Этот инцидент так напугал Якова, что он на время перебрался из Салоников в Ларису, а мы делали вид, что он живет дома. В первую же ночь после его возвращения наши враги снова сговорились и устроили засаду.

С тех пор Яков ночевал все время в разных местах, а мы стали опасаться за свою жизнь и здоровье. Выхода не было, мы решили покинуть Салоники и вернуться в Смирну, оставив этот город на откуп злу. Хуже всего было то, что всяческих бед желали Якову именно свои. Теперь уже и он сам не думал о них ничего хорошего и презирал. Сказал, что они обабились и из всего, чему учил их Барухия, сохранили лишь склонность к содомии.

ПОСКРЁБКИ. О САЛОНИКСКОМ ПРОКЛЯТИИ И ЛИНЬКЕ ЯКОВА

Когда мы приняли решение бежать из Салоников и уже начали собираться в путь, Яков вдруг заболел. Его тело покрылось язвами, кожа сходила кровавыми клочьями, а сам он выл от боли. Какая болезнь возникает так внезапно, так неожиданно и принимает такие формы? Первое, что всем приходило в голову, – проклятие. И Яков тоже так думал. Должно быть, последователи Кунио наняли какого-нибудь колдуна – впрочем, таковые имелись и среди них самих, – и тот проклял соперника.

Сперва реб Мордке сам перевязывал Якова, обкладывал его амулетами, которые изготовлял, бормоча заклинания. Он также набивал ему трубку темным опиумом, потому что курение облегчало боль. Затем, однако, не в силах унять страдания любимого Якова, позвал женщину, старую и трясущуюся, лучшую целительницу в округе. О ней говорили, что это ведьма, очень известная, из тех, фессалоникийских, столетиями живших близ города и умеющих становиться невидимыми. Она смазала раны Якова отвратительной жидкостью, едкой и жгучей, так что крики Якова разносились, наверное, по всему городу. Колдунья произносила над стонущим от боли Яковом какие-то заклятия, на чрезвычайно странном языке, который никто не знал. Шлепала его по ягодицам, как мальчика, а потом отказалась брать плату, потому что говорила, что это никакая не болезнь, просто Яков линяет. Как змея.

Мы недоверчиво переглядывались, и реб Мордке расплакался, как дитя.

«Линяет, как змея!» Взволнованный, он воздел руки к небу и воскликнул: «Господь наш, во веки веков – благодарю Тебя!» А потом хватал всех и каждого за рукав и возбужденно повторял: «Змей-спаситель, змей, нахаш[95]. Разве это не свидетельство миссии Якова?» Его темные глаза блестели от слез, отражая крошечные огоньки ламп. Я смачивал повязки в теплом травяном отваре, как велела старуха, и прикладывал к покрытым коркой ранам. Даже не сами эти раны были ужасны, хотя боль они в самом деле причиняли очень сильную, но именно факт их появления. «Кто сделал это? Кто виноват?» – размышлял я поначалу гневно и негодующе. Однако теперь я знал, что никто не способен навредить Якову. Когда дух нисходит на человека, все в его теле должно измениться, выстроиться заново. Человек оставляет старую кожу и облекается в новую. Об этом мы беседовали всю ночь перед отъездом.

Мы с Нуссеном сидели на корточках под деревьями. Ждали какого-то чуда. Небо на востоке порозовело, запели птицы, затем к ним присоединился голос муэдзина. Когда солнце начало подниматься из-за горизонта, домики с плоскими крышами очертили длинные влажные тени и проснулись все ароматы мира: цветущих апельсиновых деревьев, дыма, пепла и гниющих объедков, выброшенных накануне на улицу. А еще ладана и ослиного помета. Я почувствовал, как меня наполняет невообразимое счастье: это чудо и знак того, что каждый день мир возрождается заново и дает нам новый шанс для того, чтобы совершать тиккун. Он отдается в наши руки доверчиво, словно огромное, пугливое животное, искалеченное и зависимое от нас. И мы должны его впрячь в наш труд.

«Останется ли на полу от Якова прозрачная оболочка?» – спросил взволнованный Гершеле, а я встал и в лучах восходящего солнца под протяжные крики муэдзина принялся танцевать.

В тот день Яков проснулся от гнева и боли. Он приказал собрать наши жалкие пожитки, и, не имея средств на путешествие по морю, мы сели на ослов и двинулись вдоль берега на восток.

Когда по пути в Адрианополь мы устроили привал на берегу, Яков шипел от боли, и хотя я делал ему примочки, это не помогало. Тогда одна из проезжавших на осле женщин, вероятно тоже ведьма, как и все жительницы Салоников, посоветовала войти в соленую морскую воду и стоять там, сколько хватит терпения. Яков сделал, как она велела, но вода отказывалась его принять. Он шатался в ней, падал, море выталкивало его, ослабевшего, на берег, тогда он пытался лечь на волну, но волны, казалось, убегали от него, оставляя на мокром песке. Затем – я сам это видел и говорю как свидетель – Яков воздел руки к небу и ужасно закричал. Он кричал так, что все путники останавливались, встревоженные, и рыбаки, чистившие сети, застыли на месте, и торговки, продававшие возле порта рыбу прямо из корзин, и даже моряки, только что прибывшие в порт, подняли головы. Мы с Нуссеном были не в силах это слушать. Я заткнул уши, и тут случилось нечто удивительное. Море вдруг приняло его в себя, набежала волна, и Яков погрузился в нее по шею, затем на мгновение полностью исчез под водой, мелькали только ладони и ступни, вода крутила его, словно деревяшку. Наконец он выбрался на берег и упал на песок, словно бы замертво. Мы с Нуссеном подбежали и, намочив свою одежду, оттащили его подальше: честно говоря, я решил, что Яков уже мертв.

Но после этого купания с него целый день клочьями сходила кожа, а под ней открывалась новая и здоровая, розовая, как у младенца.

Через два дня Яков выздоровел, и когда мы добрались до Смирны, снова был молод, красив и сиял, как прежде. И таким предстал перед женой.

Нахману очень нравится то, что он написал. Он колеблется: не рассказать ли о морских приключениях, о том, что произошло, пока они плыли на корабле. В сущности, он мог бы это описать, путешествие было достаточно драматичным. Нахман макает перо в чернила, но тут же стряхивает их на песок. Нет, не станет он об этом писать. Не станет писать, что за небольшие деньги их согласилось доставить в Смирну маленькое торговое суденышко. Стоило это недорого, но и условия оказались очень скверными. Не успели они устроиться в трюме, а корабль выйти в море, как выяснилось, что владелец – христианин, то ли грек, то ли итальянец, – промышляет вовсе не перевозкой товаров, а пиратством. Когда они потребовали отвезти их прямо в Смирну, мужчина набросился на своих пассажиров и пригрозил, что его головорезы выбросят всю компанию Якова за борт.

Нахман хорошо запомнил дату: 25 июля 1755 года, в день покровителя этого ужасного человека, которому тот страстно молился, исповедуясь во всех своих злодеяниях (рассказ о которых нам пришлось выслушать и от которых у нас кровь стыла в жилах), на море разразился ужасный шторм. Нахман впервые переживал такой ужас и постепенно осознавал, что сегодня ему суждено погибнуть. Напуганный, он привязал себя к мачте, чтобы не смыли бушующие волны, и стал громко причитать. Затем в панике ухватился за плащ Якова и попытался укрыться под ним. Яков, не испытывавший ни малейшего страха, сначала пытался успокоить товарища, но поскольку никакие методы не действовали, а вся эта ситуация, видимо, его смешила, он принялся откровенно издеваться над бедным Нахманом. Путешественники цеплялись за хлипкие мачты, а после того, как те были разбиты волнами, – за все подряд. Вода оказалась хуже разбойников – смыла все награбленное и унесла одного матроса, который был пьян и еле держался на ногах. Став свидетелем гибели этого человека в морской пучине, Нахман окончательно перестал владеть собой. Он бормотал слова молитвы, а слезы, такие же соленые, как морская вода, застилали ему глаза.

Яков явно забавлялся, видя ужас Нахмана, потому что после исповеди пирата велел исповедоваться также и ему и – что было хуже всего – заставил давать Богу разные обещания: таким образом перепуганный, плачущий Нахман поклялся, что больше не притронется ни к вину, ни к другим спиртным напиткам, а также не станет курить трубку.

– Клянусь, клянусь! – кричал он, закрыв глаза, слишком напуганный, чтобы рассуждать логически; это привело Якова в дикий восторг, и он хохотал под звуки шторма, точно демон.

– И что будешь за мной дерьмо убирать! – перекрикивал Яков грохот волн.

А Нахман отвечал:

– Клянусь, клянусь.

– И задницу мне подтирать! – кричал Яков.

