Король-таки заплакал.
х х х
Всеми ненавидимый, жил он в своем скалистом замке и по вечерам намазывал бутерброды цианистым калием. Через стрельчатое окно любуясь на молодых крестьянок, полощущих белье, он хмурил свой высокий лоб и обыкновенно приказывал подать водки. Лакея же бил надушенной перчаткой по кустисто поросшей щеке, злобно приговаривая: «А Кастанеду-то ты, братец, не читал!»
х х х
Я не хотел бы попасть в твои ночные грезы. Страшно подумать, что там из меня получится.
х х х
При встрече они снимали свои лица и вежливо раскланивались пустыми головами.
х х х
От побеленной были до грязно-цветочных иллюзий я шатаюсь, как стенка, и лью ледяную руду...
х х х
Право, не знаю. Все это так глупо, что впору заняться художественным свистом или извлечением золотых зубов у заключенных концлагерей.
х х х
Умнее на день, старше на день, подлее, печальнее, безнадежнее -- на день. Ты никто, ложащийся спать. Головоногий придаток к шариковой ручке. Два глаза, два! Лот не куплен. Аукцион закрывается.
х х х
«Чем бы тебя еще потешить?» -- сказал он и задергался, как паяц, на веревочке.
х х х
Сладости ли хочу, голоса ли жду? Наугад бросаться в белеющее окно завтрашнего дня...
А день, что день -- хромает, как обычно. Свистит через дырку в зубах: купите бублицки!
Некогда, брат, -- смеюсь...
III. БЕЗУМНЫЙ ПЬЕРО
Для людей я еще середина между безумцем и трупом.
Ницше
ПОСЛЕ МУЗЫКИ
1
Зрячим пришел, а незрячим уйду:
Зря приходил!
Ржавое облачко тает во льду
Старых могил.
Белые стаи летят над землей,
Просто -- летят...
Мы опускаемся в гибель и гной,
Тленье и смрад.
Краешек леса, трава, голоса,
Белая зга...
И отступили от нас небеса
На три шага.
2
Я знаю тех, кто сегодня умрет,
Умрет через год...
Я знаю тех, кто уже не живет
И скоро умрет.
Я знаю себя и сердце свое,
И в сердце своем говорю:
«Ты знаешь ее, ты знаешь ее,
Но что, если я умру?
Вот я паутиной тебя затяну,
В бумагу тебя заверну...»
Я знаю себя и тебя одну,
Себя и тебя одну.
3
Сено-солома -- косная плоть.
Было ли, не было -- нам не рожать...
Если бы так: сначала полоть,
После -- сажать!
Если бы песнями било под дых!
Если бы вправду свет -- ослеплял...
Если бы капельку чистой воды --
В мутный бокал!
Боже! Я грязен! А Ты невидим,
Боже -- а Ты невредим!..
Нечего слушать! Еще поглядим,
Еще поглядим...
4
Мать-старушка на кладбище
Вяжет сумрачные тыщи,
Хохолок дрожит...
Здесь под камнем нелюдимо
Сын ее, клубочком дыма
Свернутый, лежит.
Позабыты ручки-ножки
В земляном, сыром лукошке...
Будто на цепи,
Мать сидит. Родную пряжу
Распускает, плачет, вяжет...
Спи, сыночек, спи.
5
-- Ты видишь свет?
-- Я вижу свет.
Я вижу -- нас там нет как нет.
-- Люби, живи...
-- Люблю, живу,
Но это все -- не наяву.
-- Тогда умри.
-- Когда умру,
Погасну искрой на ветру.
-- Тогда молчи!
Молчи, молчи!
Но не рыдай! Не хохочи!
-- Ты видишь свет?
-- Я вижу свет...
ОРЕХИ ТЯЖКИЕ
ВЕРА
-- Куда ты отлучился от костра?
Придвинься, ночь коварна и сыра.
-- Я был на кладбище. Я там ловил мышей,
Пока покойники не выгнали взашей.
