— Очевидно, это устраивает русских?

— Очевидно, — сказал майор Ортнер, хотя думал иначе. — Что им мой батальон? Их задача выполняется: они не пропускают армию.

— Ну — похороните… А потом?

— Но ведь вы нас послали атаковать, господин генерал…

— Разумеется.

— Значит, мы будем атаковать.

Господину генералу непросто. Должно быть, этой ночью ему черепушку продолбали звонками из штаба фронта, а может — даже из ставки. Иначе — чего бы он здесь появился… Но виду не подает.

— И как вы теперь — после опыта первой атаки — оцениваете свои шансы?

— Да никак, господин генерал. Надежда только на удачу. Ребят жалко.

— Вы можете предложить что-то иное?

— Пока — нет.

— Что значит «пока»?

— Я еще не понял, где слабина у этого ореха, но я чувствую, что она есть.

— Так поделитесь со мной своим чувством. Мне сейчас очень недостает перспективы.

— Не могу, господин генерал.

— Тайна?

— Никак нет. Вот когда из чувства вылупится мысль — тогда вы узнаете ее первым.

Выражение глаз господина генерала изменилось: их взгляд вдруг стал пустым. Так всегда бывает, когда глаза остаются без энергии, которую — всю — переключает на себя рассудок. Вот и сейчас рассудок господина генерала считал варианты. Причем варианты не тутошние, не вокруг дота, а совсем иные. Горние. Ведь пока ты, майор Ортнер, ждешь сверхтяжелые бомбы (заказ на которые уже вброшен в болото армейской бюрократии), и делаешь вид, что атакуешь, господину генералу приходится реально отбиваться от господ куда более важных. На плечах господина генерала уже погоны горят, еще немного — и огонь доберется до тела, чтобы на всю жизнь оставить на плечах оплавленные рубцы.

— Мне не нравится ваш вид, Ортнер. Вы потеряли много крови. Может, будет разумнее, если вы на недельку отойдете от дел? приведете себя в порядок?..

Он впервые назвал меня по фамилии…

— Позвольте не принять это предложение, господин генерал. Я в процессе. Я чувствую материал. И уверен в успехе…

— Вы уверены в успехе, майор? — перебил генерал. Ему все же потребовалось усилие, чтобы уксус иронии не изменил вкуса его слов. — Почему же до сих пор вы мне этого не сказали?

— Я уверен в успехе, — твердо повторил майор Ортнер. — А новому командиру, чтобы не терять время и выглядеть в ваших глазах бравым воякой, придется либо тупо атаковать, либо вымучивать экспромты. Это не то место, где такие штуки проходят. Как учил великий Мольтке: великий воин побеждает, не обнажая саблю.

Господин генерал засмеялись. Засмеялись искренне — и кивнули головой. Все-таки большое дело, подумал майор Ортнер, когда у тебя за спиной та же alma mater, что и у твоего командира. Если вы сиживали орлом в туалете над тем же очком, — это, господа, остается в крови на всю жизнь.

— Ладно, Ортнер, будь по-вашему. — Оне опять взглянули на раненую руку майора. — Признаюсь: я восхищен вашим мужеством. И завидую авторитету, который вы теперь имеете у ваших солдат. Именно это для меня сейчас главный аргумент. Тем не менее прошу вас впредь обходиться без подобных экспериментов.

— Это был не эксперимент, господин генерал.

Господин генерал могли спросить: «а что же?» — но не спросили. Оне явно хотели соответствовать ситуации (или — если так вам больше понравится — попасть в игру) — и у них это получилось. Оне кивнули, и, поворачиваясь в сторону холма, взялись за бинокль. Вот что значит потеря крови: только сейчас майор Ортнер обратил внимание, что господин генерал в перчатках, в замечательных английских перчатках из желто-палевой лайки. Быстрым движением (оно получилось чрезмерно резким, но уж так получилось) майор Ортнер удержал его руку с биноклем. Господин генерал удивились, но показали это только взглядом.

— Вы здесь человек посторонний, господин генерал, — сказал майор Ортнер, — и на вас может не распространяться тот негласный договор, который пока хранит моих людей. Мне жаль, что вас не предупредили об этом.

— Но я здесь уже минут двадцать…

— Может быть — пока вы шли сюда — русский снайпер был чем-то отвлечен. Может, он отходил помочиться или поесть — откуда мне знать? Но если он увидит, что человек в камуфляже — а таких кроме вас и вашей охраны, господин генерал, в моем батальоне нет никого, — еще и пользуется биноклем… он может испортить ваш «цейсс».

— То есть?

— Он убивает выстрелом в лоб, над переносицей.

— В третий глаз?

— Так точно. В аджна чакру, через которую входят сны.

Господин генерал посмотрели на раненую руку майора Ортнера, но ничего не сказали: мало ли, откуда на войне может прилететь пуля. Однако их лицо напряглось. Очевидно, оне только сейчас поняли нелепость (нет — смертоносность) ситуации, в которой оне оказались. Их хватило на улыбку.

— Насчет снов — это достоверная информация, Ортнер?

— Абсолютно точная, господин генерал.

— Значит, тех, кого ваш снайпер убивает, он лишает возможности в последние мгновения прокрутить в памяти всю ленту жизни?..

— Я об этом не думал, господин генерал.

— Не такая уж гуманная смерть, какой представляется на первый взгляд…

О чем оне думали — нетрудно представить: сейчас никто не мог бы сказать господину генералу, сколько времени им отпущено. Может, вот сколько надо — столько и есть, а может — счет идет на секунды…

Может, на тебя смотрят, как на муху: прихлопнуть? или пусть летит?..

— В здешней ситуации вы эксперт, Ортнер…

Голос господина генерала к концу фразы погас, в нем обнажилась тоска. Как же оне устали за эту ночь…

Молчать было легко. Чтобы не мешать господину генералу, майор Ортнер даже не глядел на них. И не пытался представить, что оне сейчас думают. Угадывать мысли начальства? Извините, я и от своих не знаю, куда деться.

Чего сейчас майору Ортнеру действительно хотелось, так это сходить к лошадям, потрепать их холки, погладить их горячие, вздрагивающие под ладонью крупы, подержаться за их доверчивые морды, поглядеть в их глаза. Потом сводить их к реке на водопой, и смотреть, как они входят в воду и стоят в ней. Может быть — войти в воду с ними. Да, именно так. Войти в воду, неглубоко, но так, чтобы ощущать, как вода обжимает и обтекает ноги, вымывая из них наполняющую тебя темноту, и поливать коней из ведра. Неторопливо зачерпывать и неторопливо лить… Кажется — ну чего особенного? Но именно этого ему сейчас недоставало. Для чего? Даже думать не надо: конечно — для счастья. Точней — для покоя. Впрочем, это ведь одно и то же.

Господин генерал не произнесли больше ни слова. Смотрели на копающих могилу солдат, на холм, который разбухал от зноя. Потом кивнули майору Ортнеру — и пошли к бронетранспортеру. Пошли не быстро и не медленно. Буднично. Это правильно; только будничность имеет шанс не нарушить равновесия. Капитан догнал господина генерала, чтобы проводить, но оне, взглянув на него, отрицательно махнули головой — и капитан возвратился.

— Я еще полежу, — сказал ему майор Ортнер. — Позовете, когда могила будет готова. — Он уже взялся за входной клапан палатки, но вспомнил. — Да! будьте любезны, распорядитесь, чтобы нашли коноводов, ведь кто-нибудь же уцелел. Пусть сводят лошадей к реке. А потом — в безопасное место, в тень.

16. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

В этот день он успел провести еще три атаки.

Первую пришлось начать без подготовки: вдруг появились «юнкерсы» (господин генерал не теряли времени), так что эта атака была почти экспромтом. Редкая цепь пошла, пошла — хорошо пошла! — и шесть МГ ждали, когда можно будет разглядеть за опадающим маревом дыма и пыли амбразуры бронеколпаков — и ударить по ним от души. Но снайперов майор Ортнер на этот раз в дело не запустил, что-то ему подсказало: их можно употребить иначе. Как? Он этого пока не знал, но не сомневался, что узнает. Если есть чувство — будет и мысль. Только не надо торопить с родами. Когда чувство созреет — яблоко само упадет в руку.

Кроме снайперов, в этой атаке не участвовали артиллеристы (это понятно: послать на открытую позицию уцелевших людей означало послать их на верную гибель) и минометчики, потому что для атаки с тыла нужно было перебросить туда солдат, а это было возможно только кружным путем, то есть к этому нужно было готовиться заранее.

Всегда есть шанс. Всегда есть шанс, поэтому, даже если знаешь, что ничего не выйдет — надеешься на чудо. Ну, пусть не чудо, назовем это удачей, как угодно это назовите, но оно есть всегда. Ведь никогда не знаешь всех обстоятельств, даже одной сотой не знаешь, и твой противник в том же положении. Вы как двое бойцов с обнаженными саблями в темной комнате. Ничего не видишь, ничего не слышишь; надежда только на чувство. И удачу.

В этот раз удачи не случилось.

По тем, кто уцелел после атаки, опять не стреляли. Солдаты ждали, что именно так и произойдет, поэтому не спешили вниз, а подползали к раненым товарищам, оказывали им на месте первую помощь. Потом осмелели и отступили пусть и с оглядкой, но почти в полный рост.

— Пошлите людей, пусть подберут убитых, — распорядился майор Ортнер.

По этим тоже не стреляли. Но майор Ортнер знал, что это уже не тот мир, который установился после первой атаки. Тот не вернется никогда. Немыслимый, невероятный, как детство, несовместимый с цинизмом войны (напомним, что майор Ортнер уже успел побывать на других войнах и знал, что такое обычная война), и все-таки тот мир был. И никуда не делся. Потому что остался в душе каждого, кто его пережил. Тот мир отступил (может быть — в другое измерение), ушел навсегда, но тем, кто уцелеет в этой бойне, он будет напоминать, что даже в непроглядном мраке, если хорошо поискать, обязательно обнаружишь каплю света, свидетельство, что рядом есть другая жизнь и другие отношения между людьми.

