— Я умру сегодня?
Н отрицательно качнул головой.
— Завтра?
Опять тот же жест.
— Послезавтра?
Он утвердительно кивнул: «да».
Ее глаза наполнились любовью.
— Когда будешь в храме — помяни меня.
Н кивнул и вышел из комнаты.
Старуха возвратилась на место. Она долго сидела молча, потом повернулась к испуганной Евфросинии Захаровне. В ее глазах был покой.
— Я тебя люблю, Фрося… Освободись на работе заранее — поможешь Настене с похоронами. Я все приготовлю, обо всем договорюсь, в церкви тоже — больших хлопот не будет.
— А как же… — встрепенулась, опомнившись, Евфросиния Захаровна, но старуха ее перебила:
— Ни о чем не спрашивай. Он скоро уйдет. — Она притянула к себе голову Евфросинии Захаровны и поцеловала ее в лоб. — Ступай, ступай…
Всю дорогу домой Евфросиния Захаровна молчала. Пережитое потрясение оказалось столь опасным для ее сознания, что душа отключила в ней способность чувствовать и думать. Евфросиния Захаровна хотела плакать — и не могла. Она стала еще меньше, чем была. Даже ее походка стала какой-то мелкой. Сумбурные обрывки мыслей были отгорожены от нее толстым стеклом; они бились в это стекло, пытаясь докричаться до нее, но она знала, что не должна ни слушать их, ни помогать им освободиться. Только в этом было ее спасение. Только в этом. Только в этом…
Как ни странно, спала она без памяти. Без снов, без переживаний. И проснулась в обычном своем состоянии. Всплакнула по бабе Клаве. Она любила крестную; та занимала и согревала какое-то место в ее душе — но не в жизни. Умрет крестная — ничего в ее жизни не изменится. Правда — останется тайна, вдруг всплывшая вчера вечером, но Евфросиния Захаровна, женщина рассудительная, понимала, что непостижимое нужно просто принимать таким, как оно есть, а не копаться в нем. Ведь я не пытаюсь постичь Бога, думала она, я просто принимаю его. Он заполняет собою пустоту в душе и за пределами жизни. Это очень удобно. Спасибо ему.
Она не стала ни о чем спрашивать Н. Она была счастлива оттого, что он рядом с нею. С его появлением в ее жизни появилось тепло и смысл. Такие подарки не даются даром — и она была готова платить. Чем? — этого она не представляла, но и сидеть сложа руки было нельзя. И она стала действовать. Позвонила с работы участковому милиционеру и попросила его зайти к ней в обеденный перерыв. «Так ведь у вас в гостинице нет буфета», — засомневался Митя. — «Ничего, я приготовлю все, что надо, — сказала Евфросиния Захаровна. — Дело есть.» — «Да я уж наслышан о твоем деле, — насмешливо сказал Митя. — Собирался сам на него поглядеть.» — «Успеешь…»
Митя явился в своей новенькой капитанской форме, которую очень любил. «Я человек государственный, — объяснял он некоторым либералам, которые, насмотревшись телефильмов о милиции, удивлялись, что он не ходит в гражданском; мол, это и свободней, и душевней, и укорачивает дистанцию от надзираемой публики. — Я представляю государство, и каждый человек должен не только знать это, но и видеть.» Он учился на четвертом курсе юридического, и мечтал о том дне, когда получит право привинтить к мундиру университетский ромб.
Евфросиния Захаровна расстаралась: выставила дорогущую водку и закуски из лучшего магазина в городе. Митя не удивился — дело им предстояло деликатное.
— Нужна справка, удостоверяющая его личность, — сказала Евфросиния Захаровна и объяснила: паспорта нет, а кто он и откуда — не помнит.
— Он точно не бродяга?
— Если б ты увидел его одежду — ты бы не спрашивал.
— Еще погляжу… — Митя позволил себе только пятьдесят граммов — служба! — но с закусками разбирался без стеснения. — Это не проблема, Фрося. Если он человек заметный — он должен быть в компьютере. Сегодня же нарою тебе всю информацию.
— Да ты меня совсем не слушаешь! — с досадой воскликнула Евфросиния Захаровна. — Не надо мне никакой информации! Мне справка нужна.
— И что же должно быть в этой справке?
— Я все продумала. Текст приблизительно такой: справка выдана Крюгеру Павлу Францевичу…
— Постой, постой… Ведь так звали твоего покойного мужа…
— Думали, что покойный, а оказался живой. Ты меня не перебивай. — Евфросиния Захаровна не церемонилась с Митей: все же проучились когда-то в одном классе одиннадцать лет. — Так вот: выдана Крюгеру Павлу Францевичу, проживающему в Пятом Пролетарском переулке, дом восемь, который в результате травмы потерял документы, память и речь.
— Лучше так: в результате психологического шока получил амнезию и немоту.
— Тебе видней. А вот главное: личность Крюгера Пэ Фэ удостоверяется его женой, Крюгер Евфросинией Захаровной, проживающей там же. Фотография. Печать. Подпись… Ведь он же у меня в паспорте фигурирует! — выложила она свой главный козырь.
Митя смотрел на нее с жалостью. Наконец сказал:
— Оно тебе надо? Живи с ним, сколько хочешь — никто тебе слова не скажет. А так у соседей появится искушение накатать на тебя телегу. Тебе-то ничего, а мне по шее накостыляют. Очередное звание задержат.
— Соседи меня любят, — жестко ответила Евфросиния Захаровна. — Я с ними сама поговорю. А потом мы уедем в другое место, где нас никто не знает, и по этой справке я куплю ему паспорт.
Чарльз Вильямс
— Он хоть на немца-то похож?..
На визит милиционера Н почти не обратил внимания; справка, показанная Евфросинией Захаровной, оставила его равнодушным. Он жил словно в дремоте, каждый новый день был неотличим от предыдущего, каждый был наполнен работой в саду. Он был как дерево, которое ждет прихода настоящей весны, чтобы включить насосы корней и без страха морозов наполнить ствол и ветви оживляющей влагой. Однажды под вечер ему послышался невнятный звук, словно удар далекого колокола. Н поднял голову и увидал над собой в сером небе голубую промоину, а посреди нее — яркую звезду. Он смотрел на звезду, как зачарованный; потом собрал инструмент и отнес в сарай. Звезда была все там же, даже стала ярче. Н прикрыл сарай и не заходя в дом вышел со двора.
Девушка с холмов
V
Глава 1
Я остановил свой «форд» на уступе пологого холма и, выйдя из машины, потянулся. Солнце уже не по-утреннему сильно припекало. И на душе у меня тоже потеплело – я был почти дома.
Он шел весь вечер и всю ночь. Утром, увидав остатки стога, нагреб заиндевелой соломы, чтобы спрятаться от ветра и не ощущать леденящего дыхания не успевшей оттаять земли. Проснулся в полдень. Солнце припекло половину лица и согревало даже через ватник; другая половина тела застыла до костей. Н подставил ее солнцу и скоро забыл про холод. Он снял сапоги, расстелил на высохшей соломе портянки, чтоб продышались. Босые ноги от свободы и теплого ветра стали терять свою тяжесть; она улетала с ветром через кожу, освобождая ощущение пустоты и легкости.
Стоял октябрь, и разноцветные краски сбегали с гребня холма вдоль маленьких ручейков, как языки пламени, вольные рваться куда им вздумается.
Он шел весь день и еще четыре дня. Голода не чувствовал, а вода из ручьев наполняла клетки его тела, поддерживая их упругость, помогала телу справиться с ацидозом.
О легком ночном морозце теперь напоминали лишь темные холодные тени от столбиков старой изгороди да дышащий холодом заброшенный карьер возле пыльной дороги.
Листья с плетей ежевики и стелющиеся побеги, отороченные белым в тени, черные и влажные, там, где их коснулось солнце, походили на спутавшийся клубок.
Эта ночь застала его на лесной дороге. Давно пора было приглядеть ночлег, но такая мысль ни разу его не потревожила. Его вело чутье, а может и неосознаваемый запах. Во всяком случае, в какой-то момент он реально уловил горечь дыма, а потом в лунном свете перед ним возникла стена, которая оказалась высоким прочным забором. Двухэтажный сруб не оставлял сомнений, что люди здесь поселились навсегда.