– И задницу Якову подтирать. Клянусь, всем клянусь! – отвечал Нахман, а остальные, слушая это, корчились от смеха и насмехались над раввином и в конце концов, увлекшись, перестали обращать внимание на бурю, которая миновала как страшный сон.

Даже сейчас Нахмана не отпускает чувство стыда и унижения. Он не разговаривает с Яковом до самой Смирны, хотя тот много раз привлекал его к себе и фамильярно похлопывал по плечу. Трудно простить того, кто смеется над чужим несчастьем. Но, удивительное дело, когда рука Якова обнимает его, Нахман ощущает какое-то странное удовольствие, бледную тень невыразимого блаженства, едва уловимую боль.



Ris 218. Rozbicie okretu_kadr



Среди всех клятв, которые Яков, смеясь, вынудил дать Нахмана, была и такая: никогда его не оставлять.

ПОСКРЁБКИ. О ПЕРЕСТАНОВКЕ ТРЕУГОЛЬНИКОВ

В Смирне все показалось нам знакомым, словно мы отсутствовали всего неделю.

Яков с Ханой и крошечной девочкой, которая у них недавно родилась, сняли небольшой домик на боковой улице. Хана, получив деньги от отца, занялась хозяйством, так что приходить к ним в гости было приятно. Хотя по турецкому обычаю она с ребенком находилась в женской части дома, спиной я часто чувствовал ее незримый взгляд.

Иссахар, услыхав о нисхождении святого духа на Якова, стал вести себя совершенно иначе, чем прежде. Он начал выделять меня, поскольку я был непосредственным свидетелем того, что произошло с Яковом, и его голосом. Каждый день мы подолгу сидели, и Иссахар все чаще призывал нас изучать учение о Троице.

Эта запретная идея заставляла нас содрогнуться, и неизвестно, была ли она настолько еретической для всякого иудея или же настолько мощной, что нам казалось, будто она обладает силой, как те четыре еврейские буквы, что составляют имя Бога.

На песке, рассыпанном по столу, Иссахар чертил треугольники и обозначал их углы в соответствии с тем, что написано в Книге Зоар, а затем – согласно тому, что говорил Шабтай Цви, да будет благословенно его имя. Можно было подумать, что мы – дети, от нечего делать рисующие всякие каракули.



Ris 239.lancuch sefirot



Существует Бог истины в духовном мире и Шхина, заточенная в материю, а словно бы «под ними», в нижнем углу треугольника, находится Бог-Творец, источник божественных искр. И когда приходит Мессия, Он устраняет Первопричину, и тогда треугольник переворачивается: теперь сверху – Бог Истины, а под ним – Шхина и ее сосуд, то есть Мессия.

Я мало что в этом смыслил.

«Да-да-да», – твердил Иссахар, который в последнее время сильно постарел, словно двигался быстрее других, в одиночку, впереди всех. Еще он постоянно показывал нам две пересекающиеся линии, образующие крест, как четверственность, являющуюся печатью мира. Он рисовал две пересекающиеся линии и немного их искривлял.

«Что это тебе напоминает?» – спрашивал Иссахар.

И Яков сразу увидел тайну креста.

«Это Алеф. Крест – это алеф».

Оставаясь один, я по секрету подносил ладонь ко лбу и касался кожи, говоря: «Бог Авраама, Исаака и Иакова», потому что только привыкал к этой мысли.

В одну из смирненских ночей, душных от аромата цветущих апельсиновых деревьев, ибо уже стояла весна, Иссахар открыл нам очередную тайну:

«Есть один Бог в трех обличьях, а четвертая – святая Мать».

Через некоторое время, поторапливаемый моими письмами, в Смирну прибыл торговый караван с Подолья, а с ним Элиша Шор вместе с сыновьями – Натаном и Соломоном. В присутствии Якова, Иссахара и реб Мордке я уверял, что это воля Бога направляет нас, сталкивает с другими и заставляет встречать тех, в ком мы в данный момент нуждаемся, но на самом деле все обстояло иначе. Это я написал реб Шору из Салоников, описывая руах ха-кодеш Якова, и подробнейшим образом рассказал о том, что с нами произошло. Но, честно говоря, я не думал, что это заставит старика оседлать лошадей, вытащить из сарая телеги и отправиться в столь далекое путешествие. Было ясно, что Шоры всегда умели сочетать величие духа с земными делами, поэтому, пока братья занимались продажей и закупкой товаров, старик Шор дискутировал с нами, и постепенно стали вырисовываться очертания дней, которые грядут и которые мы должны направить. В этом плане Шор обрел большую поддержку в лице реб Мордке, который давно уже об этом поговаривал, ссылаясь на свои странные сны. Но Шоров интересовали не сны.



Ris 220. alef



Знал ли Яков, какую участь мы ему уготовили? Он тогда сильно заболел и чуть не умер, а когда очнулся от лихорадки, сказал, что видел сон. Ему приснился человек с белой бородой, который сказал: «Ты пойдешь на север и там привлечешь множество людей к новой вере».

Мудрый Яков возразил: «Как же я пойду в Польшу, если не понимаю польской речи и все мои дела здесь, в турецком краю, и молодая жена, и дочь только что родилась, Хана не захочет пойти со мной…» – так защищался Яков от нас и от собственного сна, а мы сидели перед ним, словно парадная четверка: Иссахар, Элиша Шор, реб Мордке и я.

«Тот человек с бородой, которого ты видел во сне, – это сам Илия, разве ты не понял? – сказал ему реб Мордке. – Когда тебе будет тяжело, он пойдет впереди. Ты отправишься первым, а Хана потом к тебе присоединится. В Польше ты будешь королем и спасителем».

«А я буду рядом», – добавил я, Нахман из Буска.

О ВСТРЕЧЕ С ОТЦОМ ЯКОВА В РОМАНЕ, А ТАКЖЕ О СТАРОСТЕ И ВОРЕ

В начале октября 1755 года на двух телегах и нескольких лошадях мы двинулись на север. Мы, конечно, не выглядели теми, кем были, – посланцами, явившимися с великой миссией, а напоминали обычных купцов, что постоянно снуют туда-сюда, точно муравьи. По дороге в Черновцы мы приехали в Роман навестить отца Якова, который после смерти жены жил там в одиночестве. Яков остановился на заставе и надел свою лучшую одежду; зачем ему это было – не знаю.

Иегуда Лейб Бухбиндер жил в маленьком доме, где имелась всего одна комната, тесная и задымленная. Даже лошадей некуда было поставить, они всю ночь провели на улице. Нас было трое: Яков, Нуссен и я, потому что караван Шоров отправился в Польшу гораздо раньше.

Иегуда Лейб был высок, но худ и морщинист. На его лице, когда он нас увидел, появилось выражение неудовольствия и разочарования. Густые кустистые брови почти закрывали глаза, тем более что он имел обыкновение смотреть исподлобья. Яков очень волновался из-за предстоящей встречи с отцом; поздоровались они друг с другом почти равнодушно. Отец, казалось, больше обрадовался приезду Нуссена, которого хорошо знал, чем тому, что видит сына. Мы привезли хорошую еду: много сыра, кувшины с вином, горшок с оливками, все превосходного качества, купленное по дороге. Яков не пожалел денег. Но вид этих лакомств вовсе не обрадовал Иегуду. Глаза старика оставались печальными, и он отводил взгляд.

Странно вел себя и Яков, который прежде так радовался, а теперь замолчал и сник. Да, родители напоминают нам о том, что мы больше всего в себе не любим, и в их старении мы видим свои многочисленные грехи, подумал я, но, возможно, тут было еще кое-что – иногда случается, что души детей и родителей на самом деле враждебны друг к другу и встречаются в жизни, чтобы искоренить эту вражду. Однако это не всегда удается.

«Все тут видят один и тот же сон, – сказал Иегуда Лейб для начала. – Всем снится, будто в один из соседних городов уже явился Мессия, только никто не помнит ни названия этого города, ни имени Мессии. И мне тоже этот сон снился, и название города показалось знакомым. Все говорят одно и то же, некоторые даже постятся целыми днями, чтобы увидеть второй сон, который раскроет им тайну».

Мы пили вино и закусывали оливками, и я, самый словоохотливый, рассказывал обо всем, что с нами случилось. Я рассказывал так, как рассказываю эту историю теперь, но было видно, что старик Бухбиндер не слушает. Он молчал и озирался, рассматривая собственную комнату, в которой не было ничего примечательного. Наконец заговорил Нуссен:

«Я тебя, Лейб, не понимаю. Мы приехали сюда издалека и рассказываем тебе такие вещи, а ты молчишь. Слушаешь вполуха, ни о чем не расспрашиваешь. Ты здоров?»