Итак, напомним, майор Ортнер знал, что и по солдатам, подбирающим трупы, опять не станут стрелять; но это все, единственный зазор, который ему оставили. Когда только что не стреляли по отступающим, это не было памятью о том, что ушло, не было попыткой восстановить утраченное. Защитники дота берегли патроны — вот и все. Майор Ортнер не думал об этом, он это знал; а любое знание, как известно, заслонка: над тем, что знаешь — не размышляешь. Нужно быть гением или очень большой души человеком, чтобы 1) почувствовать, что заслонка тебе мешает, 2) не терпеть (наша обычная реакция), но разглядеть причину дискомфорта — и 3) убрать заслонку. Тогда откроется совсем иное. Не обязательно истина, но дорога к ней. Пусть всего несколько шагов — а все же… Увы, майор Ортнер гением не был, и душу имел… его душа была обычной. Когда он родился — Господь не обратил на него внимания, принял в комплекте, в обойме с другими, может быть, даже не в обойме, а в большущем ящике, куда патронов насыпано без счета. Случись иначе… да что там говорить! — это была бы другая жизнь. Майору Ортнеру не было дано представить — какая именно, и все же одно он знал точно: в той жизни не было бы места скуке.

Гением он не был, но, спасибо, отец когда-то научил его давать свободу чувствам. Чувствует все живое (это единственная возможность воспринимать мир вне и внутри себя), но обычное чувство эфемерно: едва возникнув, оно сразу же (теперь речь только о людях), еще в процессе созревания, начинает кристаллизоваться в мысль; потом эти кристаллы ссыпаются в память. Все. Конец процесса. Обратите внимание на самое главное в этой схеме: в 99 случаях из 100 мысль не дает чувству развиться полностью, созреть. Мысль фиксирует первое впечатление, скажем так — лужу, хотя на самом деле это бездонный колодец, который суть ход в иное пространство. Значит, культура мышления состоит в том, чтобы дать чувству созреть. Не срывать яблоко, а научиться его ловить, когда оно падает созревшее. (Что доступно только гениям, да еще детям, память которых пока не стала барьером между ними и истиной.) Но и упавшее яблоко, пусть оно и травмировано, имеет совершенный вкус. Господь дает шанс каждому.

Так вот — отец когда-то научил юного Иоахима Ортнера не торопить чувства, переживать их, жить ими. «Мысль — производное от чувства, она всегда вторична, — говорил папа Ортнер. — Мысль всегда банальна, хотя иногда кажется такой оригинальной! Но это самообман, свидетельство недостаточной информированности. „Я мыслю — значит, я существую“, — сказано не от большого ума; это крик отчаяния. Если тебе удастся, сынок, жить чувствами, иначе говоря — дать свободу душе, ты никогда не потеряешь ни одного дня своей жизни. И никогда ни об одном из них не пожалеешь…»

«Однако, папа, свою книгу о воинском искусстве ты назвал „Мысль побеждает“. Мысль — а не чувство. Ты не видишь противоречия?»

«Противоречия здесь нет, — ответил отец. — Я всего лишь хотел сказать, что и вивисекция, и аборт — производят смерть. Мысль, произведенная ими, мертва. Потому что ей перерезали источник энергии. Природе не надо мешать. Не надо думать специально. Мысль явится сама, когда все сложится так, что она не сможет не родиться. И такая мысль победит любой мрак…»

Не дословно — сейчас трудно поручиться за точность, давно это было, — но что-то в этом роде.

Хороший скрипач старается передать то, что поет его душа, и не думает при этом, что делать смычком и пальцами.

Иначе не вникнешь в суть вещей.

Огромное большинство людей не представляет этой работы. Они рассчитывают на память (в которой сложены отобранные по собственному вкусу плоды душевной и умственной работы других людей) и логику (если я сделаю так — он поступит эдак, если я скажу то — он ответит… и так далее). Но это — не обижайтесь — не умственная работа, а примитивная реакция, доступная даже животным. Умственная работа (мне даже неловко в который уже раз это повторять) начинается с работы души…

Так вот, майор Ортнер думал не специально; это было привычкой, то есть — автоматическим действием. Думанье было реакцией на любое новье. И когда этим утром он оказался в ложбине между холмами и ощутил на себе (на шее под внезапно взмокшим воротом) утяжеленный прицелом взгляд снайпера, а до солдат, долбящих траншею, оставалось метров двести, даже больше, и спрятаться негде, да и нельзя, и он шел, шел, шел, придавленный этим взглядом, зная, что жизнь может оборваться в любое мгновение… но не обрывалась, не обрывалась… и в солдат тоже никто не стрелял… Естественно, в те минуты (пройти неторопливо две сотни метров — на это нужно время) в его голове был только снайпер, а думать майор Ортнер не мог ни о чем. Удар в руку — ах, какое это было облегчение! Это был знак: поживи. Вот когда всплыло отчетливое осознание, что находишься в поле аномалии. В мире, живущем по каким-то своим, необычным законам. Итак, аномалия — это была первая мысль. Тут же пришла и вторая: аномалия — в равновесии. Равновесии кого и чего — майор Ортнер, разумеется, не знал, а гадать, как вы помните, было не в его обыкновении. К тому же, вторую мысль тут же догнала и третья: равновесие нарушит первая же капля, и этой каплей будет первое же наше агрессивное действие, первый же выстрел с нашей стороны. Те, в доте, не начнут первыми. А пуля в руку… она не разбила стекла. Напротив, она подтвердила реальность аномалии и краткосрочность, эфемерность ее жизни.

Что-то было в воздухе.

Когда сотни людей ждут погребения сотен себе подобных, каждого из которых они только что вынесли под пристальным взглядом смерти, — это так утяжеляет воздух, что душе трудно дышать. Даже если спишь. Майор Ортнер очнулся с ощущением тоски. Увидал над собой полог палатки — и все вспомнил. Прикинул по солнцу (оно просвечивало через шелк комком тепла), который час, и понял, что могила уже должна быть готова и все тела уже вынесены с холма. А не разбудили его только потому, что кто же будит раненого командира? Это понятно. Взглянул на часы. Он ошибся в своем ощущении времени всего на минуту. Это тоже понятно: пока — проснувшись — восстанавливал в сознании ситуацию реального мира, — вот минута и прошла.

Пора. Пора копать дальше.

Майор Ортнер выбрался из палатки и потянулся. При этом рана тоже проснулась, шокированная такой бесцеремонностью. Да помню я о тебе, помню… Капитан спал неподалеку. Он спал сидя, прислонившись спиной к крутой стенке промоины. Очевидно, он не собирался спать, пристроился в тени куста орешника, но ведь и у него за плечами бессонная ночь. Солнце успело сдвинуться, жгло его немилосердно, однако земля успела вытянуть из него столько энергии, что он уже не чувствовал солнечного огня.

Майор Ортнер деликатно кашлянул. Капитан встрепенулся, вскочил на ноги, автоматически проверил — застегнут ли воротник. Воротник был застегнут, это сразу придало ему уверенности.

— После погребения — всех солдат на траншею, — сказал майор Ортнер. — Копать в полный рост. Следующая атака — не раньше, чем траншею завершим. Потом будем закапываться здесь. — Майор Ортнер глянул влево, вправо. Да, подходящее место. — Будем рыть норы, а если понадобится — то и блиндажи.

Это означало — настраиваться на бессрочную осаду.

Вот уж чего капитан не ожидал! Его невыразительные глаза (такие же невыразительные, как и его голос) расширились, в них вдруг проявилась неожиданная глубина. Как будто из них выглянул (таящийся в теле капитана) совсем иной человек. О котором майор Ортнер до сих пор не подозревал. Открытие было неприятным: теперь о капитане придется думать. Впрочем — не так; не «придется» — теперь о капитане будет думаться само по себе, независимо от желания и воли майора Ортнера. И зачем это мне? — подумал он. Зачем мне иметь какое-то представление о нем? Ведь до сих пор этот капитан был для меня всего лишь функцией, — как удобно! Кнопочное управление: нажал — и забыл…

Чтобы не выдать своей досады, майор Ортнер глянул в сторону, где длинными шеренгами лежали убитые солдаты, и погладил раненую руку, якобы потревоженную болью. Теперь капитан будет претендовать на место в моих мыслях, думал он (о душе речь не шла — только этого недоставало!), но утешало злорадное сознание: я себя знаю, и знаю, что ничего из этого у капитана не выйдет. Не потому, что боюсь: вот впустишь человека в себя, а он, глядишь, уже и погиб. Нет. Тут дело в принципе: разрушать одиночества. Состояние одиночества. Потому что на войне ты — один. Ты только на себя можешь рассчитывать. На себя — и свою судьбу. И в этом твоя сила.

Похороны были неспешные, не официальные, скупые на слова. Солдаты толпились возле длинного рва. Дот был за спиной, на виду; амбразура открыта. Конечно — смотрят. Два-три осколочных в толпу, и половина батальона — тю-тю. А уж про ДШК лучше и не вспоминать: ведь для них и три километра — комфортная дистанция… Сразу после похорон майор Ортнер вернулся в палатку и опять задремал, вернее — крепко уснул, потому что «юнкерсы» он услышал лишь после того, как в палатку заглянул Харти. Пришлось срочно распоряжаться насчет атаки. На ее счет майор Ортнер не обольщался (хотя, как вы помните, где-то под спудом теплилось: а вдруг…); он впервые видел, как наступают его парни, в их действиях были расчетливость и напор, но при этом майор Ортнер думал совсем об ином. Часа бы на три позже прилетели «юнкерсы», думал он, было бы в самый раз, а так — траншею не успели закончить, теперь придется работать ночью, а какая ночью работа? — не тот настрой, не то качество и темп; ночью человек должен отдыхать…

Погибших и на этот раз было не много, да это и не трудно было предвидеть. У меня с этими русскими негласный уговор, иронически думал майор Ортнер: я делаю вид, что атакую, а они делают вид, что отбиваются изо всех сил… Хотелось вернуться в палатку, лечь, закрыть глаза… но день только перевалил через зенит, время остановилось… ну, скажем так, — почти остановилось; его нужно было чем-то заполнить… чем угодно — только не атаками!.. но это «чем угодно» нужно было еще придумать…

А думалось плохо. Вроде бы и крови не много потерял, а поди ж ты…

Он наблюдал (из укрытия) не только за атакой, но и за тем, как собирают убитых. Что-то его удерживало: смотри. Не потому, что вот, мол, по твоему приказу… Нет. Жалость и малодушные сопли тут ни при чем. Он знал, что не может позволить себе такой слабости (вообще никакой слабости он сейчас позволить себе не мог); это исключалось, а потому жалость не возникала даже тенью того, что он видел. Просто он чувствовал, что где-то рядом, в том, что он сейчас наблюдал, есть какая-то подсказка, недостающее звено. И потому он смотрел. Смотрел — не видя; как всегда — если позволяли обстоятельства — расслабленный. Ждал. И дождался. Когда уже принесли последнее тело и ему доложили: принесли всех, — он вдруг вспомнил: а как же те, кто погиб на той стороне холма, в тылу дота? Где тела разведчиков? Они должны быть рядом с дотом, но с этой стороны вблизи дота не было ни одного тела. Значит, разведчики, как шли берегом реки, так и к доту подбирались с той же стороны; там они и лежат. И где тела тех, кто во время утренней атаки должен был подобраться к доту под прикрытием минометного обстрела? И где вчерашние? Ведь и вчера, наверняка, пытались ударить не только в лоб, и направили в тыл русским лучших. И все они сейчас так и лежат там…

Как же я забыл о них?..