Часть большого поля занимали длинные ряды хлопка, извивавшиеся по контуру холма и террас. Черенки хлопка были сейчас мертвы и голы, а остроконечные коробочки пусты и влажны после ночного морозца. Это было старое поле Эйлеров, и я невольно подумал о Сэме Харли. Фермерствует ли он по-прежнему?
Н не стал стучать в калитку, потому что два пса метались за воротами. Они были рады случаю развеять скуку и делали вид, что запугивают путника, хотя любопытство было сильнее служебного долга: лай то и дело пресекался, потому что невозможно одновременно и лаять, и вынюхивать, просовывая нос под ворота. Обменявшись впечатлениями, они опять начинали лаять в полный голос, адресуясь не столько Н, который разочаровал их бездействием, сколько к хозяину: давай! давай! приди и разберись с этим чужаком!..
Остальное поле, давно никем не обрабатываемое, заросло сорняками, кустами сассафраса и японской хурмы.
Н не услышал, как тот подошел к калитке, и только вопрос «Кто там?» выдал его присутствие. После паузы калитка вдруг распахнулась, ослепила яркая вспышка большого фонаря. Заслонившись от света, Н разглядел только босые ноги в кальсонах и направленный ему в живот ствол карабина. «Убери руку, я тебе в глаза погляжу.» Опустив руку, Н увидел, что перед ним крепкий мужик, стриженый под машинку, но с аккуратными, холеными усами. «Ты один?» — Н кивнул. — «Немой?» — Н кивнул снова. — «Стань лицом к воротам. Упрись руками. Ноги раздвинь.» Н сделал, как было велено. Мужик сначала посветил вокруг, убедился, что больше никого нет, и только после этого привычной рукой ощупал Н; даже за голенищами пошарил. «Как же ты без ножа? без ложки? — Не дождавшись ответной реакции, указал стволом карабина. — Ладно, проходи. Собаки тебя встретили без злобы, так что и я не очень опасался.»
Вдруг на склоне холма я увидел охотничью собаку, пробирающуюся сквозь заросли к дороге. Это был большой черно-белый пойнтер. Он рыскал по полю длинными прыжками, высоко подняв голову. И глядя на него, я одновременно испытывал тоску по дому и счастье оттого, что вернулся. Я с ненавистью думал о годах, проведенных вдали отсюда. Появился хозяин пса, и пойнтер замер в великолепной стойке. Держа наготове ружье, человек спустился в заросли, и тут внезапно с шумом вспорхнула стая птиц. В утренней тишине это прозвучало оглушающе. Мужчина плавным движением поднял ружье и выстрелил. Одна птица упала, сложив крылья в воздухе. Он выстрелил снова, но на этот раз промахнулся. Стая рассеялась, и я, почти механически, заметил пару птиц в клубке побегов и кустов сассафраса возле дороги.
В избе он отставил карабин и зажег подвешенную к потолку керосиновую лампу с матовым плафоном. Потом убрал заслонку и достал из дыхнувшей теплом печной пасти большую коричневую кастрюлю. Остро запахло щами. Н остановил его, коснувшись руки, и показал большим пальцем на указательном: чуть-чуть. Хозяин взглянул удивленно, подумал — и сообразил: «Давно не ел?» — Н кивнул. — «Вроде ты не похож на беглого… Вот тебе хлеб, вот половник — сам разбирайся.» Он сел напротив и терпеливо смотрел, как Н не спеша ест свои несколько ложек щей, как отщипывает кусочки хлеба и медленно пережевывает их. «Не куришь? — вот и хорошо: спать сегодня будешь в хлеву. Понимаешь — своих беспокоить не хочу, да и дух от тебя тяжелый. Вот завтра после бани устрою по-человечески…»
Когда мужчина двинулся по склону холма к дороге, в его крупной фигуре и размашистой неуклюжей походке мне почудилось что-то знакомое. На нем была выгоревшая синяя рубашка, поношенное выцветшее пальто, надетое поверх старого синего саржевого пиджака, и пятнистые джинсы, заправленные в высокие зашнурованные ботинки. На плече у него висела связка маленьких холщовых сумок, в каких мы в свое время носили учебники в школу.
Утром Н проснулся оттого, что пришла жена лесничего проведать корову с теленком. Она только раз взглянула мельком на сеновал, неторопливо сделала все дела, поговорила с коровой, а когда Н проснулся окончательно, ее в хлеву уже не было.
Расстояние между нами быстро сокращалось. Да, конечно, это Сэм Харли. Пойдя ему навстречу, я пересек дорогу и перелез через изгородь. На первый взгляд он не сильно изменился. А почему, я тут же усмехнулся про себя, он должен был измениться? Что такое два года для мужчины, которому за сорок? У него все тот же несколько приплюснутый нос, высокие скулы и очень яркие черные глаза, придававшие его лицу выражение некой примитивной силы.
Спустившись с сеновала, Н почувствовал, что надо подойти к корове: как-никак — воспользовался ее гостеприимством. Она лежала на чистой соломенной подстилке и смотрела на него с любопытством. Н зачерпнул из стоящего возле ворот мешка горсть ячменя (или это была рожь? — вот уж в чем он точно ничего не смыслил, и сейчас подумал об этом с сожалением) и сел на солому рядом с коровой. Она взяла зерно деликатно, одними губами. Н почти не ощутил их прикосновения, и освободившейся рукой погладил ее. И почувствовал, как что-то ему передалось. Что именно? Он погладил еще раз, потом погрузил в нее руку — и только тогда понял: это было ощущение любви и покоя. Оно вошло в него легко, потому что это место в его душе было пусто, а сейчас наполнялось. Что-то я делал не так, — подумал он. — Всю жизнь я что-то делал не так. Что именно, он не стал думать, потому что прислушивался к потоку бескорыстной любви, льющемуся в него через руку. Как же я жил, если то, что всю жизнь я искал у людей, получил от коровы?..
Я помахал ему рукой и крикнул:
Он вспомнил, что за всю жизнь не прикоснулся ни к одному животному. Впрочем — нет: в детстве был случай, когда он попытался погладить соседскую кошку, да и то лишь потому, что так велела мать. Кошке не понравилась его холодная, робкая рука, она увернулась отвердевшим, протестующим телом, и одарила его таким уничижительным взглядом, который он помнил даже теперь.
– Привет! Как охота?
Н посидел возле коровы, потом приласкал и теленка — это оказалось еще приятней. Он смотрел через распахнутые ворота во двор, где была весна, много солнца, щебет птиц, веселые детские голоса, и думал, что ничего ему больше не нужно. Вот только это — и больше ничего. Чтоб так было каждый день. Жить, просто жить…
– Привет, – ответил он достаточно вежливо, но без особой теплоты или большого интереса. Из-под полей бесформенной шляпы он смотрел на меня с некоторой подозрительностью. Он явно не узнал меня.
К обеду возвратился с кордона лесничий. «Сегодня отдохни, осмотрись, — сказал он. — Если никуда не спешишь — может быть, поможешь мне? Работы по весне — невпроворот, а помощник запил. Тоска у него. Я сильно грузить не стану — мне нужен человек на подхвате…»
– Я Боб Крейн. – Я протянул ему руку. Взгляд его подобрел, и он широко улыбнулся, продемонстрировав крепкие, хорошей формы, но потемневшие от табака зубы. Он перевесил ружье на левое плечо и тепло пожал мне руку:
Где-то на третий день, оказавшись по случаю на чердаке, среди забытого всеми, доживающего свой век хлама, Н увидал свирель. Она была сильно повреждена, две трубочки вообще не издавали звука, но те, что были исправны, говорили почти человеческим голосом. Н не представлял, как ее починить, но взялся — и сделал это. Оказывается, голова тут была совсем не при чем, руки сами делали все, что положено, как будто только этим всю жизнь и занимались.
– Я совсем не узнал тебя. Боб! Ты, право, возмужал. А брата твоего. Ли, я встречаю. Когда же мы виделись с тобой в последний раз?
– Думаю, года два назад.