«А какая мне польза от твоих небылиц, – сказал в ответ Лейб. – К чему мне эта мудрость, я хочу знать, какая в этом для меня польза. Сколько еще я буду жить вот так, один, в болезни, в печали. Что Бог для нас сделает – ты вот о чем расскажи».

Затем добавил:

«Я не верю, будто что-то изменится. Никто не знает названия этого города. Мне показалось, что-то вроде Самбор, Самполь…»

Мы с Яковом вышли из дома, внизу текла река. Яков сказал, что все их дома были такими – стояли на берегу реки, и каждый вечер гуси один за другим выходили из воды, эту картину он помнит до сих пор. Почему-то их семья всегда селилась у реки, такой, как эта, – раскинувшейся между холмами, мелкой, солнечной, стремительной. Они с разгону вбегали в нее и поднимали фонтаны брызг; там, где у берега водовороты размывали песок, можно было научиться плавать по-собачьи, туда и обратно. Вдруг он вспомнил, что однажды в игре с другими детьми объявил себя старостой, а поскольку у него теперь была власть, потребовался также и вор. На эту роль выбрали маленького мальчика, привязали его к дереву и стали пытать нагретым на костре рельсом, требуя, чтобы он признался, где спрятал лошадей. Тот плакал: мол, это ведь игра, нет никаких лошадей. Однако потом боль сделалась такой сильной, что мальчик чуть не потерял сознание и тогда выкрикнул, что спрятал лошадей там-то. И Яков его отпустил.

Я не знал, как реагировать на эту историю. Позже, когда все раскрылось, отец выпорол его розгами, сказал Яков, помолчав; в это время он мочился на покосившийся отцовский забор.

«И правильно сделал», – ответил я, потому что меня поразила жестокость этой истории. Вино уже ударило мне в голову, и я хотел вернуться в комнату, однако Яков схватил меня за рукав и привлек к себе.

Яков сказал, что я всегда должен его слушаться и, если он мне скажет, что я – вор, мне придется стать вором. А если скажет, что я – староста, то придется стать старостой. Он проговорил это прямо мне в лицо, и я ощущал винно-фруктовый запах его дыхания. Я испугался потемневших от гнева глаз Якова и не осмелился возразить. Когда мы вернулись в комнату, оба старика плакали. Слезы текли по их щекам и исчезали в бородах.

«Что бы ты, Иегуда, сказал, если бы твой сын ушел в Польшу с миссией и там проповедовал?» – спросил я его перед уходом.

«Боже, сохрани его от этого».

«Почему же?»

Отец Якова пожал плечами:

«Они убьют его. Либо одни, либо другие. Только и ждут, пока появится кто-нибудь вроде него».

Два дня спустя, в Черновцах, у Якова снова случился руах ха-кодеш в присутствии многих верующих. Он снова упал на землю, а потом целый день говорил только что-то вроде: зы-зы-зы, и когда мы прислушались, то решили, что он твердит: «Маасим Зарим, Маасим Зарим» или «Чуждые деяния». Он весь дрожал и стучал зубами. Потом люди подходили к нему, а он возлагал на них руки, и многие уходили исцеленными. Было там несколько наших людей из Подолья, которые, занимаясь мелкой торговлей, открыто или тайком пересекали границу. Они сидели, как собаки, возле хибары, не обращая внимания на холод, и дожидались, пока Яков выйдет, чтобы хотя бы коснуться его пальто. Я познакомился с некоторыми из них, например с Шилей из Лянцкороны, и от этих разговоров затосковал по дому, который был так близко.

Одно можно сказать наверняка – в Черновцах нас поддержали; было очевидно, что легенда о Якове уже распространилась достаточно широко и никакие границы ее не остановят. Похоже, что все его ждут, что уже невозможно сказать «нет».

Потом мы снова ночевали у отца Якова, и я напомнил ему эту историю о старосте и воре.

Тогда старый Лейб сказал:

«Остерегайся Якова. Он-то и есть настоящий вор».

О танце Якова

В деревне на турецкой стороне собираются люди, потому что в Польшу стражники не пропускают. Якобы там свирепствует чума. Какие-то музыканты, усталые, возвращающиеся со свадьбы, уселись прямо на бревна, которые сплавляют по реке. У них есть барабаны, флейты и багламы – маленькие струнные инструменты. Один наигрывает какую-то печальную музыкальную фразу, раз за разом повторяя те же самые звуки.

Яков останавливается рядом с ними, сбрасывает плащ, и его высокая фигура начинает ритмично двигаться. Сначала он притоптывает ногой, подгоняя музыканта, который неохотно подчиняется этому ритму, более быстрому, чем ему бы хотелось. Теперь Яков раскачивается из стороны в сторону и все быстрее перебирает ногами, прикрикивает на музыкантов, которые догадываются, что этот странный человек требует, чтобы они тоже играли. Откуда-то появляется пожилой мужчина с сантуром – турецкими цимбалами, и когда через мгновение он присоединяется к играющим, мелодия приобретает законченную форму, в самый раз для танца. Тогда Яков кладет руки на плечи двум притоптывающим зевакам, и вот они делают первые небольшие шаги. Барабаны отбивают отчетливый ритм, который несется по воде на другой берег и вниз по течению. Тут же к танцу присоединяются турецкие погонщики скота, купцы, подольские крестьяне – все бросают на землю дорожные мешки, сбрасывают тулупы. Танцоры выстраиваются в ряд, затем концы смыкаются, образуя круг, который тут же начинает вращаться. Люди, привлеченные шумом и суматохой, тоже принимаются притоптывать, а потом, словно бы отрешенно, словно устав ждать, словно решив поставить все на одну карту, присоединяются к танцующим. Затем Яков ведет их вокруг повозок и озадаченных лошадей, его сразу видно по высокой шапке, но, когда та падает, уже непонятно, что он главный. За ним несется Нахман, точно впавший в экстаз святой – руки воздеты, глаза прикрыты, на лице блаженная улыбка. И какой-то нищий, несмотря на хромоту, пускается в пляс, скалит зубы, таращит глаза. Женщины, глядя на него, смеются, а он корчит им рожи. Чуть поколебавшись, к ним присоединяется молодой Шломо Шор, который вместе с отцом ждал здесь Якова, чтобы тот благополучно перевел их через границу, – полы шерстяного пальто развеваются вокруг его тощей фигуры. За ним скользит одноглазый Нуссен, а дальше, довольно неуклюже, – Гершеле. К хороводу присоединяются дети и прислуга, всех их облаивает пес – то подбежит к топающим ногам, то отпрыгнет назад. Какие-то девушки бросают коромысла, с которыми пришли по воду, и, приподнимая юбки, дробно топочут босыми ступнями – маленькие, хрупкие, даже до груди Якову не достают. И толстая крестьянка в деревянных башмаках, выложенных внутри соломой, тоже уже начинает подергиваться в такт музыке, а турецкие контрабандисты, торгующие водкой, пускаются в пляс, прикидываясь порядочными людьми. Барабанная дробь делается все стремительнее, и все быстрее двигаются ноги танцующих. Яков начинает кружиться, словно дервиш, танцевальный круг разрывается, люди со смехом валятся на землю, потные, раскрасневшиеся от напряжения.

И на этом все заканчивается.

Потом к Якову подходит турецкий стражник с огромными усами.

– Кто ты? – спрашивает он его по-турецки, грозно. – Еврей? Мусульманин? Русин?

– Не видишь, что ли, дурак? Я танцор, – отвечает запыхавшийся Яков. Он склоняется, уперев руки в колени, и отворачивается от спрашивающего, словно желая показать ему задницу.

Стражник хватается за саблю, оскорбленный словом «дурак», но старик Шор, до сих пор сидевший в телеге, успокаивает его. Хватает за руку.

– Что это за идиот? – спрашивает разъяренный стражник.

Реб Элиша Шор отвечает, что это – божий человек. Но турок не понимает, чтó он хочет сказать.

– Мне кажется, он сумасшедший, – пожимает плечами стражник и уходит.



Ris Polonia mapa2

III

Книга Пути

Ris 246. Ksiega Drogi_kadr

13

О теплом декабре 1755 года, то есть месяце тевет 5516, о стране Полин и чуме в Мельнице

Путники стоят на берегу Днестра – том, что низкий, южный. Тусклое зимнее солнце заставляет отбрасывать красные тени всё, чего достигают его лучи. Декабрь на удивление теплый, прогретый, совсем другой, чем обычно. Воздух, словно сплетенный из холодных и теплых дуновений, пахнет свежестью, вскопанной землей.

Перед ними высокий крутой берег на той стороне, уже исчезающий в тени: солнце обошло эту темную стену, на которую предстоит взобраться.

– Полин, – говорит старик Шор.