Майор Ортнер попытался вспомнить свое состояние, когда сам шел по склону от тела к телу. Ничего не вышло. Ясно одно: думать в те минуты он не мог. Если бы мог думать — то, во-первых, уж присмотрелся бы к склону, искал бы на нем какую-нибудь слабину. Рассматривать в бинокль или на месте почувствовать эманацию пространства — это, знаете ли, качественно разные вещи. Во-вторых — если бы в те минуты мог думать — он бы не забыл о тех, кто наступал по противоположному склону. Но было и в-третьих. Если бы в те минуты я мог думать, — не без меланхолии признал он, — да еще бы исподтишка поглядывал по сторонам, то мне бы не дали гулять по склону.

Вот и повод для паузы: собрать с тыльного склона всех погибших.

И снайперам, наконец, нашлось правильное место: на том берегу реки. Ведь с той стороны защитники отбиваются из какого-нибудь окопа. Хочешь не хочешь — приходится высовываться. А снайперу большего и не надо. Как я сразу этого не сообразил!..

— Кто-нибудь уцелел из тех, кто наступал с тылу? — спросил майор Ортнер.

— Шестеро, — сказал капитан. — И еще они вынесли двоих раненых. Один в голову, другой в живот. Боюсь — не дотянут до встречи с хирургом.

Надо отдать должное этому капитану, подумал майор Ортнер, он знает о своем батальоне все. Каждую цифру. Не сомневаюсь: если я спрошу у него имена этих раненых — он их назовет, не заглядывая в бумажки.

— Будьте любезны — вызовите этих шестерых.

Солдаты как солдаты. Обычно после атаки (тем более — неудачной) из солдата никакой толковой информации не вытянешь. Помнят вспышки выстрелов; помнят, как пуля ударила рядом, или осколок; помнят воронку, из которой было видно только небо, и сколько потребовалось сил, чтобы заставить себя выбраться из нее; помнят, как переползал через тело убитого камрада и как кто-то сбоку кричал от боли. А вот сколько было пулеметов и какая система огня… Но ведь эти шестеро — лучшие, и если они действительно лучшие — должны были что-то заметить. Что-то важное для дела.

Оказывается, до этой минуты они не говорили между собой о той атаке. Но кое-что интересное запомнили. Запомнили, что воронок много. Их много и с этой стороны, но здесь они все рядом с вершиной, и пулеметы к ним не подпускают, а северный склон круче, воронки случаются даже посреди склона, и пока били минометы — удалось добраться до нижних воронок; а там перебежками, от одной воронки к другой… Был шанс подобраться почти вплотную к доту, но не получилось. Еще солдаты запомнили, что вроде бы отбивался один человек.

— Не понимаю, — сказал майор Ортнер. — Он — один; вас — полтора десятка…

— Шестнадцать, — уточнил капитан. Майор Ортнер кивнул.

— Вас — шестнадцать. Вы перебегаете рывками, как тараканы, то здесь, то там. Пока одни прикрывают огнем, стригут бруствер, другие — в разных местах — перебираются в воронки ближе к доту. Я правильно представляю ваши действия?

Так и было. Но не получилось.

— Придется вам повторить попытку, — сказал майор Ортнер. — С другого берега реки вас будут прикрывать два снайпера. С вами будет огнеметчик. Продумайте свои действия, чтобы огнеметчик добрался до места, откуда сможет сжечь окоп.

Затем майор Ортнер вызвал обер-лейтенанта, которого не пустил в утреннюю атаку (сейчас обер-лейтенант распоряжался выноской тел), и велел исполнить ту же работу на противоположном склоне. Работы много, сказал майор Ортнер, носить далеко, поэтому не спешите.

— Может быть, господин майор, похороним их где-нибудь поближе? — предложил обер-лейтенант. — Например — за соседним холмом.

— Нет, — жестко сказал майор Ортнер. Этим «нет» он выигрывал час, а может и больше. — Носить на прежнее место. Похороним после атаки.

По жаре, в обход холма… Очень убедительная пауза.

— Да, — вспомнил майор Ортнер, — среди убитых должны быть ребята в камуфляже. Разведчики. Возможно, они лежат рядом с дотом. Нужно подобрать всех. Осмотреть все воронки. Будет не дурно, если вы лично побываете там, на самом верху. Переоденьтесь во все солдатское (кстати — не забудьте сменить сапоги). Сходите только один раз: ни к чему испытывать судьбу. И предупредите ребят: если рядом будут русские — никаких попыток напасть на них. Конечно — если хотят остаться живыми…

Обер-лейтенант стоял бледный. Майор Ортнер смотрел на него без любопытства, просто смотрел. Наконец обер-лейтенант смог выговорить:

— Вы доверяете атаку с тыла мне?

Майор Ортнер кивнул.

— Сколько людей я могу взять?

— Шестерых, которые уже побывали там, и десяток-полтора по своему усмотрению.

Обер-лейтенант пытался думать, но сейчас ему это было трудно.

— Я их заранее отберу, господин майор. И устрою так, чтобы они побывали с носилками вместе со мной на самом верху.

— Только заранее не предупреждайте их о том, что им предстоит…

Разведчиков нашли метрах в двадцати от дота, в неглубокой яме, как говорится, рукотворной. Она уже успела зарасти однолетней травой, была прямоугольная и непонятного назначения. Очевидно, начали копать прошлым летом, затем оставили это дело, но забросать землей в голову не пришло. Очень по-русски. Разведчики были убиты не здесь; сюда их принесли и сложили аккуратно, штабелем в два с половиной ряда, головами на восток. Они были изрядно присыпаны землей: бомбы и мины рвались рядом, обрушили невысокие стенки. К счастью, обошлось без прямого попадания, а то б и собирать было нечего. Кстати, на телах разведчиков были не только пулевые, но и ножевые раны, а двое были убиты и вовсе непонятно как — никаких следов. Вот и думай что хочешь.

Атака не удалась.

Взвод, наступавший от шоссе (отвлекающий удар), сломался неожиданно быстро. Едва перешли шоссе, как снайпер убил командира взвода. Затем унтер-офицера и ефрейтора, которые брали команду на себя. И того — троих. После чего, одолев не больше сотни метров склона, редкая цепь залегла. Снайпер больше не стрелял — не хотел выдавать своего укрытия, и крупнокалиберные так и не пальнули ни разу — не было нужды. А не стреляли крупнокалиберные — молчали и МГ, которым некого было подавлять. Если бы не минометная канонада в тылу дота — вполне мирная картина: на тактических учениях взвод готовится к последнему броску на позицию условного противника. У майора Ортнера даже зла на них не было. Он понимал, что сейчас чувствуют солдаты. Когда атакуешь врага, которого в этот момент глушат и выковыривают из земли бомберы; когда над самой головой с сабельным звуком проносятся снаряды — туда, туда, убивая врага; и пусть то здесь, то там — рядом — шлепаются осколки, — ты знаешь, что врагу стократ хуже. А самое главное — ты в процессе, некие огромные лопасти перемешивают вязкую массу, частица которой — ты, и хотя страх никуда не делся, и он как паук облепил твое сердце, и давит, стискивает его, — но общее движение сильнее, инерция толкает тебя вперед… А когда лежишь, открытый со всех сторон, и тишина, и ничего не происходит, и знаешь, что снайпер или пулеметчик могут в любой момент (вот так ему почему-то захотелось) пометить тебя пулей, приколоть навсегда к земле, как бабочку к листу бумаги булавкой… не кого-то другого, не Ганса и не Фреда — почему-то именно тебя… шелохнешься — а он обратит на тебя внимание… О какой атаке тут может идти речь!.. Майор Ортнер понимал все это, но не давал сигнала к отходу, ждал, чем закончится атака в тылу дота.

А там все сразу пошло не по задуманному.

Оба снайпера погибли еще до начала атаки, до того, как ударили минометы. Не убереглись. Очевидно, их заметили, когда они выбирали позиции. Уцелевшие солдаты говорили, что слышали два выстрела с холма (эти выстрелы слышал и майор Ортнер), но не придали им значения: в это время они были еще на исходной, за соседним холмом. До воронок добрались без потерь, но в первой же перебежке был убит огнеметчик. Обер-лейтенант велел надеть огнеметную амуницию другому солдату, однако и тот погиб сразу, перебегая в следующую воронку. Была еще одна попытка подобрать огнемет, причем этого солдата прикрывали огнем все остальные. Но русский стрелял быстро и без промаха. Возникал на миг над дымящимся от пуль бруствером, винтовка взлетала к плечу — и уже исчез. А ведь без снайперского прицела винтовка, это заметили все…

Следующим погиб обер-лейтенант…

До ночи было еще далеко.

