– Старый Луг… – пробормотал капитан.

Красные не спешили. Да и наводчик у них был никудышный. Только после четвертого выстрела был ранен один из комендоров. За это же время батарея успела осыпать снарядами и танк, и действующий пулеметный бронеколпак. Но пятый осколочный сразил еще двух комендоров, а шестой лег точнехонько посреди позиции и внес смятение.

– Что-что, сэр? – не понял Поллок.

Телефонист подал трубку.

– А?.. О, ничего. Луг – древний кельтский бог света.

– Герр майор, позвольте отступить, пока нас всех не перебили, – срывался на дискант голос Клюге.

– Я вот думаю, сколько ему еще вот так каждый вечер зажигать газовые фонари, – сказал Маккендлесс. – Учитывая новомодный грандиозный эксперимент с электрическими дуговыми лампами у нас на улице Принцев, на Северном мосту и на вокзале Уэверли…

– Ни в коем случае. Продолжайте бой, – ровно сказал Иоахим Ортнер. – Вы же понимаете, герр гауптман, сейчас только от мастерства и мужества ваших людей зависит успех атаки.

– Главное, что Старый Луг помог нам лучше видеть объект наблюдения. Смотрите внимательно…

И не стал больше ни слушать, ни говорить; отдал пищавшую трубку телефонисту.

За то время, что они следили за входом в подвал таунхауса, туда спустились несколько мужчин – все разного возраста, типа внешности и общественного положения, но каждый из них, прежде чем свернуть в проход между домами и сойти по каменным ступенькам, настороженно осматривался по сторонам. Кобба Маккендрика среди них не было.

Он ничуть не лицемерил. Действительно, сейчас все зависело от Клюге. Подави он пулеметы красных – и доту не удержаться, потому что цепь уже приближалась к вершине; еще совсем немного – и солдаты войдут в зону поражения собственных снарядов; что поделаешь, приходилось рисковать; что угодно, только бы молчали эти проклятые пулеметы.

Хайд повернулся к Поллоку:

Таковы были надежды. Однако сложилось иначе. Очередной удачный выстрел из дота разбил одну из пушек и толкнул гауптмана Клюге на самоуправство: он вызвал тягачи, которые едва успели сползти в овражек. Но тут уж красные не сплоховали и сразу перенесли огонь. Правда, целились они долго, зато от первого же снаряда загорелся тягач как раз на выезде из овражка. Одна машина внизу оказалась отрезанной от своих, две все же добрались до позиции и зацепили по пушке, но от следующего снаряда один тягач вспыхнул, а пушка перевернулась. Тогда с позиции побежали все – и водители и командоры.

– Я хочу, чтобы вы прошли мимо дома, не останавливаясь. Постарайтесь рассмотреть дверь в подвал, вернитесь по другой стороне улицы и доложите, что там увидели. В проход между домами не сворачивайте – достаточно будет того, что вам удастся заметить мимоходом.

К этому времени решилось и на холме. Рота не выдержала испытания молчанием противника и страшным зрелищем – ведь склон был весь усеян телами их камрадов: и тех, что вчера здесь погибли, и сегодня во время первой атаки. И рота залегла еще до того, как по ней открыли огонь. А когда стало ясно, что батарее конец, солдаты начали отходить. Сначала по одному, ползком и перебежками, но уже через несколько минут припустили бежать в открытую, слава богу, и на этот раз красные не расстреливали их в спину.

Поллок кивнул, и Хайд почувствовал, что парень охвачен нервным напряжением, будто наэлектризован. Так или иначе, наведаться в этот дом было изначально его идеей.

Вернулся Поллок, пребывая в еще большей ажитации:

Что и говорить, это была постыдная картина. Иоахим Ортнер поглядел на часы. Начало седьмого. «Интересно, когда просыпается полковник? Если он ранняя пташка, с минуты на минуту надо ждать его звонка. Но если он решит выдержать характер?.. Тогда звонок раздастся не скоро, а прежде девяти и я звонить не буду: поводов к этому нет, да и охоты тоже. Значит, все дело упирается в характер господина полковника, а пока что здесь за эти его плебейские штучки будут расплачиваться своими жизнями ни в чем не повинные немецкие парни.