Андрей Агафонов

– Польша, Польша, – повторяют все радостно, и глаза их от улыбок делаются узкими, как щелочки. Шломо, сын Шора, начинает молиться и благодарить Господа за то, что они добрались, целыми и невредимыми, по-прежнему все вместе. Он тихо произносит слова молитвы, остальные присоединяются, бормочут рассеянно, думая о своем; ослабляют подпруги, стаскивают влажные от пота шапки. Сейчас они перекусят и выпьют. Отдохнут перед переправой.

Ждут недолго: едва стемнеет, появляется турецкий контрабандист – Сакаджи, они его знают, много раз имели с ним дело. В кромешной тьме, с лошадьми и телегами, переходят реку вброд. Слышится только плеск воды под копытами.

                                                                  Из книги \"РАЗЛУКА МУЗЫКА\"

Потом, на той стороне, они расходятся. Крутая стена кажется опасной, лишь когда на нее смотришь с противоположного берега. Сакаджи ведет их по тропинке, относительно плавно прорезающей крутизну. Оба Шора с польскими документами едут дальше, навстречу стражникам, а Нахман с Яковом и остальными некоторое время пережидают, стараясь ничем не выдать своего присутствия, и отправляются в объезд.

Польская стража стоит в деревне, прибывших из Турции не пускают из-за чумы. Шор и его сын ругаются, отвлекая тем самым внимание на себя: вот документы и разрешения, они, видимо, щедро расплачиваются со стражниками, потому что воцаряется тишина, и путники едут дальше.



У Якова есть турецкие бумаги, согласно им он – подданный султана. Так он и выглядит – в высокой шапке, в подбитом мехом турецком плаще. Только борода отличает его от настоящего турка. Он абсолютно спокоен, из воротника едва торчит кончик носа, может, спит?



Они добираются до деревни, в эту пору тихой и совершенно темной. Никто их не остановил, ни на одну заставу они не наткнулись. Турок прощается, довольный проделанной работой, прячет монеты за пазуху. Сверкает белозубой улыбкой. Он оставляет путешественников перед небольшой корчмой; заспанный арендатор очень удивляется поздним гостям и тому, что стража их пропустила.

Яков моментально засыпает, а Нахман всю ночь ворочается в не слишком удобной постели, зажигает свечи и ищет клопов. Крошечные окошки грязные, на подоконниках стоят засохшие стебли – вероятно, когда-то это были цветы. Утром хозяин, худой еврей средних лет, с озадаченным видом дает им теплой воды с измельченной мацой. Корчма не выглядит бедной, но хозяин объясняет, что чума косит людей, все боятся выходить из дома и покупать что-либо у тех, кто дышал зачумленным воздухом. Припасы съедены, поэтому уж простите, придется самим добывать себе пищу. Говоря это, он старается держаться подальше, на безопасном расстоянии, опасаясь их дыхания и прикосновений.

Из книги \"РАЗЛУКА МУЗЫКА\"

Этот на удивление теплый декабрь оживил крошечных существ, которые обычно, опасаясь морозов, в это время года спят под землей, а теперь из-за тепла выбрались на поверхность, чтобы уничтожать и убивать. Они таятся в неуловимом густом тумане, в душных ядовитых испарениях, поднимающихся над деревнями и городами, в зловонных миазмах, исходящих от тел зараженных, – во всем том, что люди именуют «моровым поветрием». Их вдыхают вместе с воздухом в легкие, оттуда они тут же попадают в кровь, воспламеняя ее, а затем протискиваются в сердце – и человек умирает.

         (стихи 1989 - 1994 годов)

Выйдя утром на улицы городка под названием Мельница, гости видят просторную, почти безлюдную рыночную площадь, окаймленную невысокими домами, и три отходящие от нее улицы. Промозгло и сыро – видимо, теплые дни миновали или здесь, на высоком берегу, царит совсем другой климат. Низко проносящиеся облака удивленно глядятся в грязные лужи. Почти все магазины закрыты; на рыночной площади стоит одинокий пустой прилавок, над которым развевается пеньковая веревка, словно в ожидании висельника. Где-то скрипят двери или ставни, время от времени мелькнет какая-нибудь закутанная фигура, жмущаяся к стенам домов. Так, должно быть, выглядит покинутый людьми мир после Страшного суда. Видно, насколько он недоброжелателен, насколько враждебен, думает Нахман, пересчитывая в кармане монеты.

– Они не берут деньги у тех, кто дышал зачумленным воздухом, – сказал Яков, увидев, что Нахман хочет пойти за покупками. Он умывался ледяной водой. Обнаженный торс хранит на коже южное солнце. – Не плати им, – советует Яков, отфыркиваясь.



Нахман смело входит в небольшую еврейскую лавку, из которой только что вышел мужчина, и делает огорченное лицо. За прилавком стоит маленький старичок – такое ощущение, будто родня поручила ему поддерживать связь с миром, чтобы не подвергать опасности молодых.

– Мне бы вина, сыра и хлеба, – говорит Нахман. – Несколько буханок.

Прощай, моя хорошая!

Старик подает хлеб, не сводя с Нахмана глаз, удивленный его экзотическим нарядом, хотя, живя здесь, на границе, вряд ли стоит удивляться чему-либо.

Нахман платит и, уходя, краем глаза видит, что старик как-то странно пошатывается.

Теперь уже не встретимся.

Нахману не следует доверять во всем, что он говорит, а тем более в том, что пишет. Он склонен к преувеличениям и экзальтации. Повсюду ищет знаки, повсюду отыскивает связи. Ему всегда мало того, что происходит, хочется, чтобы происходящее имело смысл высший, небесный. Чтобы оно воздействовало на будущее, чтобы даже незначительная причина имела серьезные последствия. Поэтому Нахман часто впадает в меланхолию: разве он об этом не упоминал?

Гляди - мурашки ползают

Вернувшись к Якову, он рассказывает, что старик упал замертво, едва успев продать ему товар, даже деньги не взял. Яков, довольный, смеется. Нахман любит доставлять ему такого рода удовольствие. Ему нравится глубокий, чуть хрипловатый смех Якова.

По дынной корке месяца.

Что видят зоркие глаза всякого рода шпионов



С той поры, как Яков пересек Днестр, за ним следуют всякие шпионы, однако Ента видит их лучше, нежели они видят Якова. Наблюдает, как на грязных столешницах в корчмах они строчат корявые доносы и доверяют их посыльным, которые отвозят документы в Каменец и Львов. Там, в канцеляриях, у секретарей, доносы принимают более совершенную форму – превращаются в трактаты, в изложение фактов, в распределенные по рубрикам события, переносятся на более качественную бумагу и снабжаются печатями – и уже в виде официальных писем отправляются по почте в Варшаву, к утомленным чиновникам этого разваливающегося государства, в купающийся в роскоши дворец папского нунция, а также через секретарей еврейских общин в Вильну, Краков и даже Альтону и Амстердам. Их читают епископ Дембовский, мерзнущий в скромном дворце в Каменце, и раввины Львовского и Сатановского кагалов – Хаим Коэн Рапапорт и Давид бен-Авраам, которые состоят в переписке, полной недоговоренностей, поскольку этот постыдный и неловкий вопрос трудно облечь в чистые и святые слова древнееврейского языка. Наконец, их читают также турецкие чиновники, которым необходимо знать, чтó происходит у соседей, и потом, у них с местной знатью свои дела. Спрос на информацию велик.

Шпионы, как королевские, так и церковные, и иудейские, сообщают, что Яков отправился сперва в Королёвку, где родился и где до сих пор живет его родня, а именно дядя, тоже Янкеле, раввин Королёвки, и его сын Израиль с женой Соблой.

Идет по небу молния,

Согласно доносам, здесь к нему присоединяются двадцать человек; большинство из них – родственники. Все они торжественно записывают свои имена на листе бумаги – тем самым обещают стоять за свои верования, невзирая на гонения и ничего не боясь. Они также подтверждают, что не остановятся, если возникнет необходимость вместе с Яковом перейти в другую веру. Они, как солдаты, высокопарно выражается один из шпионов, готовы на все.

Идет и спотыкается...

Шпионам известно и о Енте в дровяном сарае возле дома. О ней они пишут так: «какая-то святая старушка», «старая женщина, не желающая умирать», «колдунья, которой триста лет».

Вот к ней прежде всего и отправляется Яков.

Я б загадал желание,

Собла ведет его к дровяному сараю, открывает дверь и показывает то, о чем он спросил сразу по приезде. Яков останавливается, потрясенный. Сарай превращен в парадную комнату, на стенах висят килимы, работа здешних крестьян, полосатые, разноцветные; пол тоже застелен такими ковриками. В центре стоит кровать, застеленная красивым вышитым бельем, теперь немного запыленным – рука Соблы смахивает травинки и мелкую паутину. Из-под покрывала выглядывает человеческое лицо, а поверх лежат руки с белыми костлявыми ладонями. У Якова, еще веселого и всегда готового пошутить, подкашиваются ноги. Ведь это его бабушка. Другие – Нахман, и Нуссен, и реб Мордке, и старый Моше из Подгайцев, который также пришел поздороваться с Яковом, – все склоняются над Ентой. Яков сперва замирает, потом вдруг принимается театрально рыдать, а за ним остальные. Собла стоит на пороге сарая, чтобы сюда больше никто не зашел, чтобы не лезли любопытные; люди заполнили почти весь их небольшой двор, бледные, бородатые, в меховых шапках, притоптывают на только что выпавшем снегу.