Опять подбирали убитых (к счастью, их было совсем не много), опять хоронили. Русские не закрывали эту щель, солдаты уже не удивлялись ей. Как быстро человек привыкает к чуду! — думал майор Ортнер. Для солдат это всего лишь правила игры. В других местах — в остальном мире — эти правила иные; мало того: в остальном мире эта игра идет совсем без правил. А здесь, возле этого холма, в радиусе полета пули, возникло какое-то силовое поле… Впрочем, нет; почему — «возникло»? Это русские его создали. Они создали — а я принял. Я первым это понял и принял. Сперва я, а затем мои солдаты. И так хочется знать, что солдаты думают об этом! — так ведь не спросишь, нельзя…

Во время похорон — третьих в этот день!.. — майор Ортнер подумал, сколь гнетуще, должно быть, они действуют на солдат. Но вариантов не было: жара, тела начинают разлагаться уже через несколько часов; в другое время и в другом месте они бы так и остались лежать, распухая на глазах, с каждым дуновением ветра напоминая о себе приторным зловонием… и как подумаешь, оказавшись во время атаки рядом, что и тебе, быть может, суждено вот так же гнить с выклеванными глазами… и в то же время, если знаешь, что и после твоей смерти тебя не бросят, как падаль, что кто-то о тебе позаботится, а может быть даже и погорюет… Мысли путались. Меня несет, как щепку течением, думал майор Ортнер. Я поставлен в обстоятельства, в которых от меня зависит так мало! И делаю — что могу…

Потом он получил связь, и буквально через минуту на него вышли господин генерал. Господин генерал не ждали никаких отрадных вестей, но и не позвонить не могли. Разговор получился сдержанный, фразы складывались из общих слов. Паузы между фразами, даже между словами, были дольше обычных, но в этих паузах не было ничего, кроме пустоты. Майор Ортнер понимал, что господин генерал прислушиваются не к его словам, а к интонации: им нужно было понять, действительно ли этот майор убежден в успехе, нет ли в его голосе ноток растерянности. Таким ноткам не с чего было взяться, для них не было струн. Была усталость, ну да это понятно; должно быть — слышалось и упорство. Но специально майор Ортнер ничего не делал со своим голосом, — не было нужды.

В этот день была еще одна бесплодная атака. В ней не было смысла — для нее ничего новенького майор Ортнер придумать не смог. Устал. Устал от жары, от раны, от напряжения. Еще днем были силы контролировать себя, расслабляться, а потом — вдруг — тело наполнилось тяжестью, налилось ею до краев, так что если бы в глубине и засветилось нечто, оно бы там и погасло, не имея сил всплыть, чтобы сознание смогло слепить из этого света мысль. Но от майора Ортнера ждали, что он будет снова и снова атаковать. Получите.

Под вечер прибыли две свежие роты. Прибыла санчасть с двумя хирургами (первым делом они снова прочистили рану майора Ортнера, после чего ему стало объективно легче). Прибыла команда комендоров с офицером — на батарею гауптмана Клюге. Прибыла батарея тяжелых гаубиц, чтобы поддерживать атаки огнем из-за соседнего холма. Команда снайперов. Огнеметчики. Боеприпасов навезли столько, что об экономии можно было не думать. С наступлением темноты майор Ортнер направил своих солдат в траншею: копать, пока траншея не станет удобной и безопасной. Уцелевших комендоров и новую команду отправил закапываться с пушками на той позиции, которую выбрал Клюге. «Чтобы только стволы торчали…» Около полуночи позвонили господин генерал:

— Вы готовите ночную атаку?

— Нет, господин генерал.

— Чего так, Ортнер? Мы должны испытать любую возможность.

— Мне представляется, господин генерал, что эта идея…

— Не дерзите, Ортнер, — перебили господин генерал. Для вас — сейчас — не должно быть различия: день или ночь. Более того: ночь — ваша союзница. Их снайперы — уже не в счет. И если вы навалитесь — вдруг — сразу всем батальоном…

— Без артподготовки? — тупо спросил майор Ортнер.

— Я же сказал: вдруг.

Тоска была такая… Ведь только что майор Ортнер чувствовал лишь усталость, она словно крышка закрывала его душу, но господин генерал умудрились эту крышку приоткрыть… нет — расколоть, и из пролома хлынуло черное и вязкое. Вот что, оказывается, там вызревало, а ты думал, что после этого дня там все выгорело, пустота, и только мысли, беспомощные, как полуденный ветерок, шевелят пепел.

— …Вы меня слышите, майор?

— Так точно, господин генерал. Через час мы атакуем…

Каждой роте он выделил сектор, каждая должна была атаковать тремя-четырьмя цепями. Первую сотню метров пройти с максимальной осторожностью, тишайше, потом — ползти. Не важно, сколько времени займет такой подъем, главное — проползти как можно выше, если повезет — до самой вершины. Командиру батареи, заменившему Клюге, приказал быть готовым к стрельбе. «Ваших людей пулеметчики не смогут разглядеть, а вам бить прямой наводкой по вспышкам пулемета — проще не бывает…» Майор Ортнер старался не загадывать, вообще не думать — как оно получится. Вот если бы он умел молиться — он бы молился.

Солдаты ушли. Помогали друг другу выбираться из траншеи — и за бруствером сразу растворялись во мраке. Когда выбрались последние, майор Ортнер закрыл глаза и привалился спиной к задней стенке траншеи. Не ждал, не слушал. Он стал частью этой ночи. Запах вскрытой земли, сберегавшийся в ней веками, а возможно и тысячелетиями, втекал в него через поры кожи, какая-то ночная птица напоминала ему, что он покуда жив, во рту был вкус свежескошенной травы. Какое это счастье — быть! просто быть…

Треск ракеты распорол брюхо ночи. Оказывается, ракеты у русских есть. Мрак предыдущих часов означал одно: русские не боялись.

Майор Ортнер открыл глаза. Мир выплывал из темноты. Первыми обозначились формы, затем наметились цвета, но из этого ничего не вышло. С непривычки свет ракеты показался неожиданно ярким, тени убегали от него врассыпную, а потом среди теней началась паника, потому что не успела рассыпаться и исчезнуть первая ракета, как в небо рванула вторая, за ней третья, каждый вжавшийся в землю солдат был виден так отчетливо… Вжимайся не вжимайся — эти тени выталкивали из себя тела: вот он! и вот, и вот…

И тут залились пулеметы.

Не застучали редкими, различимыми выстрелами, звуки которых скачут вниз по склону, как целлулоидные шарики — боп-боп-боп — обычное неторопливое барабанное соло русских ДШК; нет, они именно залились слитными трелями. Короткими, как у птиц. Лили свинец свои, родные, вермахтовские МГ. Ведь у них скорострельность — без малого тысяча выстрелов в минуту! Разве не на это и ты рассчитывал, выставляя свои МГ против бронеколпаков?.. Струи свинца пометили всю передовую цепь — одного за другим, не мелочась, не вникая, живой он или мертвый, каждого, — и так же вдруг погасли. Это длилось, как показалось майору Ортнеру, всего несколько секунд. Да наверное так и было, потому что пушкари не успели выстрелить по сиянию дульного пламени ни разу.

Откуда у русских МГ?

Вопрос наивный. После вчерашнего штурма (или это было уже позавчера?) на склоне валялось столько оружия, что хоть роту вооружай. Но пулеметов майор Ортнер там не видел ни одного, это он помнил. Уж на пулемет — когда ходил между телами убитых солдат — он бы обратил внимание. Кстати, сейчас майор Ортнер вспомнил, что некоторые убитые были без оружия. Потрудились гавроши…

Следом всплыл второй вопрос: отчего же предыдущие атаки русские отбивали крупнокалиберными?

Ими командует не дурак, в который уж раз признал майор Ортнер. Они приберегали трофейные пулеметы для такого вот случая — для массированной атаки. Маленький surprise. Который сработал. Теперь они будут отбиваться только из МГ. Значит, мне придется посылать солдат на заведомую бойню…

Тишина.

Ее подчеркивали хлопки и слабый треск неторопливых ракет.

Солдаты лежали ничком. Только тени жили; гонялись друг за дружкой в игре растянись-сожмись.

— Капитан, дайте сигнал… пусть отходят.

Уже в шесть должны были опять прилететь самолеты. На сон осталось… Майор Ортнер поглядел на светящийся циферблат своих «Tissot»: на сон оставалось меньше четырех часов. Меня никто не предупреждал, подумал он, что на войне самое главное — нормально выспаться. Конечно — и выжить. Но выжить — это уж как ляжет карта, как Господь распорядится, а вот выспаться… Возможно, со временем я этому научусь: рядом с окопами, не замечая стрельбы… Эта мысль сначала пришла — и лишь затем он ее осознал, и откуда-то нашлись силы — улыбнулся, причем для этого ему пришлось помочь лицу — осознанным усилием растянуть лицевые мышцы, так что даже уши затвердели. Еще сутки назад, подумал он, я представлял свою войну совсем иной. Вернее — совсем ее не представлял. Мой прошлый воинский опыт, по сути — туристический опыт присутствия на войне, как-то не вязался ни с окопами, ни с ежесекундным шансом познакомиться со смертью. Ведь я не собирался воевать! это не мое! я должен был отметиться на войне, получить запись в личном деле: был… показал себя… награжден… — и все! И только! Но вот прошло меньше тридцати часов — всего-то! — а я уже нахлебался дерьма — на всю жизнь хватит. И начинаю привыкать к его специфическому вкусу. И уже смирился, что и завтра, и через неделю, и потом…

Он вдруг вспомнил свое первое впечатление от этой долины. Тот изумительный момент, когда день еще не ушел, а вечер топчется где-то рядом, ожидая, когда ему освободят место. Воздух был густой и плотный, как вода, он светился от переполнявшей его энергии какого-то иного, параллельного мира, живущего здесь. Казалось, еще мгновение — и тот мир проявится, нарисуется в пространстве (не привязанный ни к этой земле, ни к этому воздуху) немыслимыми строениями и существами (или такими же людьми?), наполнится их жизнью и смыслом того, чем они живут. Что это было — ясновидение?.. Как жаль, подумал майор Ортнер, что я только чувствовал присутствие, но чего-то во мне не хватило — и я не смог ничего разглядеть…

Укладываясь на надувном матрасе, он надеялся, что едва закроет глаза — его тут же не станет; но усталость не подпускала сон. Опять заныла рана. Опять (вспомнил о завтрашней атаке) прихлынула тоска. О Господи! — шептал он, не имея в виду Бога, а всего лишь открывая этими словами клапан, чтобы тоске было куда уйти, освобождая душу, — о, Господи! Он повторял это, как мантру, снова и снова, и у него получилось. Тело стало легким, а потом его не стало совсем. Но мысли — куда от них денешься? — мысли вились над ним июльскими комарами, зудели; впрочем — не кусали. Ну — так сложилось, думал он, так сложилось, что я оказался здесь… этого уже не изменишь — это случилось, мне остается только это принять… принять таким, как оно есть… но я должен пройти через это — сквозь — как тень — не изменившись, не заразившись, оставшись прежним… ведь я знаю, что снова смогу быть счастливым — только если смогу вернуться туда, откуда пришел, таким, каким прежде был…

Естественно — такое возвращение было невозможно. Но сейчас у майора Ортнера не было сил устоять перед нахлынувшей слабостью. И он как бы раздвоился. Его душа грустила, тосковала о невозвратном, а ум, как дятел, долбил где-то в глубине: нет, нет, нет. Этот текст Морзе расшифровывался так: возвращение невозможно потому, что жизнь, как токарь, работает над куском полена, из которого каждого из нас вырезал папа Карло. Жизнь меняет резцы и программы, а мы узнаем об этом лишь по боли — когда резец, уже сняв лишнее, начинает пахать по живому. Даже если вроде бы ничего не происходит — оно происходит: боль — такой аргумент, против которого не поспоришь.