– Мы точно на верном пути, сэр! Та эмблема на брелоке доктора Портеуса…

Майору Иоахиму Ортнеру было жаль солдат, которых он так бездарно и бессмысленно гнал на пулеметы. В который раз за сегодняшний день он размышлял, что, будь его воля, он бы все устроил иначе. Не кровью, а прежде всего мыслью, интеллектом и волей доказывать силу германского духа. Но у него приказ, а личным мнением никто не интересуется, зато не позже 9.00 у него спросят, как он, майор Иоахим Ортнер, этот приказ выполнил. И тогда он назовет число атак, которое подтвердит его настойчивость и неуемную жажду победы, и перечислит свои потери; и станет безусловной его непреклонность, никому и в голову не придет обвинить его в малодушии, никто ему не скажет, что он пасует перед трудностями.

– Голова Януса?

– Да, она… На двери подвала латунный держатель для дверного молотка очень на нее похож: там голова с двумя лицами, барельеф в древнегреческом или древнеримском стиле. Ну, знаете, в античном…

«Как все глупо, – думал Иоахим Ортнер. – Солдаты честят меня последними словами, считают идиотом и убийцей. Полковник, узнав о потерях, тоже решит, что я убийца и болван. Но я должен играть свою роль, как бы она ни называлась. Главное, чтобы внешне я был тверд и непреклонен и убежден в правоте своей идиотской тактики, и тогда я буду прав в любом случае, перед какими угодно судьями, чего бы ни стоила моя формальная правота доблестной германской армии».

– А надпись тоже есть?

Впрочем, надо заметить, что сердце у него не болело и душа была спокойна. У него не было выбора. Как шар в кегельбане, он катился по единственному, выбранному другими желобу. Чего ж ему было терзаться?

– Нет, сэр, но голова прям очень похожа, только в нее еще кольцо для дверного молотка вмонтировано. И еще кое-что: за окном первого этажа я заметил одного из тех мужчин, что вошли в подвал. Видимо, на подземном уровне нет отдельного помещения, он связан с остальными этажами. То есть все эти люди воспользовались подвалом, чтобы попасть в дом, минуя главный вход, который просматривается с улицы. И это наводит на мысль…

Он осознавал ясно, что в его положении самое опасное – проявить малодушие. Это следовало пресекать сразу, даже в мелочах. И майор Ортнер в этом преуспел. Так, ему заранее было неприятно предстоящее объяснение с Клюге (он не считал себя виновным перед гауптманом; напротив – тот был кругом виноват; но что-то все же было в этом предстоящем разговоре такое, что майор вообще с радостью избег бы встречи, хотя он и не осознавал ясно, что именно его смущает, и не собирался в это вникать), а все вышло на удивление просто, легко и не только не оставило в душе Иоахима Ортнера какого-либо следа, но даже и не задело ее.

– Что они хотят приходить и уходить, не привлекая внимания, – докончил за Поллока капитан. И повернулся к Маккендлессу: – Скажите констеблям, пусть приготовятся. К Декану и его Темной гильдии спешат незваные гости.

Клюге пришел без вызова. Он брел по неглубокой траншее, глядя себе под ноги, сцепив руки за спиной. Без фуражки. Весь в земле. Мундир справа пониже нагрудного значка был разорван: сукно, и бортовка, и подклад торчали мятыми лоскутами. Когда он поднял глаза, Иоахим Ортнер не прочел в них ни страха, ни гнева, ни озлобления – только усталость.

– А Маккендрика мы ждать не будем? – спросил Маккендлесс.

– Кончено, – сказал он тихим невыразительным голосом. – Моей батарее крышка. Нет ее больше. Нет – и все.

– Маккендрик уже постарался залечь на дно, а как заметил наш юный Поллок, этот дом – самое надежное укрытие, ибо, по мнению Маккендрика, полиция не может о нем знать. Вряд ли мы увидим его на улице, потому что он наверняка давно скрывается в здании. – Хайд сделал короткую паузу. – Итак, вперед.

Вот этот его тон и облегчил задачу Иоахима Ортнера. Теперь он был прав точно, и не только в прошлом, но и в будущем; прав уже потому, что держался твердо, не давал воли своим чувствам.

– Во-первых, герр гауптман, – отрывисто отчеканил Иоахим Ортнер, – прошу вас обращаться как подобает. Во-вторых, потрудитесь быть конкретнее, если только это доклад офицера, а не цитата из Вертера.