Правда, игра на свирели задалась не сразу. Н был не новичок в музыке, когда-то в детстве он несколько лет ходил в музыкальную школу, познавая игру на скрипке. Очевидно, несомненный талант, обеспечивающий точность, плюс детская непосредственность, позволяющая услышать именно то, что слышал автор, не замутняя чистоту мелодии собственными эмоциями, создавали неотразимый эффект: звуки попадали прямо в сердце. Его стали выставлять в концертах; слава надвигалась на него; в какой-то момент он даже смирился с такой судьбой. Но в десятом классе он вдруг открыл для себя биологию. Это было не увлечение — это была страсть. Она овладела им сразу и навсегда. Чтобы не огорчать учителей, он продолжал репетировать, и точность его игры не стала хуже. Но музыка в нем умерла. Теперь не он, а смычок извлекал из инструмента звуки, которые походили на мыльные шарики: внешне — красиво, но жизни — нуль. Обычная судьба вундеркинда, — говорили о нем. — Эти скороспелые таланты нельзя гнать, как скаковую лошадь; они должны развиваться естественно…
Теперь он улыбнулся несколько сдержанно. Что выдавало в нем нелюдима, привыкшего общаться, только с давно знакомыми ему соседями.
Он точно уловил момент, когда родители смирились с внезапным поворотом судьбы их сына, и оставил музыку навсегда. Уточним: свою музыку; потому что великая музыка всегда была с ним. Она задавала ритм его трудам и мыслям, и уж тем более она была хозяйкой в паузах. О своей скрипке он если и вспоминал, то не чаще, чем раз в году; а то и реже. Вспоминал так, как мы вспоминаем мимолетные эпизоды из детства: вдруг всплыло в памяти немой картинкой — и уже распадается, тает, уступая место энергичным заботам. Еще несколько мгновений — и исчезло совсем, улетело прочь по своей неведомой орбите, чтобы когда-то в урочный час снова ворваться угасающей вспышкой в плотные слои вашей атмосферы.
– Да, кажется, чуть более двух лет, – продолжал он, чувствуя необходимость что-то сказать. – Помнишь, как мы готовили сироп у Сюдли, а потом все отправлялись охотиться на опоссумов? Это было как раз два года назад, где-то в первых числах месяца.
– Правильно, – согласился я, оглядываясь в поисках собаки и желая, чтобы она подошла.
Свирель не напомнила ему о скрипке — она была сама по себе. Н подступил к ней с научной обстоятельностью: сперва изучил ее гармонию, затем сыграл (как выяснилось — не забытые) учебные пассажи, и только после этого — чтобы позабавить аудиторию, которая побросала свои игры и сидела возле его ног, открыв от удивления молочнозубые рты, — самое простое, что пришло в голову: «Мы едем, едем, едем В далекие края» и «Happy birthday to you». Своим детям он ничего не играл — другая была жизнь, другие обстоятельства. Впрочем — он и не вспомнил о своих детях, даже ассоциативно: они были взрослыми людьми из давнего-давнего прошлого, еще не пришла пора вспомнить о них, а может — и никогда не придет: мало ли как повернется.
Пойнтеры – моя слабость. Пес в этот момент спускался по склону.
Услышав однажды, как Н играет красивую, сложную мелодию, лесничий спросил его: «Ты музыкант?», — на что Н только пожал плечами. Он и в самом деле уже толком не помнил, кем был прежде, а что ему только приснилось, было присвоено из чужих жизней и когда-то прочитанных книг.
– Это старый Бак? – спросил я.
Он не стал жить в доме. На сеновале было просто и просторно. Здесь он не чувствовал стен, а ожидание становилось невесомым. Он ощущал себя призраком среди приютивших его людей и надеялся, что они не осознают его иной — чем у них — природы. Он не хотел их напугать.
– Да. – Он вздохнул. – Белл умерла. Прошлой весной. Совсем одряхлела.
Ему нравилось, что по утрам, еще лежа в сене, он может любоваться Венерой. Необычайно яркая на фоне пустого светлеющего неба, она возникала в просвете черных, налитых ночью крон, и устремлялась вверх, стараясь скрыться раньше, чем из-за тех же крон выплывет преследующий ее раскаляющийся шар солнца. Венера не вызывала тревоги в душе. Это была не та звезда.
Я показал собаке, махнув рукой, на кусты, что росли примерно в шестидесяти – семидесяти ярдах вверх по холму, ближе к дороге. Взвизгнув, она бросилась вперед, затем замерла в солнечных лучах, выпрямив хвост, подняв ногу и повернув голову направо.
В ответ на мою улыбку Сэм тоже улыбнулся, и в его глазах засветилось торжество. Затем мы оба рассмеялись, и я с тайной завистью проговорил:
Но однажды он проснулся с чувством, что все вокруг чужое. Ничто не держало его души. Золотой свет, который был таким естественным, а потому Н и не замечал его все эти дни, погас. Сеновал отдал Н все, что мог, и теперь стал серым и будничным. Когда Н спустился вниз, корова посмотрела на него и отвернулась, но когда Н ее погладил, показала взглядом, что прощает его.
– Прекрасная собака, Сэм. Я дал бы за нее двадцать пять долларов.
Сделав вид, что серьезно обдумывает мое предложение, он сдвинул назад свою старую зелено-черную шляпу, почесал затылок и только после этого ответил:
Лесничий не стал ни о чем спрашивать. Достал из чулана старый вещмешок, сложил в него буханку хлеба, два круга домашней кровянки, немного сала, соль в баночке с закручивающейся крышкой, спички, ложку и складной нож. Постоял над раскрытым мешком, прикидывая, не забыл ли чего. Вспомнил — и принес свою старую солдатскую ушанку. Потом принес деньги. Н от них отказался, но дал понять, что хотел бы забрать свирель. «Бери, бери, — сказал лесничий, окинул Н сожалеющим взглядом и добавил, — она тебя прокормит.»
– Понимаешь, Боб, я, право, не думаю, что могу уступить тебе его за такую цену. Он так хорошо натаскан и вообще…
Я покачал головой разочарованно и недоверчиво, как бы удивляясь, что он отвергает такое щедрое предложение. Хотя прекрасно знал, что он не взял бы за собаку и пятисот долларов. А ведь эта сумма, возможно, равнялась тому, что он выручал на земле Эйлеров за год. Но все дело в том, любите вы охотничьих собак или не любите.
А потом случился казус. Память воспользовалась доверчивостью Н — и опять изменила ему: она потеряла весну. Н обнаружил это случайно. Он проснулся в чьем-то саду. Слабо пахло скошенное накануне сено. Темные листья над головой были тверды, словно их вырезали из железа, а переполненные соком вишни, уже смирившиеся с невостребованностью, ловили его случайный взгляд, как последний шанс. Где-то рядом гудел невидимый шмель, а чуть подальше, за деревьями, слышались негромкие голоса, женский смех и стук посуды. Июль. Уже июль. Время еще раз подтвердило, что оно не универсально, что у каждого человека оно свое — расстояние между засечками на синусоиде жизни души. Хорошо растениям — они не знают времени. Зачем им время, когда есть всеобщий ритм!..
– Ты лучше сходи вон туда. – Я махнул рукой в сторону Бака. – Он не будет их караулить целый день!
– Да, Боб, похоже, ты неплохо знаешь его повадки! – Он улыбнулся, пытаясь скрыть нотки гордости в своем голосе, не желая показаться хвастуном чужому человеку. Кроме того, я ведь приехал из города!
Он сел, протер ноги травой. Привычные к любой дороге, ступни стали жесткими, даже стерни не боялись; но землю ощущали хорошо. От воспоминания, как они погружаются в горячую, нежнейшую пыль, как энергия поднимается от них по трубчатым костям, через колени и таз прямо в сердце, у Н потеплело в груди. Вот — ведь что-то помню. Самое главное помню.
– Возьми! – протянул он мне ружье. Наверное, он заметил, что я смотрел на него голодными глазами.
Я начал было возражать, но ружье все-таки оказалось в моих руках, и я направился к Баку. Я очень шумел, пробираясь по старым песчаным кучам через кусты и высокую траву. Прямо из-под ног, как ракета, вылетела птица и бросилась направо, вниз. Я мгновенно повернулся к ней, выстрелил, но промахнулся. Я никогда не мог попасть в птицу, если она летела направо, сам не знаю почему.
Он легко встал, неторопливо съел несколько вишен, смакуя каждую. Острый нектар разливался во рту — деликатное напоминание: ты в раю. Н усмехнулся: я как Одиссей, которого каждый остров искушал — останься. Так и меня искушает каждый день. Он надел ватник, который теперь болтался на его худом жилистом теле, перекинул через плечо связанные за ушки сапоги, через другое — вещмешок, и пошел к дороге.