Мысли банальные, и в другое время майору Ортнеру не пришлось бы их думать, — они просто всплыли бы, без усилия, вроде и без повода, — по какой-то потребности души. Но майора оправдывают обстоятельства, в которых он находился. Когда рядом смерть, которая может вдруг обратить на тебя внимание… Но даже не в этом дело. Повод-то (толчок) был другой. Ведь толчком послужила мысль майора Ортнера о людях. О солдатах, безликих шютце, которых он — пусть чужой волей, но это он! он! а не кто-то другой, — снова и снова послушно посылал на свидание со смертью. Как Бог. (Впрочем, если Бог, то почему «послушно»?) И разве после этого — сыграв такую роль — можно остаться прежним?..

Одно утешение: этот нескончаемый день наконец-то иссяк.

Утром прилетели «юнкерсы». Три штуки. Пожалуй, больше и незачем. Ведь пробомбить нужно было точку, попасть в точку, один раз удачно попасть — больше ничего. И у летчиков это получалось. Жаль — бомбы были не те.

Майор Ортнер смотрел из траншеи, как солдаты бегут вверх по содрогающемуся от бомб склону. Туда, где неровным штрихом лежали тела тех, кто был ночью в передовой цепи. К незримой черте, за которой смерть. Наверняка так думал каждый солдат. И наверняка они начнут притормаживать, приблизившись к телам погибших камрадов. Их можно понять. И наверняка они залягут — после первых же выстрелов. Ведь они уже знают, что русские бьют только по тем, кто представляет для них непосредственную угрозу. До черты осталось тридцать метров, двадцать. Солдаты уже не бегут, их пригнуло к земле; каждый шаг — преодоление. Сейчас пушки — опережая — ударят по правому бронеколпаку…

Опередить не удалось. Как ни закапывались комендоры, но лежа не постреляешь. Очевидно, сверху заметили движение на позиции батареи. Первым напомнил о себе снайпер. Из-за грохота бомб выстрел был не слышен, но краем глаза майор Ортнер заметил суету возле одной из пушек, глянул туда, и по специфическому движению понял, что комендоры оттаскивают тело. И сразу — тоже не слышные — засверкали вспышки дульного пламени МГ. Не из бронеколпака — из воронки. Две коротких очереди — пауза — и он уже бьет из другой воронки. Комендоры все же выполнили заказ, сковырнули бронеколпак, но какой ценой…

Атака на противоположном склоне провалилась тоже: ни минометы, ни снайперы не смогли помочь.

Удачи не случилось.

Конечно, удача была где-то рядом: одна точная пуля, один осколок, — этого достаточно, чтобы в обороне возникло окно. Хотя бы на минуту!.. Пока обороняющиеся заметят, что произошло, и направят замену, солдаты (а уж они-то сразу поймут, что перед ними никого нет) успеют, добегут, забросают гранатами, взорвут — и все будет кончено…

Не случилось.

«У вас столько техники, столько людей… весь фронт ждет, когда вы раздавите этих русских… атакуйте! атакуйте непрерывно!..» Закрыв глаза, майор Ортнер слушал далекий голос начштаба дивизии в телефонной трубке, отвечал терпеливо «да… конечно, господин полковник… мы делаем все, что в наших силах… не сомневайтесь, господин полковник, мы сможем… ведь только второй день…». Он сочувствовал полковнику, но сочувствовал умом, а не душой. Он не думал, кому из них сейчас хуже. Обоим плохо. Но господин генерал не звонили — и за то спасибо.

После атаки собирали убитых. Затем хоронили. Ужасная рутина войны, по-прежнему единственный способ обосновать паузу между атаками. Теперь в похоронах участвовал только один взвод, и, конечно же, майор Ортнер. Молитва, несколько фраз, салют. Все это на глазах у русских. Стоя над свежей могилой, майор Ортнер чувствовал спиной тяжесть взглядов этих глаз. Что для МГ эта жалкая дистанция — шестьсот-семьсот метров! Прицелился, нажал на курок — и смел всех в несколько секунд. Или того проще: один осколочный снаряд прямой наводкой — никто не уцелеет…

Но русские не стреляли.

Кстати, я здесь уже вторые сутки, подумал майор Ортнер, а еще не слышал голос их пушки…

Пришло время пустить в дело гаубицы.

Наводчик гаубичной батареи оказался мастером: уже через несколько минут тяжелый снаряд, трехпудовый поросенок, вырвал из земли второй бронеколпак, да так, что он бабочкой отлетел на несколько метров, а потом еще столько же прокатился вниз по склону. Третий бронеколпак прямым попаданием то ли разорвало на куски, то ли вмяло в землю, — трудно сказать; даже бинокль не помог разобраться, что там случилось. От этих успехов настроение солдат улучшилось, чем майор Ортнер воспользовался — и немедленно бросил их в атаку. Теперь гаубицы пахали пространство перед дотом. Снаряды поднимали огромные пласты земли, на какие-то мгновения они повисали в воздухе, издали похожие на горбушку черного украинского хлеба, затем горбушка неохотно разваливалась, рассыпалась в пыль, и коричневыми космами летела к земле, откуда навстречу уже взбухал очередной пласт. Невозможно было представить, что там уцелеет что-то живое. Когда солдаты поднялись уже до середины склона, батарея сменила фугасы на дымовые снаряды. Как вам, господа красноармейцы, такой surprise? — майор Ортнер даже улыбнулся, вернее, его улыбка попыталась всплыть изнутри, но застряла, выглянула только краем, и потому получилась кособокой, углом рта. — Вот уж чего вы никак не могли предвидеть!.. Не успевшее осесть облако пыли легло на дым, и, как издали казалось, затвердело, а потом из-под этой корки вниз по склону покатили спасительные для солдат белые клубы. Откуда только силы взялись! — солдаты снова побежали, преодолели контрэскарп, вбежали в дым… Смотреть стало не на что. Майор Ортнер закрыл глаза и слушал такие сладостные звуки ближнего боя: беспорядочную стрельбу, приглушенное дымом буханье ручных гранат. Если бы майор Ортнер имел навык молиться… Вообще-то в детстве его учили молиться, но сейчас он забыл, что есть такой удобный способ послабления нестерпимого напряжения души. Какое счастье, что нет ветра! — шептал он, бездумно повторяя эту фразу снова и снова. Очевидно, для такого случая сгодились бы любые слова. Эти — помогли. Заполнили пустоту остановившегося времени. Какое счастье, что нет ветра!.. Бой погас так же вдруг, как и вспыхнул. Майор Ортнер открыл глаза и увидал неясные фигуры своих солдат. Они возникали из редеющего дыма, издали казалось — едва шли, потому что все силы оставили там, возле дота. Или они так и не добрались до дота?.. Солдат было не много. Они то и дело оглядывались назад; должно быть, вблизи там что-то все же можно было разглядеть. Последними проявились две группы по трое — вели раненых… Но все-таки им удалось добраться до врага и вступить с ним в бой, — сами по себе шептали губы майора Ортнера, — все-таки смогли… молодцы… После, когда моя душа сможет, я обязательно их похвалю… поблагодарю… поблагодарю каждого…

Он ушел по траншее в овражек, подальше, чтобы никого не видеть. Если бы можно было, он бы так шел и шел, ходьбой, единственно доступным ему сейчас способом, пытаясь перемолоть, нет — стереть… и это тоже не то… попросту говоря — справиться с отчаянием, которое вдруг родилось в его душе и росло, росло, уже заливало его всего, топило в своей мерзкой трясине, одни глаза еще видели свет… Он никогда не знал отчаяния — разум, школа логики, демагогическая сноровка были его защитой. Против отчаяния у него не было иммунитета. Если б ему сказали, что он способен так упасть… Нет! нет! — ведь он себя знал, и никогда бы не поверил, что такое возможно. Но вот случилось — и оказалось, что ему не на что опереться, нечего противопоставить. Да что это со мной? — думал он. — Ведь я же знаю! — все обойдется. Как-то сладится. Как-то будет. Как бы дело ни повернулось — мне не дадут пропасть. Поддержат. Выведут из-под удара. Я знаю, что подо мной — твердь. Вот что — главное. Только это. А все остальное, то, во что я попал… Господи, Иоахим, да не пускай ты это в душу! смотри на это со стороны! Посуди трезво: что особенного случилось? Враг отбил твою атаку. Ну и что? Эка невидаль! — ведь ты уже вторые сутки атакуешь, ни разу у тебя не возникало ощущения, что вот сейчас получится, — и как-то до сих пор ты ни разу по этому поводу не переживал…

Аргументы не помогали.

Оказалось, что энергия и арсенал рассудка — ничтожны перед непроизвольным движением души.