Глава 43

– Виноват, герр майор, – все так же медленно и тихо сказал Клюге.

– Иди за мной и узришь, Элспет, – снова прозвучал голос во тьме. – Мне столько всего нужно тебе показать. Величайшие чудеса, каких ты и представить себе не можешь.

– На вас солдаты смотрят! Где ваша фуражка?

– Что это за место? – спросила Элспет. Она так долго молчала, что собственный голос показался ей чужим – тоненьким, дрожащим и хриплым. – Зачем мне за тобой идти? Почему я должна тебе доверять, если ты привел меня сюда против моей воли?

– Не знаю, герр майор.

Скрытый мраком человек рассмеялся – низким, безобразным смехом, который прозвучал отовсюду, с разных сторон, будто смеющийся неслышно ходил вокруг Элспет. Она в отчаянии завертелась на месте.

– Так удирали, что не заметили, как…

– Ты сама сюда пришла, Элспет, – сказал он. – По своей воле, с известной тебе целью. Иди и узришь.

– Я не удирал, герр майор, – даже перебив, Клюге не повысил голоса. – Я оставался на позиции до конца. Даже когда кругом больше никого не осталось. Но мне не было счастья, герр майор, и красные меня не убили.

– Кто ты такой? Зачем ты так со мной? – всхлипнула она.

– Прекратите мелодраму, черт побери! Я уже понял: огонь русских, кстати, весьма бездарный, произвел на вас, гауптман, неизгладимое впечатление. Но как раз это меня и не интересует. Может быть, вы все-таки доложите наконец о потерях?

– Ты уже знаешь ответы на эти вопросы, Элспет. – Голос донесся уже с другой стороны, и она снова в отчаянии попыталась повернуться к нему лицом.

– Точно не могу знать, герр майор. Не все раненые вынесены с позиции. Проще сказать, что уцелело.

– Они ждут твоего открытия. Ждут, когда ты вспомнишь, – снова заговорил человек, и она опять дернулась к переместившемуся источнику звука. Теперь Элспет было ясно, что она окончательно потеряла ориентацию в пространстве и перестала понимать, откуда пришла.

– Как угодно.

– Я не понимаю! – жалобно выкрикнула она во тьму, обращаясь к вездесущему голосу.

– Есть одно орудие и четырнадцать комендоров, герр майор…

И вдруг во тьме как будто полыхнуло солнце.

– Одно орудие… Видимо, то самое, что осталось на позиции?

После столь долгого пребывания во мраке внезапно загоревшийся свет резанул по глазам и отозвался в голове ослепительными вспышками боли. Через мгновение он стал не таким ярким, но желто-белые призраки все еще плясали вокруг Элспет, сбивая с толку привыкшее к темноте зрение. Через некоторое время она поняла, что солнечный взрыв был всего лишь вспыхнувшим огоньком спички, которую зажег ее похититель, чтобы подпалить факел. Теперь факел спокойно горел в его поднятой руке. Человек стоял спиной к ней футах в пятидесяти. На нем был длинный сюртук с высоким поднятым воротником и пелериной – такие перестали носить лет шестьдесят назад. А когда человек обернулся, черты его лица тонули в тени от широких полей старомодного цилиндра.

– Так точно, герр майор.

Факел пламенел над его головой, и впервые Элспет смогла рассмотреть, что находится у нее под ногами – черные булыжники, гладкие и стертые до блеска, до плоской поверхности, как будто люди ходили по ним веками. Но ничего больше она не увидела – золотисто-алое пламя факела выхватывало из тьмы саму Элспет, ее похитителя и круглый участок мощеной дороги; ни стены, ни потолок не проступали во тьме.

– Брошенное в панике орудие уцелело. Значит, вы еще могли продолжать вести огонь и поддерживать нашу атаку, но у вас нервы не выдержали, и только поэтому наша пехота осталась без прикрытия. Вы прямой виновник, герр гауптман, что эта блестящая атака была сорвана.

– Я буду Вергилием для твоего Данте, Элспет, – сказал человек, и теперь его голос показался ей смутно знакомым, – твоим психопомпом.[58] Ты Пилигрим, я Спутник.

– Насколько мне известно, герр майор…

– Куда мы идем? – спросила она.