При выстреле вылетела и другая птица, поднявшись надо мной на пятнадцать ярдов. Хлопанье ее крыльев слилось с шумом выстрела. Я невольно отпрянул. Но потом выстрелил из левого ствола. Тут у меня редко бывает промах. И она замерла в воздухе. Будто на нее накинули петлю и тянут за веревку вниз. И тогда у меня возникло полузабытое острое чувство, чувство сильного возбуждения и внезапной жалости или чего-то похожего. Белоснежный перепел – изящный маленький комочек. Никто не смеет убивать! В то остановившееся мгновение, когда он застывает в воздухе, вы испытываете гордость за ловкое убийство и одновременно что-то похожее на резкий толчок сожаления. Потом это проходит и остается только чувство гордости.
Когда он проходил мимо компании, расположившейся позавтракать на большом брезенте, на него обратила внимание девушка в легчайшем платьице, которое казалось несоразмерно маленьким на ее наливающемся теле. В ее глазах было любопытство, сменившееся доброжелательной улыбкой, когда она встретилась с глазами Н. А потом в них возникла пустота: она забыла про Н раньше, чем повернулась к своим друзьям.
Впервые с тех пор, как мне помогли вылечиться в Джерси-Сити, некоторая горечь и саднящий привкус поражения начали проходить. Это был мой дом, и я радовался своему возвращению.
Вынув из ружья гильзы, я поднес их к носу и понюхал сгоревший порох. Потом погладил Бака по голове, взяв у него птицу. И он, похоже, счел вполне нормальным, что отдает птицу мне, а не своему хозяину. Я передал птицу Сэму, и он бросил ее в холщовый мешок.
По вечерам в ложбинах и кустарниках появились туманы. Вода в редких прудах потемнела и с каждым днем становилась тяжелей — природа конденсировала в ней энергию, чтобы все живое без ущерба перенесло грядущие холода. И люди отяжелели, были неторопливы и добры. Они охотно и терпеливо слушали свирель, удивлялись Моцарту и Шопену — «складно — как по радио» — и щедро угощали вкусной паляницей и яйцами, а если дело шло к ночи — пускали под крышу.
– Хороший выстрел, Боб, если учесть, что пару лет ты ни разу не стрелял. – Потом, поколебавшись, словно не желая ранить мои чувства, он добавил:
– Но твой брат попал бы в обеих.
Однажды он увидел горы. Он очень устал за предыдущие дни и почти не глядел по сторонам, а тут поднял голову — и увидел их. Розовые в закатном свете, они висели над горизонтом, отчетливым, как и всегда в начале осени.
Я кивнул, вспомнив, что Ли и Сэм часто охотились вместе.
Той же ночью, проснувшись от холода, он увидал в небе белое зарево. Оно обещало большой город. Н расшевелил мерцающие угли, подбросил в них сушняка, уже смоченного предутренней росой, подождал, пока огонь загудит удовлетворенно, повернулся к нему спиной и снова уснул. Близость города не задела его души. Он уже проходил города — и маленькие, и большие, — но ни разу не задержался в них. Не потому, что равнодушие горожан требовало больше усилий для добывания еды, а ночлег становился проблемой, — просто так получалось.
– Ли – самородок. Прирожденный охотник. Талант, – согласился я. – Он редко промахивается.
– Кстати, я видел его в прошлую субботу.
Но в этом городе он застрял.
– Да? Ну и как он?
– О, он выглядел здорово. Это было не дома. – Он ничего больше не добавил, будто было само собой понятно, почему Ли приезжал.
Он шел по уютной улочке мимо красивых палисадников. За невысокими заборами дремали цветы. Их было очень много, вся гамма от сепии до темно-лиловых; но белых уже не было среди них, и ярких не было — осень их подсушила, еще немного — и начнет гасить. С крыш скатывались потоки винограда. Он превращал дорожки в крытые галереи. Тусклые гроздья прогибали лозы, в борьбе за нежаркое солнце оттесняли листву. А дальше была спеющая айва и уже освободившиеся от плодов абрикосы, и непомерно высокие, отчего все вокруг становилось миниатюрным, ореховые деревья.
У Сэма, у истоков Черного ручья, за его домом, был самогонный аппарат. Я знал, где он находится, еще будучи ребенком, когда жил с бабушкой здесь, по другую сторону ручья. Но я никогда никому об этом не говорил: за такую осведомленность по головке бы не погладили.
Н вышел на небольшую, не мощеную площадь. Еще четыре улочки вливались в нее случайным образом. Справа была маленькая беленая церквушка, прямо через площадь — продуктовый магазин, слева — аптека. Женщина с ребенком вышла из магазина и свернула в первую же улицу, старуха била поклоны и крестилась перед открытыми дверями церкви, — больше никого. Должно быть, воскресный день. Н прошел по инерции несколько шагов — и остановился: он вдруг понял, что не знает, куда идти. Еще минуту назад он не думал об этом, просто шел, но что-то кончилось в нем — и сразу не стало способности к движению.
– Мне жаль было узнать о твоем отце, Боб, – сказал Сэм через некоторое время. Майор умер почти шесть месяцев назад.
– Почему? – удивился я. – Разве он не выкачивал из тебя все, что только можно?
Он почувствовал, как ноги — ведь только что легкие! — наливаются тяжестью, и сел где стоял. Земля была теплой, но тепло было легким, поверхностным; ночью на ней не полежишь. Предстояло настроиться на новый ритм. Его бросило в этот город, как камень в пруд; куда ляжет на дне — там и окажется. Аккуратные жилища вокруг не обещали приюта; разве что случайного — на ночь. По разверзающейся в нем пустоте Н чувствовал, что энергия возвратится к нему не завтра и не через день. Может быть — уже никогда не возвратится. Может быть — он именно сюда шел. Если б еще знать — зачем… Эти мысли не докучали ему; всплыли — и растаяли без следа. Все же нужно было найти такое место, где он не обременит никого, где он будет незаметен, как привычная мебель.
Сэм вспыхнул и взглянул на меня пораженно. Он лихорадочно пытался что-нибудь придумать для перемены темы.
– Вскоре думаю поохотиться на енотов, Сэм, – выручил я его. – Что, если как-нибудь вечером я зайду и мы поищем внизу за домом?
Следующие дни достались ему тяжело: он долго не мог найти постоянного места для ночлега. Подвалы и чердаки больших домов были заперты. На вокзале милиционеры каждые два часа обходили залы ожидания, заглядывали в каждый закуток; Н скоро заприметили и выгоняли с равнодушием охотников, которые в поисках настоящей дичи даже не глядят под ноги. Парки по ночам объезжал патруль; они даже документов не спрашивали; Н просыпался от света фар и покорно брел в глухую пустоту осенних улиц. Был случай — за пятьдесят рублей сторож пустил его переночевать на новостройку, но не в свой вагончик: «Вшей после вас не оберешься». Н кое-как пристроился на щитах из неструганых досок и даже немного поспал; проснулся от ощущения, словно из него высасывают жизнь. Разумеется, никого рядом не было, это вампирил окружающий бетон. Здесь же, в санузле, Н соорудил небольшой костерок и только под утро мало-мальски восстановился.
– Ну, это было бы здорово! В любой вечер, только предупреди заранее.
Я поблагодарил его за предоставленную возможность пострелять и вернулся к машине.
Но потом ему повезло.
Внизу, у подножия холма, пришлось с треском преодолевать разъехавшиеся доски маленького мостика через ручей. Но мысль о скорой встрече с Ли и Мэри делала утро превосходным, и я улыбался. Никто не мог сравниться с Ли. Может быть, он был необузданным, но это свойственно молодости, и со временем он наверняка остепенится. Смешно, но когда я думал о некоторых его поступках, мне казалось, что он мой младший брат. На самом же деле он старше меня почти на четыре года. Он всегда вел себя как старший брат и все же гораздо чаще, чем я, попадал во всякие неприятности. Он служил хорошим буфером в моих отношениях с Майором. И если бы не Ли, я покинул бы дом значительно раньше. Это не значит, что он сражался за меня, с Майором я вел свою собственную войну. Просто Ли прекрасно знал, как вести себя с людьми. Знал, что обаянием, но никак не упрямством, можно добиться многого. А неприятности, в которые он попадал, были всегда эффектными. В семнадцать лет он сбежал из дома с замужней женщиной…
Наблюдая, сколько он зарабатывает игрой на свирели, к нему прилепился бомж. Мужичонка так себе; как решил поначалу Н — примитивный хитрован. Эдакий Панглос. Из бывших, какой-нибудь кандидат философии, на большее не тянул. Он не скрывал, что считает Н блаженным. В самом деле: разве разумный человек поделится деньгами просто так? Правда, у него был и свой кодекс чести: робко выпросив первые деньги, бомж через полчаса возвратился к Н с бутылкой и двумя стибренными на рынке солеными огурцами. Подстелив картонку, он уселся на асфальте рядом с Н и слушал свирель, жмурясь на холодное солнце.