Сейчас он понимал тех, кто спонтанно стрелялся, вешался, бросался под поезд, прыгал из окна. Вдруг оказавшись в непроглядной тьме, в одиночестве, раздираемые невыносимой тоской, эти люди (подчеркнем: опустошенные предшествующими обстоятельствами) выбирали самый простой, самый доступный путь спасения от нестерпимого давления. (Разумеется — это уход от платы. Но за что я! за что я должен платить?!) Раз — и все позади. Как просто: пуля в сердце… нет, в сердце можно не попасть, пуля изменит направление, проламывая ребра, как луч света, ударивший в воду… надежней стрелять в шею или в рот, да, в рот — и аккуратней, и вернее всего. Так вот: пуля в рот — и все! и нет проблем!.. Но ведь пуля зачеркнет не только твои проблемы, пуля зачеркнет и то, чем ты жил: ожиданием той сейчас такой далекой минуты, когда ты выйдешь из маленькой гостиницы, пройдешь через маленькую мощеную площадь и сядешь в плетеное ивовое кресло перед кафе, закуришь трубку и почувствуешь ноздрями, как аромат табака наполняется сладостью и тяжелеет от аромата венгерского золотого токая, который ты пока не пригубил, только любуешься его драгоценным блеском; еще ты будешь ощущать обволакивающий тебя дух апрельского снега, стекающий с гор, чуть горчащий после гребня пихтовой рощи; а потом все это отступит от тебя, потому что на плавном повороте крутой улочки, едва касаясь брусчатки, появится девушка в простом ситцевом платье; она будет лететь к тебе — такая легкая, такая чистая… и пусть ты заранее знаешь, что будет потом, но эти мгновения — они никуда не денутся, они всегда будут в тебе, будут твои, — твоя опора, единственное, ради чего стоило жить… Ведь ничего другого, ничего другого…

Надо было найти силы, чтобы дожить до завтра, до утра, когда свежий мозг прогонит чудищ, все снова станет простым и ясным, а эпизод с тягой к смерти — забавным воспоминанием. Правда, это уже не вытравишь из души, но ты будешь воспринимать его без опаски, как урок. Как меру. Чтобы в любое мгновение жизни знать истинную цену этому мгновению.

Уйти далеко не удалось. Овражек (в его истоке было очевидно, что это промоина) стал мелеть, его дно всплыло к поверхности. Майор Ортнер оглянулся. Отсюда холм был виден вроде бы даже лучше, чем из траншеи; не фрагментами, как из траншеи, а целиком. Сплошь изрытая воронками вершина. Дот уже не лобастый, компактный, как прежде; сейчас это была искрошенная, расползшаяся вширь руина. Но и сейчас что-то в нем было такое… Это был не мертвый зверь, всего лишь израненный, и оттого, быть может, еще более опасный. До вершины — не больше километра; я им виден, — подумал майор Ортнер, — лучше не надо…

Он вдруг ощутил себя как бы в пустоте. Из-за контраста. Ведь только что, минуту назад, пока шел по дну овражка, он реально чувствовал… Майор Ортнер поискал слово — и сразу нашел его: сопротивление. Именно так. Он чувствовал, что овражек наполнен чем-то, застоявшимся, густым, так что нужно было продавливать себя через это. Но зато этим майор Ортнер был отрезан от всех, не видим никому, а здесь, в истоке, этого не было. Может быть, оно осталось на уровне голенищ его сапог, а выше он был как бы голый. Такого ощущения он еще не испытывал никогда…

У тебя было искушение застрелиться? — ну так постой спокойно, не суетись. Пусть провидение покажет — какова твоя судьба…

Он подождал; честно подождал не меньше минуты. Во всяком случае — так ему показалось.

И опять выстрела не было.

Ничего я не понимаю, подумал майор Ортнер.

Отчаяние никуда не делось. Оно было здесь, в нем, только погрузилось вглубь. Оно терзало душу, но боли не было.

И выстрела все не было.

Да я бы его и не услышал…

Ощущение обнаженности, голого тела, исчезло. Майор Ортнер еще раз мельком взглянул на дот — и неторопливо пошел обратно. Нужно было куда-то деть себя, но куда? куда?.. Если бы можно было сейчас прижаться к свежему и теплому — и закрыть глаза, и ни о чем не думать… мечта каждого мужчины, начиная с Одиссея, мечта, ради которой — чтобы она стала мечтой — они каждый день покидают свежее и теплое… А придется вернуться к своим солдатам. Но вернуться к ним вот таким, как сейчас, опустошенным, — он бы никогда себе не позволил. На душу надежды нет; она из последних сил борется с отчаянием — что ей мои дела! Надежда на энергию?.. Энергия была — да сплыла. Что остается? — только разум. Значит — актерство, имитирующее и душевную силу, и характер, и находчивость… Мысли! Ну, где вы, мои мысли, мои дети, мое единственное утешение?..

Мысли — что может быть проще и доступней? Если знаешь, как их вызвать… Для майора Ортнера это не было секретом. Достаточно разбудить память — и мысли сбегутся гурьбой, только выбирай.

Итак, первое: пусть гаубицы долбят дот бетонобойными снарядами. Не интенсивно, но настойчиво. Методично. Что из этого выйдет — увидим. Капля долбит камень не силой, но частотой падения. Пару снарядов в минуту, может быть даже один, чтобы корректировщик мог довести точность до ювелирной. Да! именно так: редко — но метко. И каждый десятый снаряд пусть будет бронебойным, на тот случай, если у них под толщей бетона окажется еще и броня.

Второе…

Уже второго майор Ортнер придумать не смог. Ни второго, ни третьего. В сознании плавали какие-то ошметки. Пытаться их рассмотреть, тем более — искать среди них достойную внимания мысль, — не было смысла. Мысль — это такая материя, которая если проявилась, то ее видишь сразу. Потому что она всех растолкает и вылезет вперед, как мелодия из скрипки еврея на ярмарке.

Но второе было. И оно было где-то рядом. Майор Ортнер чуял его присутствие, как чуял его весь день вчера и — время от времени — сегодня. Оно плавало где-то рядом в воздухе, уж наверное — простое и очевидное, как проста и очевидна всякая достойная мысль. Когда, наконец, дождешься ее, когда, наконец, ее увидишь, — думаешь: господи, как это просто, как очевидно! и где только были мои глаза… Конечно же дело не в глазах. Причина слепоты известна: нужно, чтобы яблоко созрело. И тогда оно упадет само.

В траншее к нему подошел капитан.

— Послать людей, чтобы подобрали убитых?

— Нет.

Ответ, опередивший мысль.

Ответил не ум, ответило нечто, живущее в майоре Ортнере (как и в каждом человеке). Возможно — душа, но обычно это называют чутьем. Что-то настойчиво тебе талдонило: «не садись, не садись в этот самолет!»; даже затосковал, пока не подумал: ну чего упираюсь? — и послушался; а потом узнал, что самолет разбился…

Вот так и теперь. Произнеся свое «нет» (не жестко; это была как бы мысль вслух, хотя мысли, как таковой — ведь он не думал конкретно об этом — не было), майор Ортнер попытался понять, почему так ответил, но анализ — дело трудоемкое, для него нужны силы. Ладно, примирительно решил он, слово сказано. Когда-то Слово сотворило наш мир. Мое слово… мое слово — только фиксация. Но фиксация чего?.. Наверное, что-то во мне произошло, что-то переменилось. Именно во мне. Ведь то, что происходило здесь до сих пор — разве оно было результатом мысли? Нет. Чутье подсказывало мне — и я действовал по его подсказкам. Не понимал — но доверился. И все получалось. Может быть, эта странная ситуация держалась только на мне, на моей вере, а теперь что-то во мне произошло?.. Не стало веры?.. Не знаю. Но что-то во мне произошло — и я не могу послать людей на дело, которое, я знаю, им ничем не грозит, и они готовы исполнить его привычно, потому что делали это уже не раз…

Ну почему!? почему все так сложно и непонятно? Ведь другие воюют так просто… Но меня не застрелили вчера утром, не застрелили, хотя могли сделать это сто раз, — вот с этого и началось. Может быть, мной манипулируют, как марионеткой?..

Эта мысль поразила его, но майор Ортнер не стал ее анализировать. Опять чутье. Оно подсказало: ты все делаешь правильно. Не сомневайся. Не сомневайся! Дело за малым: чтобы глаза открылись — и ты понял, что происходит…

Была какая-то связь… Связь реальная, хотя и незримая, невыразимая словами. Она была весь день вчера и еще сегодня утром — какая-то связь (непостижимая рассудку майора Ортнера) между немцами и русскими. Какой-то безмолвный уговор. Звук небесной струны. Звук, настраивающий на свой лад всех, кто его слышит. Звук, неслышный внешнему уху, но наполняющий пространство долины и подчиняющий себе все живое… Ах, какой чудный поэт мог бы получиться из тебя, Иоахим Ортнер! И почему Господь, одарив тебя такой душой, обрек ее на немоту?..

Майор Ортнер распорядился насчет гаубичного обстрела: один снаряд в минуту. Ровно через час — атака. Когда цепь дойдет до середины склона — ударить всей батареей фугасными по пространству вокруг дота. С максимальной интенсивностью. Десять минут. Эти десять минут цепь будет лежать, готовясь к броску. Десяти минут хватит, чтобы солдаты, вблизи понаблюдав смертоносный ураган, избавились от мандража. Ведь не может быть, чтобы после такой перетруски возле дота уцелело бы хоть что-то живое! И как только солдаты увидят зарождающуюся, ослепляющую русских дымовую завесу — всем сразу стремительно вперед…

Таким образом — он дал себе час на сон. Если сможет уснуть. Какое было бы счастье, если б во сне или хотя бы сквозь дрему (он уже не верил, что ключ к ситуации сможет разглядеть бодрствуя) ему бы вдруг открылось то, присутствие чего он чувствовал с первой минуты, чувствовал — а увидеть не мог. Все равно, бормотал он, идя к своей палатке, все равно долго так продолжаться не может. Даже если мое отупение не пройдет, даже если не смогу разглядеть… Столько бомб! столько снарядов! И снайперы бьют в каждую щель. Да и в ближнем бою… Не может быть, не поверю, чтобы русские не несли потерь. Сколько их там могло быть — в этом доте? Скажем — двадцать. Ну — двадцать пять, хотя двадцать пять там никак не разместить… Но сколько б их ни было — они получают раны, они гибнут, и в какой-то момент у них не останется людей, способных держать оружие…

17. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

После этой атаки была еще одна.