Да что-то не гадается.

Собла наслаждается минутой торжества и гордится тем, что все так красиво устроила.

Она входит внутрь, захлопывает дверь и замечает, что веки Енты слегка подрагивают, под ними двигаются глазные яблоки, блуждают по каким-то невообразимым мирам.



– Она жива, – успокаивающе говорит Собла. – Прикоснись к ней, она даже немного теплая.

Яков, не колеблясь, послушно касается пальцем ладони Енты. И тут же отдергивает руку. Собла хихикает.

Еще два-три мальчишества,

Ну, что скажешь, Мудрый Яков?

И сердце успокоится -

Известно, что, подобно многим другим женщинам, жена Израиля Собла против этих правоверных, как они сами себя именуют, всё выворачивая наизнанку, – ведь правоверными они как раз и не являются. Подобно многим другим женщинам, она не любит Якова. Особенно когда видит, как он молится – без филактерий![96] При этом вращается вокруг своей оси, зубами щелкает. Как шут на ярмарке, думает Собла. Яков посылает ее в магазин к гоям – они живут в более высокой части деревни – за христианским хлебом. Собла отказывается. Тогда хлеб приносит кто-то другой, а Яков принимается всех угощать, и кое-кто так смелеет в его присутствии, что протягивает руку за этим хлебом, – кощунство. Он странно себя ведет – внезапно останавливается и прислушивается, будто слышит какие-то голоса. Но больше их никто не слышит. Говорит бессмысленные вещи на каком-то незнакомом языке – твердит, например, «зы-зы-зы» и при этом дрожит всем телом. Что это значит, Собла не знает, никто не знает, но все его последователи относятся к этому серьезно. Моше из Подгайцев объясняет Израилю, что Яков повторяет: «Маасим Зарим, Маасим Зарим», речь идет о «Чуждых деяниях», то есть о том, с чего нужно начать. Чуждые деяния, чужие действия – странные поступки, на первый взгляд непонятные, эксцентричные в глазах непосвященных, но посвященные, сподвижники Якова, должны знать. Нужно делать все, что прежде было запрещено. Отсюда этот христианский, нечистый хлеб.

Мой поезд отправляется

Израиль размышляет об этом до самого вечера. Раз наступили долгожданные мессианские времена, значит, Яков прав, перестали действовать законы этого мира, законы Торы. Теперь всё наоборот. Израиля эта мысль ужасает. Он сидит на скамейке и, раскрыв рот, наблюдает, каким странным вдруг сделался мир. У него кружится голова. Яков во дворе обещает, что их, этих «Чуждых деяний», будет больше и совершать их следует старательно, благоговейно. Нарушение старого закона необходимо, только это может приблизить Спасение. Вечером Израиль просит дать ему этого гойского хлеба и медленно, прилежно, тщательно жует его.

До Северного полюса.

Собла же необычайно прагматична и совершенно не интересуется подобными материями. Если бы не ее здравомыслие, они бы уже давно умерли от голода, поскольку Израиля занимают только такие вещи, как тиккун, двекут, спасение мира и тому подобное. К тому же у него больные легкие, и он даже дров нормально нарубить не может. Поэтому Собла велит нагреть воды, чтобы ошпарить тушки цыплят, руководит приготовлением жирного бульона, занимается своими делами. С ней Песеле, восьмилетняя, решительная, они похожи как две капли воды. Собла кормит другого ребенка – Фрейну. Младенец прожорлив, поэтому Собла такая худая. Остальные дети бегают по дому.



Собла больше интересуется женой этого несимпатичного двоюродного брата, которого ей приходится принимать в своем доме, – говорят, та родила девочку. Приедет ли она когда-нибудь в Польшу, присоединится ли к нему? Какая она? И что там за родня – в Никополе? Правда ли, что Яков богат и у него там есть свой виноградник? Тогда чего ему здесь надо?



В первый день у Якова ни на что нет времени, потому что он постоянно окружен людьми, они прикасаются к нему, дергают за рукав; Яков произносит перед собравшимися длинную речь, перемежаемую притчами. Он проповедует эту совершенно новую религию, к которой следует прийти через Исава, то есть христианство, – так же как Шабтай вошел через веру сынов Измаила, то есть турецкую религию. Ибо путь к спасению состоит в извлечении семян откровения из этих религий и объединении их в одно великое Божественное откровение, Тору де-Ацилут[97]. В этой окончательной религии все три веры окажутся связаны воедино. Некоторые, услыхав такое, сплевывают в снег и уходят.

Затем начинается пир, после которого Яков, то ли уставший, то ли пьяный, сразу ложится спать – разумеется, не один, потому что в домах саббатианцев принят особый вид гостеприимства. Согреть Якова приходит младшая дочь Моше, что живет за кладбищем.

         ТАНЕЦ С НЕВИДИМКОЙ

Сразу после завтрака Яков просит отвести его на холм, где находятся пещеры. Там он велит своим спутникам подождать, а сам скрывается в лесу. Снова притоптывание по снегу. Толпа собралась порядочная, пришли даже гои из деревни – спрашивают, что случилось. Потом будут рассказывать любопытствующим чиновникам: «А там какой-то ученый еврей приехал из Турции, ихний святой. Высокий, в турецкой шапке на голове, с рябым лицом». Жители деревни тянутся за Яковом, ждут его в лесу, поверив, что он беседует с подземными духами. Когда он возвращается, уже опускаются сумерки, а когда совсем смеркается, начинает идти снег. Компания возвращается в деревню, веселая, хоть и замерзшая, предвкушая горячий бульон и водку. Утром все отправляются дальше, в Езежаны, на Хануку.



Шпионы уже хорошо знают, что там происходит: этот пророк, Яков, останавливается на две недели у Симхи бен-Хаима и начинает видеть свет над головами некоторых верующих. Ореол зеленоватый, а может, голубой. У Симхи и его брата над головами такой свет, это означает, что они – избранные. Каждому хочется иметь этот нимб, некоторые даже его ощущают: легкий зуд вокруг головы, тепло, словно от только что снятой шапки. Кто-то говорит, что нимб исходит из невидимого отверстия в голове, откуда сочится внутренний свет. Чешется как раз это отверстие. Еще говорят, что следует непременно избавиться от колтуна, который есть у многих людей и который мешает свету.

         *  *  *

«Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю» Книга Притчей Соломоновых 30:18

Золотыми словами поведай,

Когда Яков идет по деревне или городу, за ним бегут местные евреи – обычные – и кричат: «Троица! Троица!» – словно это какое-нибудь прозвище. Иногда поднимают с земли камни и швыряют в товарищей Якова. Другие, те, на кого повлиял Шабтай Цви, запретный пророк, смотрят с любопытством – они образуют группу последователей Якова.

Люди здесь бедные, а потому снедаемы подозрительностью: бедный человек не может себе позволить быть слишком доверчивым. «Пока толстый сохнет, худой сдохнет» – так здесь говорят. Им бы хотелось чудес, предзнаменований, падающих звезд, кровавой воды. Они не очень понимают, о чем им толкует Янкеле Лейбович, которого называют Яковом Франком. Однако красивый, ладный и одетый в турецкое платье, он кажется необычным и производит впечатление. Вечером, когда они разговаривают у костра, Яков жалуется Нахману, что чувствует себя купцом, который выставил на продажу красивейшую жемчужину, а его принимают за мелкого торговца и оценить жемчужину не в состоянии – думают, что это подделка.

Мимолетностью отлакируй

А ведь он рассказывает людям о том, чему учил его Иссахар, о том, что по вечерам подсказывает ему реб Мордке и что объясняет Нахман, искусный в cпорах, но сам лишенный и красивой внешности, и дара проповедника. Однако Яков, разойдясь, много всякого добавляет уже от себя. Особенно он любит красочные сравнения и не чурается ругательств. Говорит как простой еврей, как молочник из Черновцов, как шорник из Каменца, но вставляет в еврейские фразы множество турецких слов, отчего они становятся похожи на халу с изюмом.

Упоение первой победой -

Новогодний хмельной поцелуй.