— Играешь красиво. Хотя и непонятно, — сказал он, дождавшись паузы. — Но я не знаток, а публика голосует рублем. — Он встряхнул шапку Н, металл глухо брякнул. — Это аргумент. Положительная резолюция… Вот что, дед: всех денег не заработаешь. Идем-ка в парк, отметим знакомство. Расслабимся. Учись давать душе свободу.
Глава 2
Он удивился, что Н не пьет.
Было около десяти часов, когда я медленно поднимался вверх по Южной улице, направляясь к площади. Как обычно, в пятницу город тих и площадь почти пуста. Зато завтра здесь будет полно «фордов», припаркованных крыло к крылу. И фермеры со своими женами будут толпиться на тротуарах и сновать из магазина в магазин. Сейчас же город, казалось, дремал под ярким синим небом, впитывая солнечное тепло.
Я притормозил у стоянки, где Южная улица переходит в площадь, и взглянул на старое здание городского суда, красное, пыльное и уродливое. Высоко под богато украшенными карнизами кружили ласточки и воробьи, и все стены здания были покрыты белыми пятнами птичьего помета.
— Хозяин-барин, — сказал он. — Твой выбор — насиловать не буду. Но ты не прав, дед. Ты когда-нибудь задумывался — кто мы? То-то и оно. Ты живешь, как растение: немного солнца, поглощение-выделение. Закончится завод — и упадешь, как вот этот лист, в канаву. И сгниешь. И никто не вспомнит, что ты жил… Ты следишь за моей мыслью? — Надо было поддержать беседу, и Н кивнул, вяло пережевывая батон с поджаренной сосиской. — Тогда почему не поправишь меня? Ведь мы — свободные люди. И нам наплевать: замечают нас — или нет, понимают — или нет, презирают — или нет. Мы так далеко внизу, что ниже некуда. Поэтому и унизить нас невозможно. Вот… Значит — и вопрос: вспомнят — не вспомнят, — глупость, конечно. Отрыжка прежней жизни. Социальная демагогия. Но есть вопрос, который мне представляется существенным. А именно: встретив свою смерть — сможешь ли ты вспомнить что-нибудь светлое?
Обогнув площадь справа, я свернул на улицу Северного вяза. Здесь деревья почти смыкались над улицей, образуя тоннель, а все дома представляли собой памятники старины. Лужайки перед ними были большими и ухоженными.
Бомж так неожиданно повернулся, что Н не успел убрать смешинки из глаз.
Через восемь домов я свернул с улицы налево, на покрытую гравием дорожку, которая вела к центру здания. Почти все прочие дома вдоль улицы стояли близко к тротуару на небольших участках. Они были построены здесь значительно позже старого дома Крейна. Дом возвышался в дальнем углу, образованном двумя склонами, такой же большой, как городские дома. Перед ним росли два огромных дуба, отделяя дом от тротуара.
— Ну вот — тебе смешно. — Бомж и не думал обижаться, но воспользовался поводом сделать еще пару глотков из бутылки. — Конечно же, ты считаешь, что смысла нет. Ни в чем. Что все это, — он распахнул руки, как бы обнимая мир, и обвел взглядом прекрасные в осеннем наряде деревья, — только круговорот энергий… Но ведь для чего-то Бог все это сотворил? Ведь какую-то задачу он перед каждым из человеков поставил? Перед каждым — свою… Мне мою задачу никто не объяснил, не подсказал, не навеял. Поэтому я сам придумал свою роль. Хочешь знать — какую?
Это был один из самых уродливых домов, который только можно было себе представить. Построенный примерно в 1910 году, он был разукрашен как имбирный пряник: орнамент из завитушек и прочие отвратительные декоративные детали того времени. Последнему слою побелки сейчас около шести лет, и она местами растрескалась. Мой дед, широко признанный мастер едкого юмора и при этом всеми уважаемый человек, называл его не иначе как «архитектурный выкидыш». Дом построил Майор, будучи еще молодым.
Н понял, что для бомжа это очень важно, и кивнул, глядя прямо ему в глаза.
В день новоселья, как рассказывают, он спросил моего деда, что тот думает о гостиной. «Не знаю почему, сын, – ответил старик, – но мне все время кажется: вот-вот войдет мадам и скажет, что девочки спустятся через минуту».
— Так вот, слушай: я — охотник за эндорфинами!
Выйдя из машины, я направился по дорожке между большими дубами к дому, на душе у меня было тепло. Удивительно, почему, когда я рос, подобные ощущения никогда не связывались у меня с этим зданием?
После этого признания он как-то осел, стал меньше, словно из него выпустили воздух. Он сказал самое главное, и ему вдруг стало неинтересно.
Я постучал большим медным молотком в дверь, и через минуту появилась девушка-негритянка.
— Это, дед, физиология. Объяснять не буду — тебе не понять. Ты, конечно, вправе спросить: а при чем тут водочка? Очень даже при чем. Это, старик, мой главный инструмент!
– Миссис Крейн дома? – спросил я. – Скажи ей, что у меня ордер на обыск.
Он стал навещать Н каждый день. Деньги брал без спросу, но говорил при этом: надеюсь, ты не возражаешь? Потом приходил из гастронома с сумкой снеди и уводил Н в парк всегда на одну и ту же скамью. Ритуал.
Глаза ее расширились, сверкнув белками, и она удалилась по темному коридору. Я вошел; здесь мало что изменилось. Около вешалки для шляп висело все то же мутное старое зеркало. Скамейка на широкой подставке, соломенная дорожка на полу.
Однажды он поинтересовался, где Н ночует, и когда понял, что нигде, погрузился в задумчивость. По едва заметным движениям на его темном, с редкой порослью лице нетрудно было догадаться, что он прикидывает плюсы и минусы единственного варианта, который он мог предложить. Он не хочет пускать меня к себе, понял Н, но и выгоду упустить боится. Бессмысленная борьба. Жадность сильнее любых инстинктов.
Из гостиной в конце коридора раздался стук острых каблучков и показалась хозяйка дома.
— Вот что, — сказал бомж, — ты никуда не пропадай. Вечером я заберу тебя к себе.
– Привет, Мэри!
Она быстро шла по холлу ко мне своей грациозной походкой, которую я так хорошо помнил. И очарование ее рыжеватых волос снова согрело мне душу.
Он жил под землей, в коллекторе. Люк находился в узком проходе. С одной стороны — древняя кирпичная стена слесарной мастерской, с другой — серый бок железного самодельного бокса, который когда-то сварили для большой машины, а теперь его арендовал под склад азербайджанец. Посещая склад, азербайджанец всегда стучал в люк, и если соседи были дома — одаривал вкуснятиной. У него с бомжем было охранное соглашение, он даже мобильник выдал. В его лицо была впечатана нестираемая улыбка. Неужели он и ночью терпит эту судорогу? Вопрос был не так прост, каким казался на первый взгляд. Н возвращался к нему каждый раз, когда видел азербайджанца, но так и не нашел на него удовлетворительного ответа.
Я никогда, кажется, не был влюблен в Мэри. Скорее, я всегда гордился тем, что она мой друг и я ей нравлюсь.
Крышка люка была тяжелой, однако поднималась без проблем — для этого у бомжа была припрятана стальная хваталка. О ней знали и мастера, чье хозяйство находилось в коллекторе. Они появлялись вдруг: крышка люка со скрежетом исчезала, и в срезе возникала голова. «Эй, Диоген, как дела?» — «Порядок.» — «Нет протечек?» — «Не боись — слежу.» — «И заслонка ходит свободно?..» Электрик был понастырней сантехников, но тоже не спускался вниз ни разу. Появление Н они восприняли с неудовольствием, но бомж не дал его в обиду: «Дед немножко не в себе — это да. Но безвредный. И ничего не трогает…»
Она подошла ко мне вплотную, и я взял ее за обе руки.