Гаубицы трудились и до, и после. Через равные промежутки (один снаряд в минуту) по долине прокатывался сдвоенный звук. Сначала — приглушенное соседним холмом нутряное, колокольное бом! выстрела; затем несколько секунд тягостной паузы — и вдруг, каждый раз вдруг, еще не затихшее бом лопалось, рождая раскатистый, свободный грохот взрыва. Эти сдвоенные удары навязывали свой ритм долине, они уже стали частью ее, как далекий гром, который обещает обновление, но ты знаешь, что это обещание, как и любые иные, пустое. Майор Ортнер неожиданно быстро привык к этим звукам, причем привык настолько, что не замечал их в полудреме. Рана почти не досаждала ему, но слабость не становилась меньше. Напротив, слабость как бы пускала корни в него, просачивалась вглубь, как грибница. Это было совсем некстати. Во-первых, чем меньше энергии, тем меньше шансов разглядеть то, что пока не видишь, а во-вторых, если солдаты заметят его слабость… Вот уж это совершенно недопустимо.

Мысли мешали уснуть, покусывали, как комары, и все же он задремал, а может и заснул на несколько минут, потому что голосу, который он услышал, пришлось потрудиться, чтобы проникнуть в его сознание. Голос был молодой, энергичный и бесцеремонный, с явно выраженным акцентом. Очень знакомым. Фразы, построенные на французский манер, и произношение… вот так французы говорят по-немецки. Ну конечно же! — этот парень из Шварцвальда, откуда же еще, понял майор Ортнер. В детстве и в юности ему не раз приходилось бывать на западе Шварцвальда: отец каждый год ездил в Вогезы, и не только в Вогезы, — он старался посетить все места, где когда-то воевал. У отца была такая потребность: опять оказаться на том повороте дороги, под тем деревом, на той мызе, на остатках бруствера теперь едва различимой траншеи, где он когда-то воевал. Что он там оставил?.. Отец старался подгадать, чтобы попасть на то место не вообще, а в определенное время года, — чтобы все было, как тогда. Если была возможность — он брал в эти поездки Иоахима. Рассказывал… о себе, как обычно, отец почти ничего не рассказывал; немного больше — о товарищах по оружию. Но что-то в этих поездках было, как посещение параллельного, живущего по своим, особым законам мира. После таких поездок привычный Иоахиму мир становился зримей, различимей, выпуклей. Потом эти поездки вспоминались разве что раз в году, да и то не каждый год, но как раз это ни о чем не говорит. Эти поездки оставили такой след в душе Иоахима Ортнера… или скажем так: они стали мерой… впрочем — мерой чего?.. Сразу не ответишь. А может и не стоит это препарировать, разбираться, называть точными словами? Ведь до сих пор как-то обходился без этого, может, потому до сих оно и живет в душе? И не только живет, но и греет душу…

До чего же неловко получается, с усмешкой подумал майор Ортнер: каждый раз, когда ко мне является новый посетитель, он застает меня спящим. А ведь хорошо было бы в самом деле эту чертову войну проспать! Всю — от первого и до последнего дня…

Майор Ортнер потер лицо здоровой рукой и неторопливо выбрался наружу.

Это был летчик.

Даже если бы на нем не было формы — все равно любой человек сразу бы понял, что это летчик. Такая у него была харизма.

Это был свободный человек. Или очень успешный. Или баловень не только судьбы, но и начальства. А может — и все вместе взятое. Улыбка была естественным выражением его лица; она была не реакцией на конкретный положительный импульс, а реакцией на саму жизнь, во всех ее проявлениях. Чтобы так принимать жизнь, нужно быть не очень умным человеком, подумал майор Ортнер. Ну и что с того? А ты для себя что бы предпочел: быть умным или счастливым? То-то и оно. Не завидуй.

На летчике была пилотка с алюминиевым кантом и летящим имперским орлом, сжимающим в когтях свастику, и голубая выцветшая гимнастерка, — вот и все, что он себе позволил из формы. Погон не было видно — их закрывала гражданская кожаная куртка, подбитая цигейкой, с таким же воротником; куртка бывалая, потертая, с характерной прожженной дыркой на правом плече, с расстегнутой крупной молнией. Вместо форменных брюк — верховые бриджи с кожаными накладками на внутренней стороне бедер. Ниже были некогда черные, никогда не знавшие гуталина краги, и ботинки… с виду массивные, разумеется — не солдатские: какая линия! какая кожа!.. Такие ботинки подбрось вверх — они не упадут, а плавно опустятся, потому что в них веса нет, как в пушинке. Он капитан, сразу понял майор Ортнер. Для майора он слишком молод, да майор никогда бы и не позволил себе такой вольности в одежде. И уже не лейтенант, потому что в нем ощущается уверенность и привычка повелевать.

— Давно из госпиталя, капитан?

— Да уж недели три!

— Надеюсь, сустав не зацепило?

— В том-то и дело, что зацепило, а то я был бы здесь, как же! Но подвижность восстанавливается, вот поглядите.

Он крутанул правой рукой, при этом куртка распахнулась, и майор Ортнер успел заметить два Железных креста с пристежками, Рыцарский крест с новеньким бантом и черный знак «За ранение». Должно быть, знаменитый ас.

— И все же на истребитель пока не пускают?

— Куда они денутся!

— Это где же вас угораздило? В Югославии?

— В Греции. Англичан было пятеро. Вывалились из облака вдруг, моего ведомого сбили сразу. Как тут будешь драться? — шансов нуль. Я еще надеялся удрать, а они как увидали кресты в несколько рядов на моем фюзеляже — вцепились, как их английские борзые. Едва не сгорел. Парашют раскрыл метрах в двухстах, не выше. Ну сколько времени спускался? — всего несколько секунд. И все же не уберегся, одну пулю схлопотал.

— А к нам какими судьбами? Надеюсь, не для того, чтобы показать моим офицерам, как нужно водить солдат в атаку?

— Помилуй Бог! Как представлю: поднимаешься из окопа, а в тебя, как в голого, льют из пулеметов… Нет уж! Мне проще сразу застрелиться.

— И все же?

— Ваш генерал придумал забавную штуку: устроить на этом холме Везувий. Технология — проще некуда: сбросить на вершину бочки с нефтью вкупе с зажигательными бомбами. Чтобы все там к чертовой матери выгорело.

— Любопытно…

— Ваш генерал связался с моим генералом, а тот нагрузил этой затеей мою эскадрилью. Вот я и прилетел для рекогносцировки.

— И на чем же вы летаете?

— На «хеншеле». Может, вы и не видели такой допотопной этажерки.

Но майор Ортнер догадался, о чем идет речь.

— Если это 123-й «хеншель», то я их видел в деле. В Испании. Приятный штурмовичок.

— Кто спорит, майор? Но ведь до того я летал на 109-м «мессере»! Представьте, что после призового скакуна вас пересадили на лошадку для псовой охоты. — Капитан помял под курткой раненое плечо.

— Вы сели на шоссе?

— А куда же еще? Вон за тем холмом. Я слышал, что в России нет дорог. Трепачи! Даже французы не постыдились бы такой красавицы.

— Это пока не Россия, — сказал майор Ортнер. — По крайней мере, еще два года назад это была другая страна.

— Ах, вот оно что! — искренне удивился капитан. Он был не силен в исторической географии, но этот пробел в познаниях не доставил ему дискомфорта: он так и не спросил, какая здесь прежде была страна. — Хотите взглянуть, на чем я сейчас летаю?

Майор Ортнер качнул головой: нет. Каковы господин генерал, однако! Остроумны. Вот уж чего я никак от них не ждал… Впрочем, признаю: я к ним отношусь предвзято. С первой же минуты. И уже вряд ли когда-нибудь буду относиться иначе. Даже эта остроумная выдумка ничего в моем отношении к ним не изменит. Уж так сложилось…

— И сколько же в вашей эскадрилье самолетов?

— Сегодня — семь.

— И каждый поднимет?..

— Четыре бочки. Причем не полные. — Капитан увидал разочарование на лице майора Ортнера — и предостерегающе поднял руку. — Спокойно, майор. Считать умеете? — Майор Ортнер усмехнулся. — Вот так-то лучше. Базовая цифра: «хеншель» может поднять не больше четверти тонны. Это — максимум. Потолок. С четырьмя полными бочками он даже не взлетит! Но ведь кроме бочек мы должны учесть и зажигательные бомбы — это еще минус пятьдесят кг…

Капитан опять расцвел своим фирменным smilом. Счастливец; для него жизнь была игрой. А что для меня моя жизнь, подумал майор Ортнер, как ее обозначить одним словом? С ходу он ответить не смог — и это его огорчило. Он знал, что это означает, когда не можешь ответить сразу и просто.

— И наконец — самое важное. Что у нас самое важное, майор?

Это был простой вопрос.

— Разумеется — безопасность, — сказал майор Ортнер.

— Вот именно! Замечательная машина, на которой я сейчас летаю, и налегке-то обгоняет разве что телегу, а уж с таким грузом… Любой мало-мальски толковый пулеметчик, если заметит нас вовремя, срежет все машины, одну за другой…

— Безопасность я гарантирую, — перебил майор Ортнер. — Когда вы будете на подлете, в точно согласованное время по вершине ударит гаубичная батарея. Им будет не до вас.

— Это уже веселее!

— На сколько вылетов я могу рассчитывать?

— На один. Для нас это попутная задача. Еще до темна мы должны быть далеко на востоке.

— Так это будет сегодня? — непроизвольно вырвалось у майора Ортнера.

— А чем вас не устраивает сегодняшний день? Не успеете подготовиться к атаке?