-- Не встретил ты Спасителя средь них?
Я слышал, пели: «Се грядет жених...»
-- Он душу вышибить грозился из меня,
Дабы спасти от Вечного огня.
-- Подкинь дровишек, брат... А что с рукой?
Она была, уж верно, не такой!
-- Среди могил орешник я нашел,
Увитый тернием -- и руки исколол.
-- Познанье ранит, скорбь освободит...
Коли орех, приятный аппетит!
-- Увы, c нутром он вялым и гнилым!
Не плачу я -- глаза мне выел дым...
НАДЕЖДА
В шелках рождены, мы не помним иного...
Искусственный мир: небеса бирюзовы,
Земля зелена; осторожны, тихи
Декоративного мрака штрихи.
Мир, вышитый гладью... И все ж не ручайся,
Что сколько-нибудь продолжительно счастье
Картинных коллизий, иллюзий и драк...
Есть настоящий, доподлинный мрак.
Там каждая нитка -- себе же прореха,
Границы -- лишь перегородки ореха,
А путь бесконечен, безлюден, бескрыл --
Нет ни купелей, ни лоз, ни могил...
Там холодно, сын мой! Всегда. Изначально.
И было. И будет. Да, это печально...
Надежды не к месту, слова ни к чему --
Все остается тебе одному.
Но все -- впереди. Шелковинки и блестки
Еще украшают твои перекрестки...
Ступай же! Пока ты идешь под Луной,
Ты охраняем короной и мной.
ЛЮБОВЬ
Разними свой последний орех, заблудившийся принц!
Колобродящий разум шатается без подкрепленья...
То, что вырвется из сердцевины -- невинный каприз,
Мимолетная хворь, не желающая исцеленья --
Это просто любовь... Это -- бритвенная острота
Миража, разорвавшего рубище миропорядка:
«Белый шрамик над верхней губою и складка у рта,
Горьковатая, нежная, еле заметная складка,
Паутинка...» Эй, кто там на ветер слова говорит?
«Ты пьяна, дорогая... Глаза твои -- пьяные вишни...
В желтом платье гуляешь -- земля за тобою горит,
В одеянии черном идешь на пустейший девичник --
Надо мною расходится небо! Убей меня Бог
Или ты невзначай -- право, мне бы желанней второе, --
Не пойму, для чего я краду незамеченный вздох,
Каждый вздох, словно перстень, уроненный наземь тобою,
Пью твой голос, прозрачный и сладостный,
чистый обман!..»
Откровеньями с принцем делилось глумливое эхо:
Пропадало сиянье полярное, падала тьма,
И хрустела во тьме скорлупа от пустого ореха...
БЕЗУМНЫЙ ПЬЕРО
1
Выбросил я золотое перо,
Берестяные стенанья...
Нынче на сцене -- безумный Пьеро:
Клоун, лишенный сознанья.
Белою дланью смахнув урожай
Налитых слез-виноградин,
Зыблется он -- ледяное «прощай» --
Холоден и беспощаден.
Вот за чертою пропала черта --
Господи, он... засыпает!
Тает и светится... И темнота
Через него проступает.
Мама, я клоуна боюсь...
2
Взгляни -- его рука
Безвольна и слаба,
И шея так тонка...
Но ты -- его раба.
Он отвернется чуть --
И задохнешься ты
От затопившей грудь
Свинцовой пустоты.
Уйди в холодный сон,
В обыденный покой --
И не удержит он
Тебя своей рукой.
3
Лазурным горем обуян,
Поэт уселся в океан,
Достал посуду из кармана:
Пускай, мол, невелик стакан --
Я пью из своего стакана.
«Я знаю истину! До дна!»
И речь его теперь видна,
Чего на суше не бывало:
Гирлянда скверного вина
На рваной нитке Идеала.
4
Кто-то на плече у друга,
Кто-то -- на груди подружки,
Осторожно и упруго
Спят усталые игрушки.