Приют Диогена был невелик. Строители не мастерили его специально; просто опустили в яму железобетонное кольцо двух метров в диаметре, пробили в нем дыры для труб, накрыли двумя железобетонными плитами и залили цементом швы. Лежать приходилось, подогнув колени. Зато тепло — одна из труб несла кровь соседней котельной.
– Ну здравствуй, большой конек! – сказала она. – Только не наступи на меня!
– Я рад видеть тебя, Мэри!
– А ты разве не поцелуешь меня? – требовательно спросила она. – Не стой как столб и не ухмыляйся.
Когда пошли дожди, свирель потеряла звук. Сырость забила трубочки, отяжелевшее дерево утратило певучесть. От мелодий осталась одна информация — и ни капли чувства. Когда это случилось, Н спрятал свирель на груди, на теле и весь день разговаривал с ней — успокаивал ее. Ведь он когда-то был доктором, и еще помнил, что душевный покой ценнее любых лекарств. Но и вечером свирели не стало лучше, и он два дня не отнимал ее от груди, и только на третий, когда восточный ветер расчистил небо и высушил воздух, из свирели ушла глухота. Но Н не спешил играть, поскольку знал, что до полного выздоровления пока далеко.
Я слегка коснулся губами ее щеки и прочел насмешку в холодных зеленых глазах, оказавшихся так близко от моих.
– Ну хорошо, – сказала она. – Давно пора поставить меня на место. Домашняя хозяйка средних лет.
Диоген к этому происшествию отнесся с пониманием: «Не переживай, дед; ничего ей не сделается. Это же не Амати. Топай на свое обычное место. Пропускать дни нельзя: у тебя есть своя клиентура, она привыкла к тебе — значит, она должна тебя видеть… — Он поискал по карманам, но не нашел — и огорчился. — Вот — сигареты кончились… А ты заметил, дед? — Карла сегодня не приходила за пайкой. У меня дурное предчувствие: как бы с ней беды не случилось. Уж больно доверчива… — Карлой он называл крысу, которую приручил и ежедневно подкармливал. — Так вот — по делу… Конечно, без музыки работать придется больше. Чтобы подавали — надо душу зацепить. Предложить качественный товар. Беспроигрышный вариант — молитва. Это потрудней, чем дуть в сопилку. Нужно быть убедительным. От тебя должна идти волна. Клиент должен верить, что ты медитируешь и в этот момент контактируешь с Господом. — Он подумал и добавил: — Хуже нет, чем уподобляться старухам, которые заглядывают тебе в глаза и молятся так, что слышно в другом конце подземного перехода.»
В свои двадцать три года она была замужем за Ли чуть менее года.
– Ты здорово выглядишь! – заметил я. – Как дела?
А вот рэкетиры на падение прибыли среагировали нервно. Это были юные качки, еще и армией не мятые. Сборщики оброка, шестерки на подхвате. Они лениво вылезали из своего мятого «форда» и подходили неспешно, вальяжно. Они привыкли, что в солдатской ушанке старика всегда пестро от купюр, а тут вдруг не стало ни одной. Разговаривать с этим слабоумным смысла не было, и они бесцеремонно обыскали его. Затем заспорили: побить старика по-настоящему или только дать по ребрам — пусть думает. К счастью, подоспел запыхавшийся Диоген. Он нес какую-то чушь. Н удивился, что качки слушают его, сосредоточился (от чего давно отвык) и понял смысл происходящего: это был сеанс внушения. Тупое недоверие на пустых лицах сменилось таким же тупым доброжелательством. Молодые, налитые кулаки, томившие качков застоявшейся энергией, расслабились. Обошлось.
– Все хорошо, Боб. Пойдем на кухню, расскажешь о себе. Роз только что сварила кофе.
Потом пришел снег. Он не спешил, ложился и таял — приучал землю к молчанию. Н это чувствовал: музыка получалась редко, и музыка была другая — си-бемольный минор. Н давно поменял место и теперь сидел не у входа в сквер, а под бельэтажным балконом дворянского особняка, мимо которого когда-то вполне мог фланировать поручик Лермонтов. Балкон нависал — рукой достать можно; звук не успевал расправиться, иногда целые фразы получались мятыми. Зато здесь всегда было сухо. Земля цедила из Н плату за место деликатно, по капле. Он ощущал это по холоду, который поднимался по венам. Когда холод начинал лизать сердце, Н возвращался в схрон, ложился на горячую трубу и засыпал. Но иногда не спал, а наблюдал за Карлой, которая бескорыстно помогала коротать время. Мыслей не было. Привычка думать совсем оставила Н. Он и в прежней жизни задумывался только по конкретному поводу, стараясь жить чувствами, что, к сожалению, удавалось далеко не всегда. А теперь и поводов для мыслей не осталось, и такое положение устраивало его вполне.
Пройдя через гостиную, где в большом камине горел огонь, мы вошли в кухню и сели за стол.
– Черт возьми, Боб, я рада тебя видеть! Как жаль, что ты упустил Ли. Он только что ушел и будет через час или два. Как ты? На этот раз ты вернулся домой насовсем?
Однажды все это кончилось.
– Да.
В тот день Диоген заглянул к нему под балкон задолго до обеда, чего прежде не делал. Очевидно, у него было предчувствие. Он ничего не говорил. Сел рядом с Н и смотрел отрешенно, как ноги пешеходов месят снежную слякоть. Потом прикоснулся к плечу Н и молча ушел. Пора и мне, понял Н. Он не заметил, как прошел город. В степи была зима. В отсутствие солнца снег лежал серой пеленой, словно пепел погибшего мира. Начиналась метель. Боковой ветер гнал по застывшему от холода асфальту шоссе прозрачную кисею поземки. Снег наступал на шоссе с обочин, оттеснял редкие машины на середину дороги. Потом от дороги остались только продавленные колесами колеи. Потом исчезли и эти последние следы жизни. Ветер паковал пространство снегом и уплотнил его так, что дышать стало нечем. Потом Н увидал в стороне какую-то тень, побрел в ее сторону, и через несколько шагов прикоснулся к большому старому дереву.
– Я рада, что ты закончил колледж. Но мне никогда не нравилось, как ты уехал.
Я отхлебнул кофе и отломил кусочек пирога, который поставила на стол Роз.
VI
– Почему? Мне это понравилось. Она откинулась, посмотрела на меня и вздохнула, слегка покачав головой:
– Наверное. Удивительно, что ты не стал профессионалом, как прочие мастодонты.
Он очнулся оттого, что его позвали. Его назвали давно забытым именем, так бывает во сне, а когда он понял, что ему это только почудилось, сна уже не было. Н отгреб снег от лица, но ничего не увидел. Тогда он отвернул мешавший движениям плед и поднялся из сугроба. Была ночь. Полная луна выгладила степь. Дорожка хрустально сверкавших искр тянулась в сторону луны, но гасла задолго до отчетливого горизонта. Дуб, укрывший Н от метели, делал вид, что он к этому непричастен. Я не умер, понял Н, что-то меня разбудило; значит, это еще не то место, куда я шел.
Мне не хотелось рассказывать ей, что я все-таки стал профессиональным боксером и сколь ко ударов мне пришлось принять. Я предпочел бы об этом забыть. Я достаточно хорошо выступал в соревнованиях между колледжами и поэтому вообразил себя боксером. Однако вскоре обнаружилось, что у меня слишком медленная реакция и для тяжеловесов я очень удобная мишень. И им абсолютно несложно меня покалечить, хочу я того или нет. Я проиграл шесть из восьми профессиональных поединков и бросил это занятие, не дожидаясь, пока меня изуродуют. Для второсортного боксера это нелегкий заработок.
И тут приплыл звук. Очень слабый, очень далекий, но совершенно отчетливый: боммм!.. Звук не нарушил тишины, он только проявил ее, назвал ее присутствие. Он как бы говорил: вот какая она плотная, а я все-таки пробился к тебе, смог, и ты меня услышал.
Стараясь не шелохнуться, Н ждал. Тихо. Только едва различимо скрипели над головой ветви дуба, жалуясь на тяжесть снежных пластов. Что ж это было? Н закрыл глаза, чтобы при повторе лучше слышать. Если бы мне предложили записать этот звук нотными знаками — я бы не смог, думал он. В звуке было нечто помимо информации. Впрочем, разве не человек создает любой контекст? Контекст, который у каждого — свой. Вот почему мы не можем ни договориться, ни сблизиться.