— Да нет, все устраивает…

Осталось согласовать время атаки; договорились на восемь вечера. «Солнце уже не будет нашим помощником, — сказал капитан, — но это и не важно, если гаубицы прикроют нас на подлете…» — «Я сам проинструктирую командира батареи, — сказал майор Ортнер. — Едва вы появитесь из-за кряжа — гаубицы прекратят огонь. Вам потребуется не больше пятнадцати секунд, чтобы оказаться над целью. После канонады русские вас не услышат, да и смотреть они будут не в небо, а вниз: мы уже приучили их, что за время артподготовки успеваем подняться до середины склона. Так что риск для вас практически будет сведен к нулю…» — «Чтобы риск был сведен к нулю — так на войне не бывает, — сказал капитан. — Простите, майор, но это басня для дилетантов…»

Больше говорить было не о чем.

Но капитан еще несколько минут не уходил, смотрел, как через равные промежутки времени над дотом возникает огромная, утробно грохочущая вспышка пламени. Пару раз он даже взглянул на часы и с улыбкой покивал своим мыслям.

— Убейте — не понимаю: чего тут неприступного…

— Как писал великий Мольтке, — не глядя на него сказал майор Ортнер, — крепость крепка не стенами, а защитниками.

Ему стало неловко за свою банальность, но капитан ее не заметил.

— Мольтке? Не слышал о таком. — Капитан вопросительно взглянул на майора Ортнера, поэтому пришлось ответить:

— Да так… был в старину один вояка…

— В старину?.. Тогда понятно, почему не знаю.

До восьми оставалось больше трех часов. Тоска вернулась. Визит летчика вынудил ее отойти в сторону, но она никуда не делась; ее тяжелое присутствие угнетало мысли и взгляд, как зимний холод угнетает едва тлеющие свечи в неотапливаемой церкви. А теперь тоска и майор Ортнер опять остались наедине. Но не на равных: тоска облапила майора Ортнера, навалилась всей тяжестью, бесцеремонная, как насильник. И не было силы, чтобы сбросить ее. Потерпи, говорил себе майор Ортнер, это всего лишь болезнь. Душевная болезнь. Была бы сейчас у меня энергия — где тогда была бы тоска? Да я б и не помнил о ее существовании! Жил бы остраненно (иногда и счастливо) своей потаенной жизнью; исполнял бы роль (признаюсь: иногда она меня развлекает) умного, волевого офицера; старался бы не замечать время, чтобы сохранить душевные силы на следующую жизнь, когда жизнь потаенная и жизнь реальная наконец сольются, и я смогу наконец уйти из этого театра, смогу забросить все свои маски в чулан — и забыть о масках, и жить так, как всегда мечтал; просто жить… Как же мало во мне оказалось жизненной энергии, если всего за двое суток — впрочем, еще и двух суток не прошло, — я спалил ее дотла!..

Летчик ушел, но, незримый, был все еще здесь. Своею энергией он успел что-то изменить в окружающем пространстве, возможно — ионизировать воздух. Иначе говоря: оставить в этом пространстве нестираемую (и следует признать — весьма положительную) информацию. Информацию о чем?.. Если бы майор Ортнер сейчас был способен думать, если бы не овсяный кисель вместо мозгов… Но чувствовать он мог. И честность (слава богу, она была все еще при нем) назвала непривычное чувство, которое вдруг всплыло в его душе: зависть. Да, он вдруг понял, что завидует этому летчику. Вот нормальный, здоровый человек. Без комплексов. Должно быть, по утрам, бреясь, он с удовольствием разглядывает свое лицо, отмечая черты, которые подчеркивают его мужественность и волю. Он живет сегодняшним днем, а из прошлого помнит только хорошее. Даже эпизод с пятью англичанами, которые его сбили (а могли и убить), сейчас представляется ему забавным. Его жизнь — игра. Свободная, веселая игра. Несомненно — он умеет любить, и любит все и всех, кто окружает его. И не знаком с тоской. И скука для него даже не слово — пустой звук, который не замечаешь, поскольку он не заполнен личным опытом… Ну почему! почему я не могу жить так же? почему не могу так же любить, а значит и быть счастливым?..

Он услышал, как вдалеке взревел авиационный мотор. Звук начал удаляться; вот в нем возникла легкость: самолет взлетел. Майор Ортнер ожидал увидеть авиетку, но самолет оказался двухместным и достаточно крепким с виду. Но четыре бочки… даже неполные… Возникнув из-за соседнего холма, самолет сделал неторопливый круг над дотом, причем так близко к нему, что взрывная волна очередного гаубичного снаряда едва не опрокинула его. Однако летчик смог выровнять самолет и завершил круг. Затем, круто развернувшись и набирая скорость, промчался в нескольких метрах над майором Ортнером, качнул на прощание крыльями и исчез в сияющем небе на западе.

Ну что ж… ведь может и получиться!..

Шанс есть всегда. Загадывать и обольщаться — занятие для слабаков. Сильный игрок верит в свою звезду, он позволяет себе заклинание или молитву — но не переживание. Он знает: не надо мешать рукам. Вот выпадут кости — тогда и придет черед мысли, а еще лучше — если удастся обойтись и вовсе без нее.

Три часа — огромный срок, если сидишь и ждешь, если не можешь избавиться от мысли: что будет после? Три часа ожидания могут замордовать так, что ни на какое дело сил уже не останется. Майор Ортнер помнил об этой ловушке — и обошел ее без труда. Отдал необходимые распоряжения — и ушел к себе в палатку. Сон был бы идеальным выходом, но сна не было. Ладно. Разве не для таких случаев существует медитация? Он знал несколько мантр, попробовал на вкус одну, другую, третью… Нет. Когда аккумулятор пуст — душа уступает первенство голове (известно, что для мысли требуется куда меньше энергии, чем для чувства). Содержание мантры, идея, заложенная в нее, при дефиците энергии естественно выводила к мысли о том, что предстоит. Майор Ортнер попытался бороться, пересилить искушение мыслью, понял, что оказался в порочном круге, и выбрал самый простой путь: стал медитировать звуком «ом». Оммм… оммм… оммм… Как хорошо! Звуки выплывали из него, из глубин души, из сияющей тьмы, как удары колокола. Оммм… оммм… Первые минуты он еще помнил, что зовет Бога, но затем смысл исчез, остался только звук. Оммм… Его сердце пыталось подстроиться под эти удары, сбилось с ритма, и несколько мгновений переживало отчаяние, ведь оммм звучало так редко, не чаще четырех-пяти раз в минуту, а сердце — кто не знает! — должно сократиться за минуту как минимум шестьдесят раз, по удару в секунду. Ведь сердце задает ритм всему телу, и чем реже его сокращения, тем ближе полное прекращение жизнедеятельности, иначе говоря — смерть. Разве не так? Но случилось чудо: майор Ортнер не умер. Сердце все же подстроилось, смогло. Оно перестало ощущаться, и тело перестало ощущаться. И сердце, и тело открылись окружающему пространству, растворились в нем, стали единым целым с воздухом и землей, и с космосом, в котором свободно и легко — без цели — значит, и не к Богу? тогда куда же? — летела сейчас его душа. Оммм…

Он очнулся за несколько минут до атаки. Вспомнил о сердце — но не почувствовал его. Не чувствовал ни тела, ни раненой руки. Не чувствовал души. Покой. В такие мгновения, когда в тебе уравновешены жизнь и смерть, время исчезает, перестает существовать, и ты с изумлением глядишь на упавшую с него бирочку с надписью «бесценно». И я в это верил? В этот миф, который диктовал мне поведение, заставлял спешить, чтобы успеть больше, больше, больше? Удивительно. Ведь даже мой слабый мозг понимает, что между понятиями «вечность» и «мгновение» стоит знак равенства. Правда, это понимает только правое полушарие, а левое хочет успеть. Зачем? Чтобы успеть узнать любовь?..

Я поэт, в который уже раз за эти дни с улыбкой думал майор Ортнер, идя к своему КП. Пусть мне не подвластно слово. Пусть. Суть не в словах, а в том, что между ними. Слова — это всего лишь струны, а музыка — в душе…

Майор Ортнер заметил, что голове непривычно легко. Он потянулся рукой, чтобы проверить, в чем дело, и вспомнил, что надел не фуражку, а кепи. Еще перед тем, как лег, не поленился порыться в кофре, положил рядом с подушкой, чтоб кепи было под рукой. Странное желание… Хотя чего в нем странного? — уж с собою-то будь честным: летчик произвел на тебя впечатление. Конечно — не орденами, а свободой. Непосредственностью и свободой. И ты впервые (с того дня, как отправился на войну) ощутил потребность рассупониться (нет, не впервые: ведь ты задирался с господином генералом). Ладно — сменил головной убор; и это все, что ты можешь себе позволить?..

Атака развивалась четко по плану.

Ее начала беглым огнем фугасными снарядами гаубичная батарея. Когда вершина скрылась в огне и дыму, из траншеи выбрались солдаты и неторопливо пошли вверх. На середине склона они залегли. Выше склон был испятнан трупами. Майор Ортнер знал, что трупы лежат почти до самой вершины, куда солдаты проникали благодаря дымовой завесе. Впрочем, поправил себя он, как раз там их и нет, потому что трехпудовые снаряды даже ошметков от них не оставят, хоронить будет нечего. Потом, когда все закончится, похороним не по числу тел, а по списку…

Он закрыл глаза и сказал себе: не думай об этом. Сначала доживи.

Тишина вернулась вдруг.

Майор Ортнер стоял с закрытыми глазами, опершись локтями на бруствер, подперев лоб руками с «цейссом», и слушал. Это длилось долго, несколько долгих секунд, пока он не услышал наконец далекий стрекот моторов. Звук приближался, превращаясь в натужный гул. Майор Ортнер открыл глаза и увидал только один самолет, затем, поискав, обнаружил метрах в двухстах позади следующий. Самолеты летели медленно, тяжело; их цепочка растянулась на километр. Над рекой они резко снижались, и к холму приближались над самой землей. Чтобы их не сразу обнаружили. Слава богу, что оглохшие русские их не слышат: цель — проще не придумаешь.

Перед холмом головной самолет потянул вверх; было видно, как тяжело это ему дается; теперь каждая бочка под крыльями была отчетливо различима. Вот, наконец, он почти над дотом; метрах в десяти, не выше. Бочки и бомбы отделились — и неожиданная свобода подбросила самолет.

Бочки упали точно. Сминаемые ударами, они подскакивали неохотно, а затем искали, куда откатиться по бетонному крошеву.