– Ничего не желаю слушать. Гауптман Клюге, получите приказ. Через пятнадцать минут атака будет повторена. Вы соберете всех своих людей; как они будут распределены – дело ваше, но подмена должна быть организована безукоризненно. Когда цепь перейдет шоссе – открываете огонь по пулеметам. И будете стоять до последнего человека. Иначе – если проявите малодушие и самоуправство, как в предыдущей атаке – я передам ваше дело в военно-полевой суд.

– Увидишь…

Лицо Клюге стало ровным и серым; даже веснушки, такие яркие, словно стерли с кожи.

– Но это убийство, герр майор, – еле слышно сказал он.

– Повторите.

– Вы посылаете моих людей на верную и бессмысленную смерть, герр майор.

– Как я понял, гауптман, вы отказываетесь выполнять приказ?

– Мы выполним ваш приказ, герр майор! – яростно крикнул Клюге, весь как-то дернулся вверх и демонстративно щелкнул каблуками.

– Идите, – вяло сказал Иоахим Ортнер и отвернулся. Предстояло объясниться с ротой; ну, тут он и вовсе не собирался церемониться.

– Солдаты, – сказал он, – вы сейчас наступали бездарно и трусливо. Но я не позволю вам порочить чести нации! Не дам бросать тень на славу германского оружия! Или нет среди вас национал-социалистов? Или это не вас воспитывал «Гитлерюгенд»? Пусть выйдет из строя тот, кто сейчас вынес оттуда раненого товарища, и я ему тут же вручу медаль за доблесть.

Иоахим Ортнер вызывающе, орлиным взором окинул строй. Солдаты стояли понурясь.

– Это позор!.. Так вот, запомните: на холм санитаров больше посылать не будем. Так что если сейчас ты не вынесешь товарища, в следующий раз, если уже ранят тебя, ты тоже останешься там, умирая от жажды, истекая кровью под этим солнцем без помощи. Это первое. Второе: сейчас вы пойдете в атаку снова. Предупреждаю: у вас в тылу будет пулеметный взвод; и если без сигнала к отходу вы побежите от русских пуль, вас встретят немецкие.

Смысл в этом был один: если роте суждено быть уничтоженной, то произойти это должно как можно ближе к доту – наилучшее подтверждение его, майора Иоахима Ортнера, рвения. К нему подошел силезец. У взводного была забинтована голова; забинтована легко, так что над ухом чуть проступило бурое пятно.

– Я не смогу повести роту в атаку, герр майор, – сказал он, отводя взгляд.

– Как это вы умудрились? – с досадой сказал Иоахим Ортнер, придумывая на ходу, кем его заменить. Он так надеялся, что внезапного пыла этого труса хватит хотя бы на одну хорошую атаку. Не вышло. – Ведь русские так и не выстрелили по вас ни разу.

– Это наш осколок, герр майор.

– Но вы неплохо выглядите. И бежали хорошо, я помню. Мне в голову не могло прийти, что вы ранены.

– Я не смогу повести роту в атаку, герр майор. У меня повреждена черепная кость, герр майор. Мне надо показаться настоящему врачу.

– Ну что ж, господин лейтенант, с богом! – Иоахим Ортнер впервые за это утро рассмеялся. – Надеюсь, что ваша рана не очень опасна и вы скоро вернетесь в мой батальон. Это не последняя высота и не последний дот, который предстоит взять.

– Так точно, герр майор. – Силезец впервые поднял на него глаза. – Но я очень надеюсь, что этот дот вы возьмете еще до моего возвращения.

«Его можно понять, – посмеивался Иоахим Ортнер, идя на КП. – Он легко отделался – и счастлив. А мне все только предстоит, все впереди…»

Эта атака получилась лучше предыдущей. Солдаты добежали до черты, от которой по ним били пулеметы, дальше ползли и как-то незаметно рассосались по ямам и воронкам. Вперед не шли, но и не отступали – ждали сигнальной ракеты. Иоахим Ортнер даже не сердился на них. «Всякая тварь хочет жить, двуногие тоже, – вспомнил он банальную книжную фразу, решил для себя: – Пусть полежат четверть часа, хоть пообвыкнутся с местом, глядишь, и раненых разберут, а там прикажу дать ракету», – и больше не интересовался ротой.