– Я вижу, твой нос опять сломан. – Мэри оперлась локтями о стол и положила подбородок на руки. – Думаю, тебе за это засчитали не менее шести лекционных часов при изучении романских языков!
Боммм!..
– А что делает сейчас Ли? Мое лицо казалось мне неподходящей темой для обсуждения.
Колокол.
– Ничего. – Она внезапно улыбнулась:
Это всего лишь колокол. Это его Н слышал сквозь сон, теперь он это вспомнил. Но ведь было и другое: ведь кто-то окликнул его по имени…
Боммм!..
– Неужели ты думаешь, что он способен чем-нибудь заниматься?
Звук прикатился, как шарик, наполнил собой пространство, повибрировал и погас.
– Ну, вообще говоря, люди обычно работают.
Н стряхнул снег с пледа, затолкал его в вещмешок и вышел из-под дуба. Вокруг была пустыня. Куда идти? Н дождался следующего шарика, и тогда понял, что звук рождается в нем самом, где-нибудь в крови или в сердце. Это не огорчило его. Тело ничего не делало без необходимости; если б еще и мозг умел толмачить все это в понятные представления…
Луна была такой яркой, что выбелила всю юго-восточную часть неба, не оставив на нем ни одной звезды. Зато с противоположной стороны, где Млечный путь упирался в землю, их было насыпано несчетно. Отойдя еще несколько шагов от дуба, Н обнаружил свою звезду. Как давно он ее не видел! Теперь все стало просто.
– Да, он, конечно, работает. Я просто женщина, да еще циничная. Он чем-то занят; я бы назвала это «участием в мелких делишках». Весьма распространенное занятие среди современных мужчин.
Снег был глубокий, почти до колен. Мороз спаял его поверху легкой корочкой, которая хрустела при каждом шаге, но это был не наст, держать корочка не могла, а под нею снег был влажный и вязкий. Идти будет трудно. Даже очень трудно. Эта мысль не имела ни эмоционального окраса, ни продолжения, а потому исчезла без следа. Н закинул вещмешок за спину, приладил его, чтобы больше не замечать — и пошел, наступая на собственную тень. Букашка, ползущая по дну огромной белой чаши. Если б Господь видел его сейчас, то остался бы им доволен. Хорошо, что для Него нет ни малых, ни больших; это может примирить с судьбой.
– Думаю, он продал остатки владений Майора, когда все дела с поместьем уладились.
Н быстро согрелся, даже вспотел: сердце отвыкло от физических нагрузок и захлебывалось застоявшейся, тяжелой кровью. Он уже не смотрел по сторонам, только под ноги; от усталости чувства притупились, и потому он упустил момент, когда вокруг потемнело. Потом он это осознал и поднял голову. Луны уже не было. Ни луны с ее роскошным радужным ореолом, ни звезд. Небо затянули низкие облака, а с той стороны, откуда пришел Н, надвигалась клубящаяся черная стена, подсвечиваемая изнутри немыми молниями.
Боммм!..
– Майор сам продал большую часть владений, Боб. Он проиграл крупный судебный процесс из-за полосы леса и очень много потерял. Впрочем, я никогда не пыталась в этом разобраться. Он продал лесопилки и джин, заявив, что зарабатывание денег не для него. Ты ведь знаешь, каким он мог быть!
Он очнулся от этого звука, повернулся — и пошел ему навстречу. Буря догнала его, ударила в спину, попыталась свалить, а когда это не удалось — стала пинать со всех сторон. Струи воздуха, сплетаясь в узлы, выли и визжали от боли. Земля вздрагивала от ударов молний, Н оглох и ослеп, но колокол звал его — и он шел, шел… Нет — не так. Он не шел, а шагал — наваливаясь всем телом на воздух, протискиваясь через его струи: шаг… еще шаг… И вдруг уперся во что-то. Пальцами он сразу угадал облепленную снегом кирпичную кладку, открыл глаза, но в них все еще стояли отпечатки молний. Стена обещала укрытие, и Н стал пробираться вдоль нее по пояс в сугробе. Это отняло последние силы. Тогда он лег в снег и несколько мгновений подремал, а когда почувствовал, что может двигаться — пополз сквозь сугроб. Но при этом не отрывался от стены. Он прижимался к ней плечом, иногда ощупывал ее бесчувственными пальцами, чтобы убедиться, что это она, что она действительно существует.
– Да, знаю.
Достав пачку сигарет, я вытряхнул одну. Мэри протянула руку, и я взглянул на нее удивленно.
Потом стена повернула — еще одно подтверждение, что это не сон. Здесь снег выдуло ветром, обледенелая земля была едва прикрыта. Цепляясь за стену, Н поднялся и разлепил веки. Чувствительность возвращалась, сквозь тающий на сетчатке отпечаток молний глаза различали: вот кирпичи стены, вот выбоина в кладке, выше — узкий, уходящий ввысь оконный проем, а впереди, в нескольких шагах, похоже, ворота…
– Да вот начала покуривать где-то полгода назад. Что, нельзя?
Буря толкала в спину. Опираясь на стену, Н сделал необходимые шаги. Действительно — ворота. Деревянные, со следами резьбы, окованные железом. Калитка из небрежно сбитых неструганых досок. Н нажал на нее, ощутив ладонью колющую сухость дерева; она неохотно подалась. Н протиснулся внутрь и спиной прикрыл калитку.
Я прикурил для нее сигарету. Она затянулась и задумчиво посмотрела на облачко дыма.
Сперва он ничего не увидел, но первый же сполох молнии, ворвавшийся через стилизованные оконные проемы и проломы в крыше, снял все вопросы. Храм. Вернее — руина, прежде бывшая храмом. Чувствуя, что теряет сознание, Н стал опускаться, опираясь спиной на калитку. Все исчезло еще до того, как он коснулся пола.
– Ты смешной, – произнесла она, – ты смешной. Боб.
Когда душа вернулась в него, первое, что Н понял: вокруг тишина и покой. Буря ушла. Луна опять получила свободу: плотные пласты ее ауры втекали с юго-запада по невидимым наклонным желобам, наполняя храм призрачным светом.
– Почему?
Что-то еще изменилось… Н прислушался к себе. Ах, да! — колокол умолк…
– Почему ты никогда не пытался оспаривать завещание?
Н встал и осмотрелся. Храм сохранился куда лучше, чем ему показалось в первый момент. Конечно, крыша и главный купол проломлены и в окнах ни одной рамы, но дерево панелей и роспись на стенах и сводах сохранились хорошо. Где-то Н уже видел все это: и растительный орнамент колонн, и замаскированные в узорах пола рунические знаки, и славянскую транскрипцию библейских сюжетов…
– А почему я должен был это делать?
Он никогда не был туристом, никогда не был любопытен. Его интересовала только жизнь, ее тайна. Процесс одухотворения неживой материи. Узнать эту тайну — а ведь он когда-то был известным на весь мир авторитетом в биологии — Н не надеялся, даже не пытался. Н восхищался Богом больше всего за то, что Он так умеет. Живопись этого не умела. Она могла остановить человека, достать из памяти его прошлое, напомнить о ценностях, забытых им, потому что они мешали той бессмысленной гонке, в которую он когда-то в юности включился. Самое большее, что могла живопись, — одарить толикой энергии и тем дать шанс изменить жизнь. Но Н никогда не оглядывался (так же, как никогда не пытался заглянуть вперед), никогда не сожалел о нереализованных — куда более ярких и счастливых! — вариантах своей жизни, — не видел в этом смысла. Энергии он имел предостаточно, и тратил ее так, как хотел. Поэтому не скучал. Поэтому ничего другого не хотел вовсе. Вот почему живопись — за редчайшим исключением — не проникала в него глубже глаз.
– Ли сказал, что поместье, дом и все прочее стоит около тридцати тысяч. А тебе он не оставил ни одного доллара. И ты не стал это оспаривать, почему?