На христианский Новый год они едут в Копычинцы. Навстречу им – вереница богато украшенных саней: местная знать торжественно и с шиком направляется в костел. Лошади замедляют бег, и две процессии, двигающиеся в противоположных направлениях, изумленно-молчаливо взирают друг на друга. Яков в шубе с большим воротником, в меховом крашеном колпаке – словно король. Господа укутаны в меха, отчего кажутся толстыми и приземистыми; на головах шапки с придерживающими перья дорогими брошами надо лбом. Женщины, бледные, с покрасневшими от мороза носами, утопают в меховых одеялах.

В Копычинцах уже накрыты столы, а правоверные со всей деревни ждут у крыльца Шломо и Зитли: переступают с ноги на ногу, притоптывают – холодно, мороз, – переговариваются. Когда сани подъезжают к дому, небо уже окрасилось багрянцем. Толпа затихает и напряженно-молчаливо наблюдает, как Яков входит внутрь. У самой двери он останавливается и делает шаг назад, подходит к Ривке и ее маленькой дочери, к ее мужу Шиле, смотрит поверх их голов, словно что-то там разглядел. Толпа волнуется, да и самим избранным не по себе. Позже, когда Яков исчезает внутри, Ривка начинает всхлипывать, и маленькая девочка, лет трех, плачет, и многие вокруг тоже – то ли от переизбытка чувств, то ли от холода, то ли от усталости. Ведь некоторые ехали всю ночь. Есть и такие, кто приезжал к Якову в Езежаны и даже в Королёвку.



В доме Якова торжественно встречает Хаим из Варшавы, который ведет дела в самой столице, поэтому все его уважают. И туда уже дошла слава Якова. Там тоже хотят знать, что будет происходить сейчас, когда конец мира близок. Весь оставшийся день Яков терпеливо объясняет, пока стекла в маленьких окошках не запотевают и не становятся белыми: на морозе влага мгновенно превращается в изысканные пальмы.

Затяни серебристою дымкой

В этот вечер заглянувшие в маленькие окошки мало что увидят. Пламя свечей мерцает, то и дело гаснет. На Якова снова нисходит дух – руах ха-кодеш. Видно плохо, только какая-то тень на стене от пламени свечей, трепещущая и нечеткая. Раздается короткий женский вскрик.

Недокуренных двух сигарет

Потом Шломо Шор, согласно прежнему закону, отправляет в постель Якова Зитлю. Но Яков так устал, что Зитля, опрятная и приятно пахнущая, в праздничной сорочке, раздраженная и сердитая, возвращается к мужу.

Танец за руку с невидимкой,

В доме родителей Хаима Яков обращает трех человек. Хаим Якову очень нравится, у него имеется талант организатора, и уже назавтра он берется за дело. Теперь от деревни к деревне их сопровождает настоящая процессия, десяток с лишним телег плюс всадники и несколько пеших, не поспевающих за остальными и добирающихся до места назначения лишь к вечеру, устав и проголодавшись; на ночлег все устраиваются где попало – в овине, в корчме на полу. Деревни передают Якова из рук в руки, словно святыню, словно чудо. Туда, где он останавливается, немедленно стекаются люди, заглядывают в окна, а когда они слушают то, что он говорит, хоть и не вполне его понимают, на глаза у них от полноты чувств наворачиваются слезы. Трогает не только Яков, чьи движения становятся угловатыми, решительными, будто он зашел на минутку, а сам мыслями далеко, с Авраамом, Саррой, Шабтаем, с великими мудрецами, разобравшими мир на мельчайшие буковки. Дело в том, что на небе появилась комета и сопровождает Якова каждый вечер, словно он – ее сын, этой искры света, представшей перед миром. И они едут через Трембовлю, Соколов, Козову, Плаучу, Зборов, Злочов, Ганачевку и Буск. Все задирают головы и глядят на небо. Яков исцеляет наложением рук, отыскиваются утерянные вещи, затягиваются язвы, у женщин наступает долгожданная беременность, снова возвращается супружеская любовь. Коровы рожают телят-близнецов со странными пятнами, а куры несут яйца с двумя и тремя желтками. Польская знать приезжает взглянуть на то, как Франк, этот турецкий или валашский еврей, творит чудеса, каких они нигде больше не видели, и рассказывает о конце света. Будут ли спасены также и христиане, или это только еврейский конец света? Не очень понятно. Они хотят с ним поговорить. В беседе через переводчика, в роли которого выступает Нахман или Хаим из Варшавы, господа стараются держаться свысока. Сперва подзывают Якова к карете, он подходит, вежливо отвечает. Начинает с того, что он, мол, человек простой, невежда, но смотрит так, что под его взглядом они теряются. Позже стоят в толпе, выделяясь на общем фоне теплыми шубами и перьями на шапках.

Отвернувшейся лампочки свет.

В Буске все жители выбегают из своих домов, горят факелы; ударил сильный мороз, под ногами скрипит свежий снег. Яков проводит здесь, в доме брата Нахмана Хаима и его жены, неделю. Маленький сын Нахмана Арончик и другие мальчики ходят за Яковом, точно пажи за королем. Здесь Яков видит голубые нимбы почти над каждым. Практически весь город, как утверждает сам Яков, обращен в веру Святой Троицы. Днем ему приносят больных детей, чтобы он исцелил их наложением рук. Потом за ним приезжают из Давидова, а после – зовут во Львов. Там в его распоряжении большой зал, куда пришло множество народу, но, когда Яков говорит, что, когда он вновь приедет в Польшу, нужно будет отправиться к Исаву, то есть обратиться в католическую религию, чтобы настали Последние Дни, люди, ворча, начинают расходиться. Львовские евреи – богатые, избалованные, себе на уме. Львов не так доброжелателен по отношению к Якову, как бедные города и деревни. Богатые и довольные не спешат к Мессии; ведь Мессия – это тот, кого вечно ждут. Кто пришел – тот ложный Мессия. Итак, Мессия – тот, кто никогда не приходит. Вот в чем фокус. Они заглушают речь Якова, когда он выступает в львовской синагоге. В конце концов он вырывает пульт и швыряет в людей, после чего вынужден бежать от возмущенной и разъяренной толпы.

Даже в корчме к нему относятся неприязненно, хотя Хаим хорошо платит. Хозяйка не очень любезна, ворчит на Якова. Тогда он предлагает ей проверить свой карман, мол, там лежит тинф[98]. Она удивляется:



– Откуда бы ему там взяться?

Яков настаивает и велит ей залезть в карман – все это происходит на глазах у множества свидетелей. И женщина достает монету, не очень ценную, потому что их теперь подделывают, но все-таки деньги. Смотрит на нее как-то растерянно, отводит глаза и, пожалуй, предпочла бы уйти, но Яков хватает ее за руку.

Злато-серебро... царская водка

– А ты точно знаешь, откуда она у тебя взялась? – спрашивает Яков, но смотрит не на нее, а поверх голов: вокруг уже собрались зеваки.

Откровенностей и передряг!

– Не говорите, прошу вас, – умоляет женщина и вырывает руку.

Но Яков и не думает ее слушать, он кричит, задрав голову, чтобы лучше было слышно:

На, лови же у подбородка

– Шляхтич ей дал за то, что она с ним вчера согрешила.

Люди разражаются смехом, полагая, что это выдумка, но, как ни удивительно, хозяйка корчмы подтверждает слова Якова. К изумлению собравшихся, признает его правоту и, залившись краской, исчезает.

Ты на пиво последний пятак -

Идея Якова делается ясной, отчетливой, как следы на снегу, вытоптанные теми, кто не попал внутрь и вынужден стоять на холоде, а потом расспрашивать других. Речь идет о соединении трех религий: еврейской, мусульманской и христианской. Первый, Шабтай, – тот, кто открыл путь через ислам. Барухия двинулся через христианство. Что более всего возмущает всех, после чего раздаются топанье и возгласы? Что следует пройти через веру Назарета так же, как переходят вброд реку; и что Иисус был оболочкой и кожурой истинного Мессии.

В полдень эта мысль кажется постыдной. После обеда ее уже обсуждают. К вечеру она усвоена, а к ночи – представляется совершенно очевидной.



Ночью обнаруживается еще один аспект этой идеи, который до сих пор как-то не принимался во внимание: крестившись, можно перестать быть евреем, по крайней мере для других. Превратиться в человека, христианина. Можно будет покупать землю, открывать в городе магазины, посылать детей в школы… От возможностей голова идет кругом, это вроде как получить неожиданный, загадочный подарок.