Последняя пушка Клюге успела выпустить только четыре снаряда, после чего прямым попаданием она была уничтожена. Майор внимательно рассматривал в бинокль бывшую артиллерийскую позицию, где сейчас возились санитары. Он видел, как положили на носилки безжизненное тело гауптмана Клюге. Похоже, бинтов на нем не было. «Пожалуй, убит, – подумал Иоахим Ортнер, – но это надо было знать точно, и он послал адъютанта, поглядеть, как и что.

От полковника все не звонили.

И майор, смирившись с мыслью, что до девяти ему придется заниматься идиотской работой, стал готовить новую атаку. Но на этот раз обошлось. Позвали к телефону: начальник штаба полка. Компромисс. Однако когда майор доложил, что потерял без малого роту и батарея уничтожена полностью, причем гауптман Клюге имеет две тяжелые раны, одна из которых в голову, так что его совершенно невозможно транспортировать, а фельдшер заявляет, что требуется немедленная операция, прямо порочный круг какой-то, – тут уж господин полковник не выдержал, подключился к разговору и сказал, чтобы майор пока ничего больше не предпринимал, он, полковник, сейчас прибудет лично и они вместе решат, как быть.

Иоахим Ортнер не боялся этой встречи, и она действительно вышла безобидной. Полковник прежде всего хотел проведать Клюге, но, узнав, что тот без сознания, смирился и все остальное время был как будто чуть-чуть в миноре. Действия майора не вызывали у него критики, планы – тем более.

– Я сейчас еду в дивизию, – сказал он, – постараюсь хоть что-то из них выбить: самолеты… огневую поддержку…. время…

– Главное – время, – сказал майор Ортнер. – Будет время – мы что-нибудь придумаем.

– Да, да, – согласился полковник и отвернулся, наконец, от холма, и в ту же секунду что-то стукнуло по левой руке Иоахима Ортнера немного пониже локтя, а потом издалека, от холма, прилетел слабый звук выстрела.

Сердце Иоахима Ортнера подскочило вверх, но сразу не было больно, он шевельнул рукой и понял, что кость не задета.

– У тебя при себе пакет? – спросил он адъютанта.

– Так точно, герр майор.

– В чем дело? – обернулся полковник.

– Красные снайперы. Ваша пуля, герр оберст, – постарался улыбнуться Иоахим Ортнер.

– Когда вы успели? И почему думаете, что стреляли в меня?

Ортнер объяснил.

– Надеюсь, это не очень серьезно? – сказал полковник. – И вы меня не бросите в такую тяжелую минуту?

– Можете располагать мною по-прежнему, герр оберст.

– Благодарю вас, майор.

«Ну, что ж, раненый офицер не покинул поле боя – орден уже можно считать заработанным», – удовлетворенно подумал Иоахим Ортнер. С полковником он продолжал держаться сдержанно и на дистанции, но полковник это уже не так остро воспринимал, а скорее всего перестал замечать: не до того ему было. Он предчувствовал, что главные события еще впереди. «Куда делась ваша плебейская спесь и высокомерие, герр оберст?» – посмеивался про себя Иоахим Ортнер. Всем плебеям присуще чувство коллективизма, рассуждал он; и, когда им приходится туго, они ищут локоть соседа; они не привыкли полагаться на себя: они считают, что общая опасность стирает сословные различия и границы. Как бы не так, герр оберст!..

18

После отъезда командира полка Иоахим Ортнер послал разведчиков изучить все подходы к доту. На это ушло часа два. Еще через час позвонил полковник; «выбить» авиационную поддержку пока не удалось; тем не менее освободить дорогу от него требовали.

– Я попробую атаковать их с двух направлений сразу, – сказал майор.

– Ах, – сказал полковник, – конечно же, делайте что-нибудь, все время что-нибудь делайте, прошу вас, чего бы это ни стойло…

Жара палила невыносимо. Солдаты, проклиная все на свете, зарывались в землю, потому что быстро разобрались: красный снайпер был не любитель – профессиональный стрелок. И то, что затея с одновременной атакой с двух сторон провалилась, было его прямой заслугой: цепи еще только достигли подножья холма, а среди них уже не осталось офицеров.