Но возле одного изображения он задержался. Оно было исполнено не маслом, как другие картины; это была фреска. Луна вытравила все колеры, оставила лишь черно-белую гамму, но выразительность линии и игра масс от этого только приобрели. Сюжет предельно простой: ангел протягивает чашу, а человек ее принимает. Ангел как ангел — два крыла, хитон; вот только все это — как бы обугленное: и крылья, и хитон, и лицо, и руки. Но тип лица славянский, и ниспадающие на плечи волосы — прямые. Человек — напротив — весь в белом, даже волосы белые — седые. Он стоит в полупоклоне, прижимая черную чашу к груди, но линия спины напряжена, как натянутый лук. Видно, как он преодолевает внутреннее сопротивление, отторжение от чаши. Не хочет, но берет — судьба…
– А ты хотела бы, чтобы я это сделал? Ты же знаешь, из чьего кармана я стал бы вынимать деньги, да?
– Глупый. Я знаю, как ты всегда любил Ли. Но любовь любовью, а деньги деньгами.
Нужно было найти укромное место и какие-нибудь доски, чтобы сделать костерок и ложе. Н пошел дальше. Но фреска не отпускала его. Думать он мог только о ней. Спиной он ощущал нечто, рождавшее потребность оглянуться. Как будто там — пока он этого не видит — что-то происходит. Надо обернуться резко, чтобы застать врасплох… Ему стало смешно: какие-то детские страхи и фантазии. Он все же повернулся — неторопливо, нарочито медленно. Естественно, на фреске ничто не изменилось. Но отсюда, с отдаления, он понял замысел художника. Черное и белое были неразрывным единством. Черное перетекало в белое, а белое — в черное; в черном зарождалось белое, в белом — черное. Так ведь это монада! — символ бессмертия, символ вечного возрождения энергии, игрушка-перевертыш: желаете? — получите объяснение смысла жизни; испытываете ужас перед перспективой могилы? — вот вам снадобье, гарантирующее душевный покой.
– Нет, – возразил я. – Дело не в этом. Я просто никогда ничего не хотел от Майора при жизни. Почему я должен был захотеть чего-то, когда он умер?
Если бы у Н были силы — он бы засмеялся, но улыбнуться он смог, и тут же забыл о фреске: банальности — по причине их пустоты — имеют счастливую способность исчезать из нашей памяти сразу и без следа.
– Но ведь, в конце концов, ты его сын.
На росписи он больше не глядел.
– Тут больше не о чем говорить.
Он двинулся по периметру храма, заглядывая в притворы. И вдруг увидал огонек. Это была лампадка. Она еле теплилась перед иконой Богоматери, распространяя чад горелого масла. Здесь же лежал букетик бессмертника, несколько огарков хозяйственных свечей и толстая пластина самодельного войлока.
– Но ты тоже во многом виноват. Боб. Мы так хорошо знаем друг друга, что я могу сказать тебе то, чего никто не скажет. Ты такой же жестокий, как он.
Н осмотрелся.
– Ладно, давай забудем об этом.
Не дует. И снегу не намело: над головой шатром парил каменный свод. Н был велик телом и не представлял, как сможет уместиться на этом войлоке, но когда положил под голову вещмешок — у него получилось. Он накрылся пледом и долго лежал, глядя на огонек лампадки. Просто лежал и глядел. Потом повернулся на другой бок — и встретился взглядом с черным ангелом. Ангел был далеко; в колоннаде, разделявшей их, клубился мрак, но фрагмент фрески с ангелом был виден отчетливо. Впрочем, Н смотрел не на ангела, а только в его глаза.
– Он всегда был так добр к Ли. Он давал ему все, что тот хотел.
Ангел вышел из стены, прошел через колоннаду и присел рядом с Н.
– Да, я знаю. Я просто не умел найти с ним общий язык. Может быть, я недостаточно старался. Но я вполне доволен. Давай оставим эту тему!
– Ты никогда не изменишься. Боб! Ты предпочитаешь быть упрямым, чем правым. И так всегда.
— Вот ты и пришел, — сказал ангел.
Она протянула руку и погладила меня:
Теперь, когда его лик был рядом, Н вспомнил наконец, где видел его: в ту ночь, над городом, в морге. Точно — это был он. Такой же прозрачный. Именно это занимало мое внимание, хотя я припоминаю, что уже и тогда он был черен, вернее — обуглен; как мне подумалось — какой-то страстью.
– Я все равно люблю тебя, ты мой любимый медвежонок! Я улыбнулся:
Н чувствовал необычайную легкость. Вот никогда бы не поверил, что умирать так легко. Почему-то я всегда полагал, что душа не отлетает на исходе жизни как перышко, как во сне, а вырывается с болью для тела, рвет по живому, — ведь навсегда разрывается нераздельное единство…
– А ты мой любимый рыжик! Когда устанешь от Ли, скажи мне!
— Стоило ли вести меня в такую даль? — сказал Н. — Чем смерть в морге хуже смерти в храме?
– Боже упаси! С меня достаточно и одного Крейна!
— Не обольщайся, — сказал ангел. — Твой час еще не настал.
Вскоре мы перешли в гостиную и уселись на софу, протянув ноги к огню.
— Надо так понимать, что тебе известна моя судьба?
– Что ты собираешься теперь делать, Боб?
— Конечно. Я послал тебя. Я ждал тебя здесь. И ты пришел, когда тебе надлежало.
– Заняться фермой.
Н подумал.
— Я должен что-то исполнить?
– Я так и думала, – улыбнулась она. – Ты всегда этого хотел, правда?
— Храму настал час воскреснуть, и для этой миссии Господь выбрал тебя.
– Мне всегда казалось, что мой дом там. Странно, ведь я жил там только три месяца в году, во время школьных каникул.
Несмотря на прозрачность, лик ангела был виден ясно. Что удивительно — он был неподвижен, и… как бы поточнее передать впечатление… вот! — он был лишен индивидуальности. Как будто на нем была маска. Но если рассудить — зачем ему для встречи со мной прятаться под маской? Значит, они таковы всегда? Впрочем, чему я удивляюсь, — ведь информация не имеет лица… Как жаль, подумал Н, что ангел существует всего лишь в моем воображении. Голограмма, посланная мне из иного мира… Опоздали, ребята, опоздали. Мои заботы позади…
– А может, это из-за твоей любви к деду? Возвращаясь сюда, ты не.., ну… – Она недосказала, будто не смогла найти слов.
Хотелось закрыть глаза и отключить мозг, но глаза и так были залеплены неподъемными веками, а тяжелый взгляд ангела удерживал сознание. Чего он хочет от меня?
– Да, наверное, отчасти и поэтому. Но в любом случае, мне больше нравится жить в деревне.
— Я не управлюсь, — сказал Н. — Здесь столько работы…
Ли вернулся около полудня. Мы все так же сидели на большой софе перед огнем, когда услышали шум подъезжающей машины.
— Не сомневайся. Это бесплодно и недостойно.
– А знаешь, большинство притормаживают, когда сворачивают на дорожку, ведущую к дому, – произнесла Мэри задумчиво.
Если бы Н мог — он бы улыбнулся. О каком достоинстве говорит этот ангел? Разве можно взять что-нибудь рукой, которая уже наполнена? Смирение наполнило мою душу до последней клеточки. В ней не осталось места даже для любви. А такие фантомы, как достоинство… я уже и не помню, когда они покинули меня.
Я услышал его шаги в холле, его твердую и быструю, как всегда, поступь. Я мог представить себе, как он идет. Ли остановился в дверях, и я поднялся с софы.
— Я постараюсь не разочаровать Господа, — сказал Н только потому, что ангел ждал от него этих слов. Внутреннее отторжение нарастало, и хотелось только одного: забыться.
– Сэр, – проговорил я торжественно, – ваша жена и я любим друг друга. И как цивилизованные люди, мы должны это обсудить. Мы хотим получить развод и три сотни в месяц.
— Под тобой тайник, — сказал ангел. Его голос стал жестче. Ну конечно — ведь он в моих мозгах, а потому и читает в моей душе, как по книге… — Возьмешь из него, сколько потребуется для дела. Потом вернешь.
Хлопнув меня по плечу, он схватил мою руку и окинул меня прежним шальным, счастливым взглядом.
— И вернуть нужно больше, чем взял?
— Ты понятлив.
– Ах ты большой, славный негодяй! Я так и подумал, что это ты, когда увидел перед домом кучу железного хлама! Я приглашу рабочего, чтобы он оттащил ее подальше!
— Это закон бизнеса.
Никто никогда не принимал нас за братьев. Сколько себя помню, люди говорили: «Удивительно, как мало сходства между мальчиками Крейн. Они совсем не похожи».