И твердишь, подпоясан веревкой:

Хранительницы

\"Время - разум... время - разбой...\"

Кроме того, шпионы верно подметили, что от самых Езежан Якова сопровождает девушка, потом к ней присоединяется еще одна – якобы обе должны его охранять. Одна, жительница Буска, прелестная, со светлыми волосами и розовой кожей, повсюду следует за ним. Вторая, львовянка, Гитля, высокая и горделивая, как царица Савская, молчаливая. Говорят, это дочь писаря львовской общины Пинкаса, но сама она утверждает, будто в ней течет королевская кровь – от польской принцессы, которую якобы похитил прадед. Они сидят по обе стороны от Якова, словно ангелы-хранители, на плечи накинуты красивые меховые шубки, на головах – шапки, украшенные драгоценными камнями и павлиньими перьями. На боку – небольшие турецкие мечи в инкрустированных бирюзой ножнах. Яков между ними словно между столпами храма. Вскоре та, что смуглее, Гитля, становится для него настоящим щитом, она протискивается вперед и своим телом защищает доступ к Якову, тростью останавливает толпу. Предостерегающе кладет руку на ножны. Вскоре шуба начинает ей мешать, поэтому она меняет ее на военный мундир, красный с белыми галунами. Ее пышные темные волосы, вьющиеся и непослушные, выбиваются из-под меховой военной шапки.

А судьба сорокой-воровкой

Яков без нее никуда, он и ночь проводит с ней, словно с женой. Якобы это его защита, дарованная Богом. Она пойдет с ним через Польшу, станет его охранять. Потому что Яков боится, он ведь не слепой и за спинами своих последователей замечает сброд, который молчаливо сплевывает при одном упоминании его имени, бормочет себе под нос проклятья. Нахман тоже это видит, поэтому приказывает каждую ночь расставлять вокруг дома, где они спят, стражу. Нервы Якова успокаивают только кувшин с вином и прекрасная Гитля. Сквозь тонкие деревянные стены хибары до тех, кто несет стражу, доносятся смех и любовные стоны. Нахману это не нравится. И Моше, раввин из Подгайцев, который посоветовал Шору отменить свадьбу, предупреждает, что такая демонстративность нежелательна и провоцирует злые языки, но ведь и он, недавно овдовевший, жадно поглядывает на девушек. Гитля всем действует на нервы, командует, смотрит на других женщин свысока. Больше всего она надоела Хаиму из Варшавы и его жене Витель. Во Львове Яков с неохотой отставляет ту, светленькую, Гитля остается. Впрочем, место отстраненной в следующей деревне занимает новая.

Путешествие продолжается целый месяц. Новые места, новые люди. В Давидове Яков, как с родным отцом, встречается с Элишей Шором; Шор в шубе до пят, в меховой шапке, в окружении сыновей. Старик Шор трясущейся рукой указывает на странное свечение над головой Франка, и чем дольше они смотрят на него, тем ярче оно становится, так что присутствующие опускаются на колени прямо в снег.

Все летает, следит за тобой.

Когда Яков снова останавливается у Шоров в Рогатине, старик просит его при всех:

– Покажи свою силу, Яков. Мы знаем, что ты ее получил.



Но Яков отговаривается тем, что устал, что после долгих дискуссий нужно поспать, и поднимается по лестнице к себе. И тогда собравшиеся видят, что на дубовых ступенях остался след его ступни, будто выжженный, выдавленный в дереве. С тех пор люди приходят туда и благоговейно взирают на этот священный след; там же, в Рогатине, хранится его туфля – турецкая, расшитая.



Шпионы, присланные из львовской еврейской общины, тщательно записывают и содержание новой молитвы, которую привез Яков Лейбович Франк, и то, что он обожает каймак, турецкие сласти из кунжута и меда. У его спутников они всегда под рукой. В молитве смешиваются слова древнееврейского, испанского, арамейского и португальского языков, так что никто точно не может разобрать, но звучит загадочно. Они молятся некоему Сениору Санто[99], поют «Дио мио[100] Барухия». По услышанным отрывкам шпионы пытаются воссоздать молитву, выходит что-то вроде:

         *  *  *

«Пусть мы познаем Твое величие, Сениор Санто, узнаем, что Ты – истинный Бог и Господь Мира и Царь Мира, который явился во плоти и раз и навсегда разрушил Закон творения и вознесся на место свое, чтобы упразднить все прочие сотворенные миры, и нет, кроме Тебя, другого Бога, ни высоко, ни низко. И не введи нас во искушение или стыд, поэтому преклоняем пред Тобой колени и восхваляем Твое имя, великого и сильного Царя. Он свят».

ПОСКРЁБКИ НАХМАНА ИЗ БУСКА, ЗАПИСАННЫЕ ВТАЙНЕ ОТ ЯКОВА

По вечерам, по вечерам -

Когда Бог велел евреям отправиться в путь, он уже понимал цель этого путешествия, хоть они ее и не знали; Бог хотел, чтобы евреи двинулись навстречу своему предназначению. Божественное – это цель и отправная точка, а человеческое – нетерпение и вера в случай, а также ожидание приключений. Поэтому, когда евреям приходилось где-нибудь задерживаться надолго, они, точно дети, выражали недовольство. И радовались, когда наступало время вновь собираться в дорогу. И сейчас так же. Благой Бог обрамляет всякое путешествие, а человек является его содержанием.

«Мы уже в худшем из мест? Это Буск?» – спросил меня Яков и расхохотался, когда мы туда прибыли.

Особенно по вечерам! -

В Буске мы принимали Якова в доме моего брата Хаима бен-Леви, потому что моя жена ни за что не соглашалась. А так как она скоро должна была разрешиться от бремени, я не стал настаивать. Она, как и многие женщины, неприязненно относилась к новому учению. Моего сына, единственного, кто выжил в младенчестве, звали Арончик, и наш Яков горячо полюбил его. Он сажал мальчика на колени, что мне очень нравилось, а еще говорил, что Арончик вырастет мудрецом, которого никто не сможет переговорить. Я радовался, но знал, что Якову хорошо известна моя история и что ни один из моих детей не дожил до года. В тот вечер у малыша на щеках выступил румянец, и Лия отругала меня, что я вынес слабого ребенка из дома и таскал по холоду.

Куда я денусь, где приткнусь

Однажды она пошла со мной к Хаиму, но больше не захотела. Спросила, правда ли то, что говорят о нас.

«А что говорят?» – поинтересовался я.

За тыщу верст от милых глаз,

«Ты сулил нам настоящего ученого раввина, а получается, что из-за него, – она кивнула в сторону окна, – Бог нас покарал. Он велит мне рожать детей, которые умирают».

«Почему же из-за него?» – возразил я.

От милых глаз, от милых уст?

«Потому что ты уже несколько лет за ним ходишь. Где он, там и ты».

Что можно было на это ответить? Может, она права? Может, Бог забирает у меня детей, чтобы я приблизился к Якову?

На кухне одинокой газ

Вечера были похожи один на другой: сначала совместный ужин – каша, сыр, запеченное мясо, хлеб, оливковое масло. За длинные столы усаживались все – женщины, дети и подростки, все, кто внес свой вклад в застолье; но и те, кому нечего было принести, голодными не оставались. Вот тогда-то Яков и рассказывал о своих приключениях в турецких краях, часто смешных и забавных, так что большинство женщин, очарованные его красноречием и юмором, переставали думать о нем плохо, а дети считали сказочником. Затем общая молитва, которой он научил нас, а когда женщины убирали со стола и укладывали детей спать, оставались уже только те, кто достоин участвовать в ночных занятиях.

Хватает чайник за бока

Яков всегда начинал с бремени молчания. Он поднимал указательный палец и водил им, выпрямленным, перед своим лицом туда-сюда, и все глаза следовали за этим пальцем, а лицо Якова расплывалось и исчезало. Тогда он произносил слова: «Шалош сефорим нифтухем», что означало: «Три книги открываются». Наступала пронзительная тишина, так что мы почти слышали шелест страниц священных книг. Потом Яков прерывал эту тишину и наставлял нас: что бы вы здесь ни услышали, это должно кануть в вас, как в могилу. И отныне это будет наша религия – молчание.

Он говорил:

По вечерам, по вечерам...

«Тот, кто хочет завоевать крепость, не сможет сделать это при помощи одной лишь болтовни, мимолетного слова, но должен прийти туда вместе с войском. Так и мы должны действовать, а не болтать. Мало наши деды наговорились, насиделись над книгами? И что им дала эта болтовня, и что из этого вышло? Лучше видеть глазами, чем говорить словами. Умники нам ни к чему».



Когда Яков упоминал умников, мне всегда казалось, что он смотрит на меня. А ведь я старался запомнить каждое его слово, хотя он запрещал мне их записывать. Так что я записал это тайком. Я боялся, что все они, те, что сейчас внимательно слушают, едва выйдя отсюда, сразу все забудут. Мне был непонятен этот запрет. Когда на следующее утро я садился якобы вести счета, писать письма, согласовывать даты, в самом низу у меня лежал еще один лист, и на нем я записывал слова Якова, словно еще раз объяснял их, на сей раз самому себе.