Потом майору сообщили, что к нему направлена еще одна батарея 75-миллиметровок, то есть такая же, как и предыдущая, с той только разницей, что подразделение гауптмана В. Клюге принадлежало к так называемым приданным огневым средствам, а это входило в состав артиллерийского полка. На деле различие оказалось куда большим. Это чувствовалось во всем. Они быстро развернулись на открытом месте; их огонь по амбразуре дота был столь превосходен, что красные только четыре раза выстрелили, причем последний выстрел был наихудшим – они были ослеплены, ничего не видели, а снаряды 75-миллиметровок ложились с такой устрашающей кучностью, что красные прекратили огонь и закрыли амбразуру.

Зато ударили крупнокалиберные. Впервые в этот день они били на такое большое расстояние. Им удалось нарушить четкий ритм работы комендоров, но две пушки тут же переключились на новые цели, каждая взяла на себя по бронеколпаку – и пулеметы замолчали тоже.

Майор глазам своим не верил. Он бросил в атаку резервную роту. Оказалось, напрасно. В решающий момент пулеметы пресекли эту попытку. Батарея тоже не избегла потерь. Едва она перестала вести огонь, чтобы отойти до следующей атаки в укрытие, как ожил дот. Красные успели поджечь один из тягачей; комендоры оттащили пушку в сторону, здесь она и была уничтожена прямым попаданием.

Опять появился полковник. Видать, ему крепко досталось «наверху»: недавней приветливости как не бывало; ни единого намека в духе «общая опасность стирает границы» и «сближает».

– Майор, почему здесь так тихо? – заорал он еще издали неожиданно сильным голосом. – Может быть, вы уже взяли дот и я один об этом еще не знаю?

– Герр оберст, люди отдыхают после пятой атаки.

– Как! За весь этот длинный день, с четырех утра, вы провели только пять атак? Их должно было быть десять! пятнадцать! двадцать пять! Позвольте узнать, майор, что же вы делали все остальное время?

Иоахим Ортнер едва не рубанул сплеча: «Загорал!», но этого полковник мог и не простить.

– Я думал, герр оберст, – сказал он.

– И что же вы придумали замечательного – если только это не секрет, конечно?

– Пока ничего, герр оберст.

– Довольно, майор, – полковник вдруг перешел почти на шепот; возможно, у него это было признаком величайшего волнения. – Немедленно… весь батальон, в полном составе… в атаку!

– Слушаюсь, герр оберст.

У него оставалось меньше трехсот солдат и один-единственный офицер, обер-лейтенант, командир второй роты; когда ранили начальника штаба, майор уже и не помнил: из взводных не уцелел никто.

Когда Иоахим Ортнер разыскал ротного, тот сидел позади окопов за кустом ивы без мундира, без сапог; портянки сохли, расстеленные на камне: он то жмурился на предвечернее солнце, то старательно, с нежностью мусолил сухой ваткой между пальцами разопревших ног, испытывая – об этом говорило не только его лицо, но и все тело, содрогавшееся каждый раз,величайшее наслаждение.

Отвратительно. И это немецкий офицер! Иоахим Ортнер мобилизовал всю свою выдержку; не выдавать истинных чувств, однако и не заискивать: деловитость, и только деловитость. Как будто он сейчас не отправит этого типа на верную гибель, а даст ему заурядное рабочее задание. А разве это и на самом деле не так? Оба они профессионалы. Это их, так сказать, кусок хлеба…

Предстояло выбраться из траншеи. Иоахим Ортнер поневоле оглянулся на холм. Если у снайпера сейчас не перекур, если он поджидает очередную жертву… Конечно, можно бы окликнуть обер-лейтенанта и отсюда. Рисковать без пользы, ради какого-то сомнительного престижа…

Но тут же Иоахим Ортнер понял, что это необходимо для него самого. Для самоутверждения. Подозвал солдата, с его помощью неловко – стесняла раненая рука, – взобрался на бруствер и, подавляя слабость в ногах, напряженным, но неторопливым шагом подошел к обер-лейтенанту.

– С виду неплохое местечко, а? – сказал Иоахим Ортнер.Но земля дрянь. Камни да глина. Разве что под виноградник сойдет.

Обер-лейтенант неторопливо взглянул на него снизу вверх и улыбнулся с близорукой беспомощностью.

– Я больше не поведу людей на дот, герр майор. Сегодня – ни за что…

Он автоматически провел ваткой возле большого пальца, опомнился: «Извините», но встать перед старшим по званию офицером ему и в голову не пришло.

– Ну, ну, – сказал майор, – сегодня действительно нелегкий день. И от истерики никто не застрахован. Но от этого есть лекарство. Хлебните коньяку. Если ваш кончился, могу предложить свой.

