал вашу кандидатуру на данное расследование. Вы еще раз доказали, что остаетесь одним из лучших экспертов.

— Господин ротмистр! — сказал в финале спектакля, когда гремели аплодисменты, полковник своему соседу по креслам. — Не окажете ли честь отужинать у меня дома?

— Надеюсь, что этот разговор пока останется в тайне, — подчеркнуто холодно, попросил сотрудник ЦРУ, направляясь к дверям.

— Выходите, выходите, выходите, детки. Выходите, выходите, кушайте конфетки…

«Очень хорошо, — решил Соколов, — в ресторане могут подслушать, а бродить по улицам полковнику императорской и королевской армии с уланским ротмистром несолидно, да и случайные встречи могут быть всякие…»

— Разумеется, — наклонил голову Рамон.

Во время обильного ужина в присутствии моравачки — жены хозяина предметом обсуждения было резкое ухудшение довольствия войск, установка вокруг Вены в предвидении русского наступления проволочных заграждений и укреплений, рост цен в лавках и другие препоны к бурному развитию цивилизации двадцатого века, порожденные войной. Затем Гавличек и его гость удалились в кабинет.

— Крысолов, — произнес Мэтью. У него в уме зазвучал голос Линча, напевающий ту же жуткую песенку во время крысиной бойни в тюрьме.

Только здесь, в полковничьем кабинете, Алексей сбросил маску надменного, австрийского кавалериста и снова стал добрым и внимательным человеком. Друзья расположились подле столика с моравским вином и подняли бокалы.

— Поздравляю, — бросила миссис Бэнвилл через плечо и уже выходя, внезапно обернувшись, добавила. — Вы очень опасный противник, мистер Эскобар. Как вы смогли запомнить все протоколы допросов? Вы же видели их всего один раз?

— Да, сэр. Это голос мистера Линча я слышала из задней комнаты.

— За Россию! — сказал Гавличек.

Рамон пожал плечами.

— За независимую Чехию! — сказал Соколов.

Мэтью внимательно посмотрел в глаза девочки:

— Я и сам не знаю.

Затем приступили к делу.

— Скажи мне вот что, Вайолет: как ты узнала, что это голос Линча? Ты эту песенку раньше слышала?

— Алекс, я подготовил для тебя документы на имя штабс-капитана генерального штаба Фердинанда Шульца, имеющего поручение инспектировать железнодорожные сообщения и санитарное состояние маршевых батальонов в пути. Ты можешь вести наблюдение, но только в западных районах империи… Дело в том, что на галицийском фронте разъезжает настоящий Фердинанд Шульц и тебе надо остерегаться, чтобы с ним не встретиться…

— Мистер Оруэлл, вы поедете с ними? — спросил Заместитель Генерального Директора и, не дожидаясь ответа, добавил, — нужно будет утрясти все вопросы.

— А ты не можешь нас поменять местами?.. — невесело улыбнулся Соколов.

— Однажды он пришел перебить гнездо крыс, которое нашел батюшка. Они все такие большие были, черные, как ночь. Мистер Линч пришел и принес свои зелья и острогу, и это он так пел, ожидая, пока крысы опьянеют.

Когда за ушедшими закрылись двери, Рамон вдруг услышал обращенный к нему вопрос:

— Я понимаю, что было бы крайне важно собрать данные по галицийскому фронту, но Шульц — в ведении другого отдела нашего штаба… — всерьез принялся оправдываться Гавличек.

— Ты кому-нибудь это рассказывала? Отцу или матери?

— И кто по-твоему был это высокопоставленное лицо, из-за которого убрали даже Поля Кастеллано?

Алексей дружески прикоснулся к его плечу:

— Нет, сэр. Они не любят, чтобы я про это говорила.

— Тогда не говори им, что приходила сюда ко мне.

— Не беспокойся, брат! Ты сделал великое дело…

— Министр труда Соединенных Штатов Донован, — чуть помедлив, сказал Рамон Эскобар.

— Нет, сэр, я не посмею сказать. Меня бы за это ужасно выпороли.

Затем Гавличек достал из внутреннего кармана массивный серебряный портсигар, щелкнув крышкой, вынул из него папиросу, лежавшую с краю, разломил ее. Внутри оказался микрофильм.

— Значит, тебе надо набрать воды и идти домой. Только еще одно: когда ты вошла в дом Гамильтонов, ты там никакого запаха не почуяла? Такого очень неприятного запаха? — Он вспомнил разлагающийся труп. — И ты там собаку не видела или не слышала?

— Ты сошел с ума.

— Здесь данные, которые я собрал за минувший месяц… — протянул он еле видимый клочок, завернутый в папиросную бумагу. — А сейчас я тебе все это расскажу для ориентировки.

Вайолет покачала головой:

— Да, более того, я убежден, что это по его приказу совершен налет на автомобиль ФБР, перевозивший дело Эдстрема, и по его приказу убирали Массалли, Фурино, Кастеллано, а затем Анну Фрост и Вальтера Вольрафа. Это по его приказу пытались убить Карла Эдстрема.

— Мы не имеем права оглашать эти данные.

— Нет, сэр. А что?

Алексей вынул перочинный ножик, сдвинул перламутр, украшавший его, и вложил в образовавшийся тайник микрофильм. После этого он уселся поудобнее и приготовился слушать. Гавличек собирался с мыслями.

— Я знаю. Но мы имеем право передать их в печать. Обычная утечка информации.

— Да вот… — Мэтью нагнулся и поменял на шахматной доске местами королевских коня и слона. — Если бы тебе нужно было описать эту доску и фигуры кому-нибудь, кто их не видел, как бы ты это сделала?