«Нужно идти к христианству, – говорил он простым людям. – Примириться с Исавом. Нужно идти во тьму, это ясно, как солнце! Ибо только во тьме нас ждет спасение. Только в худшем из мест может начаться мессианская миссия. Весь мир – враг подлинного Бога, разве вы не знаете?»

Издалека, издалека

«Это бремя молчания. Слово – такое бремя, будто вы несете на себе полмира. Вы должны слушать меня и следовать за мной. Должны отказаться от своего языка и с каждым народом говорить на его языке».

Добродетель – чтобы из твоего рта не вырвалось ничего уродливого. Добродетель – молчать, удерживать в себе все, что видишь и слышишь. Сохранять постоянство. Подобно тому как Первый, Шабтай, пригласил на свою свадьбу гостей и под свадебным балдахином явилась Тора – словно невеста, так мы заменили Тору женщиной. С тех пор она ежевечерне появляется перед нами обнаженной, без покрывала. Женщина – величайшая тайна, и здесь, в нижнем мире, она является аналогом священной Торы. Мы будем соединяться с ней, сперва нежно, одними губами, движением рта, который произносит слово и таким образом вновь, каждый день, создает мир из небытия. Ибо я, Нахман Самуил бен-Леви из Буска, верю, что Бог един в Троице, а Четвертое Обличье – Святая Мать.

Мои признанья полетят,

О таинственной деятельности в Лянцкороне и недоброжелательном глазе

А мне в ответ - всегда в ответ! -

Нахман не будет это описывать, да, слова обременяют. Нахман, когда садится писать, четко разделяет, что можно писать, а чего нельзя. Об этом следует помнить. Впрочем, Яков говорит: не оставлять никаких следов, вы погружены в тайну по самую макушку, никто не должен узнать, кто мы и чем занимаемся. Но он и сам производит много шуму, делает странные жесты, бросает нелепые фразы. Говорит загадочно, так что приходится догадываться, что имеется в виду. Вот почему после его отъезда люди еще долго сидят и толкуют слова этого Франка – человека-не-отсюда. Что он сказал? В определенном смысле каждый понимает это по-своему.

Когда 26 января они прибывают в Лянцкорону во главе с едущими верхом Лейбеком Абрамовичем и его братом Мошеком, их сразу ведут к дому Лейбека. Уже совсем темно.

Холодных вечеров закат:

Деревня расположена на крутом склоне, спускающемся к реке. Дорога, каменистая и неудобная, идет поверху. Тьма густая и холодная, поглощает свет уже в нескольких локтях от его источника. Пахнет дымом от сырых дров, в темноте вырисовываются очертания домов; сквозь их маленькие окошки кое-где просачиваются грязно-желтые лучи.

Ты где-то там, ты где-то там...

Шломо Шор и его брат Натан встречаются со своей сестрой. Хая, пророчица, живет в Лянцкороне с момента свадьбы с местным раввином Хиршем, который торгует табаком и пользуется большим уважением среди правоверных. Вид ее ошеломляет Нахмана, словно он выпил водки.

Хая приходит с мужем, они останавливаются на пороге, и Нахману кажется, что рядом с Хаей отец – настолько Хирш напоминает старого Шора: ничего удивительного, они ведь двоюродные братья. После рождения детей Хая еще похорошела, она очень стройная и высокая. На ней кроваво-красное платье и ярко-синяя девичья шаль. Волосы, перехваченные пестрой тряпицей, волной падают на спину. В ушах длинные турецкие серьги.

Оттуда исходящий свет

Маленькие запыленные окошки всегда пропускают слишком мало света, поэтому почти весь день в глиняной плошке с маслом горит фитиль, так что воняет сажей и пригоревшим жиром. Обе комнаты заставлены мебелью, откуда-то беспрерывно доносятся царапанье, шорохи. Зима, мыши тоже попрятались от морозов: теперь они строят вертикальные города в стенах и горизонтальные – в полу, еще более беспорядочные, чем Львов и Люблин, вместе взятые.

Закружит голову мою

В передней комнате над очагом есть углубление, через которое в огонь поступает воздух. Но оно все время засоряется, плита дымит, и все помещения пропитаны этим запахом.

Дверь плотно закрывают, задергивают занавески на окнах. Можно подумать, они собираются спать – целый день ехали, устали, как и шпионы. Деревня уже взволнованно гудит – саббатианская чума пришла. Есть двое особо любопытных: Гершом Нахманович и его двоюродный брат Нафтали, тот, что арендует у шляхтича, а потому много о себе воображает. Он подкрадывается потихоньку и ухитряется заглянуть в окно (кто-то все же оставил щель). Кровь отливает у него от лица, и Нафтали стоит как зачарованный, не может оторваться от этой картины; хотя перед ним лишь вертикальная полоска, но, поворачивая голову, можно охватить всю сцену. И вот что он видит: при свете единственной, кажется, свечи сидят мужчины, а в центре круга – полуобнаженная женщина. Такое ощущение, что ее пышная упругая грудь светится в темноте. Франк ходит вокруг нее, разговаривая сам с собой.

По вечерам, по вечерам -

На фоне громоздкой мебели в доме Лейбека тело Хаи кажется совершенным и волшебным, словно явилось из другого мира. Веки полуопущены, рот приоткрыт, видны кончики зубов. На плечах и декольте блестят капельки пота, грудь тянет к земле – так и хочется ее поддержать. Хая стоит на табурете. Единственная женщина среди множества мужчин.



Первым подходит Яков – ему приходится немного приподняться на цыпочки, чтобы коснуться губами ее груди. Такое впечатление, что он какое-то время держит во рту сосок, по капле цедит молоко. Теперь вторая грудь. За ним реб Шайес, старик с длинной редкой бородой, доходящей до пояса; губы, подвижные, как у коня, вслепую ищут сосок Хаи – реб Шайес не открывает глаз. Затем Шломо Шор, брат Хаи, приближается к ней и, поколебавшись, делает то же самое, но более поспешно. Дальше все – осмелевший Лейбек Абрамович, за ним его брат Мошек, затем снова Шор, на этот раз Иегуда, а за ним Исаак из Королёвки, и каждый, даже те, кто до сих пор стоял у стены, в тени, уже знает, что был допущен к великой тайне этой веры и, таким образом, становится правоверным, и окружают его братья, и так будет, пока спаситель не разрушит старый мир и не откроется новый. Ибо сама Тора низошла на жену Хирша, это она сияет сквозь кожу женщины.

Следует закрыть глаза и идти во тьму, ибо только из тьмы виден свет, мысленно говорит Нахман и берет в рот сосок Хаи.

Люблю так тягостно, люблю

Как Гершом поймал вероотступников

Невыносимо! - Отвечай,

Говорят, что это Яков велел не задергивать занавеску до конца – чтобы они все же смогли увидеть. Подсматривавшие тут же бегут в деревню к раввину, моментально собирается группа людей, вооруженных палками.

Как выжить мне за тыщу верст

Гершом не соврал, он сказал правду и велит им сперва заглянуть в щель между занавесками: выломав затем дверь, они успевают увидеть полуобнаженную женщину, пытающуюся прикрыться какой-то одеждой, и разбегающихся мужчин. Гершом грозно кричит, кто-то выпрыгивает в окно, но его ловят те, кто остался снаружи, кому-то удается убежать. Всех остальных, кроме Хаи, слегка пьяных, напуганных, Гершом приказывает связать и отвести к раввину. Он самовольно реквизирует их телеги, лошадей, книги и шубы, после чего отправляется в усадьбу. Гершом не знает, что сейчас карнавал и у хозяина гости. К тому же он не желает вмешиваться в еврейские распри – евреи ведь ссудили ему денег; точно не известно, что произошло, кто замешан, а кто – нет. Поэтому хозяин зовет управляющего, Романовского, а сам продолжает смаковать кизиловую наливку. Усадьба ярко освещена, и даже снаружи чувствуется запах запеченного мяса, слышатся музыка и женский смех. Из-за спины хозяина выглядывают любопытные раскрасневшиеся физиономии. Романовский надевает длинные сапоги, снимает со стены ружье, зовет батраков и вместе с ними топает по снегу, а их негодование, священное – еврейское и христианское, – рождает тревожные образы чудовищного кощунства, всеобщего, стоящего превыше всех религий богохульства. Однако в результате обнаруживаются только озябшие мужчины, связанные веревками по двое, слишком легко одетые, дрожащие на морозе. Романовский пожимает плечами. Он не понимает, что произошло. Но на всякий случай всех везут в Копычинцы, в тюрьму.

До турецких властей быстро доходят известия о случившемся; уже на третий день прибывает небольшой турецкий отряд и требует, чтобы Романовский выдал военнопленного Якова Франка, гражданина Порты[101]. Тот охотно повинуется: пускай евреи или турки сами судят своих вероотступников.

От милых глаз? По вечерам