– Я не пью, герр майор.

– Ну, ну, не надо распускаться. Возьмите себя в руки, успокойтесь.

– А я и не волнуюсь, герр майор. Но туда я не пойду. По крайней мере, сегодня. Сегодня я успел побывать там дважды. Не знаю, какому чуду и чьим молитвам я обязан, что выбрался из этого дерьма не только живым, но и невредимым. Герр майор, я никогда не искал острых впечатлений – теперь я знаю, что это такое. После них я заново открыл, как это прекрасно: жизнь, солнце, запах травы. Но испытать еще раз… Сегодня я дважды поднимался на эшафот, дважды пережил свою казнь; у меня есть предчувствие, что третьей атаки я не переживу. И я не пойду туда, герр майор.

– Все это довольно интересно, и на досуге я готов побеседовать с вами об этом, – терпеливо сказал Иоахим Ортнер. – Но, кроме предчувствий и страха, существует еще и долг. И приказ, который мы обязаны выполнить.

– Правильно, герр майор. Но не такой ценой. И не такими средствами. Не мне вас учить, герр майор, но эту штуку можно раскусить только тяжелыми бомбами. Или подкопом.

– Я это понимаю, – терпеливо сказал Иоахим Ортнер, – а вот господа из высоких штабов – вряд ли.

Он сразу пожалел, что ляпнул это, но потом подумал: какая разница? Самое большее через час этого офицерика уже не будет. И продолжал в том же тоне:

– Но их не заставишь ползать, как вас, кстати, по камням под пулями. Значит, эта истина дойдет до них не сразу, а со временем. А пока они считают, что немецкому батальону вполне по силам взять какой-то паршивый красный дот. И любая сверхподдержка – блажь. Тем более что самолеты заняты куда более важными операциями на фронте.

– Я не пойду туда сегодня, герр майор.

– Батальон сосредоточивается в овражке. Через пять минут я желаю видеть вас там.

– Слушаюсь, герр майор.

По его приказу был выдан весь запас шнапса. Солдаты пили жадно, кружками. Они знали, что их ждет. Когда процедура закончилась, их выстроили, и майор прошел вдоль неровного строя. Осоловелые глаза; закрытые глаза; блуждающие, неконтролируемые улыбки. Но пьяных вдрызг нет, хотя при других обстоятельствах после такой «заправки» мало кто из них смог бы держаться на ногах, а уж половину наверняка пришлось бы отправить в лазарет.

– Солдаты! – сказал Иоахим Ортнер. – Вы помните, сколько вас было утром. И видите, сколько вас осталось теперь. Ваши товарищи лежат там, на холме, хотя, если бы самым первым из них в последнюю минуту не изменило мужество, они взяли бы этот проклятый дот. Они струсили. Они хотели схитрить. Но судьбу не обманешь – они все остались там. То же ожидает всех малодушных… Солдаты! Чтобы пережить сегодняшний день, вы должны добраться до вершины. Там, наверху, слава, ордена, а самое главное – жизнь. Солдаты! Я обращаюсь к вашему мужеству. Если вы броситесь разом – не останавливаясь, не прячась, не глядя по сторонам – вперед, и только вперед! – красные не успеют многого сделать. И если один из вас падет смертью героя, то десять его товарищей останутся живы и победят. Помните: наверху – победа и жизнь! Вас поведет…

– Я не пойду туда, герр майор, – спокойно сказал обер-лейтенант, выходя из строя. Солдаты при этом словно проснулись, глядели изумленно. Строй сломался, а один верзила даже упал и тщетно пытался встать хотя бы на четвереньки.

– Пойдете.

– Нет, герр майор, на сегодня с меня хватит.

– Трус!

– Какой же я трус, герр майор? Я дважды ходил сегодня на эти пулеметы.

– Вы желаете погибнуть здесь? Сейчас же? – Иоахим Ортнер выдрал из кобуры парабеллум и наставил на обер-лейтенанта.

– Он у вас не взведен, герр майор, – улыбнулся ротный.

– Негодяй! – Иоахим Ортнер неловко, оскалясь зубами, взвел парабеллум.

– Все равно не посмеете, герр майор. Я у вас последний офицер…

– Ну?!

– Нет.

– Ты забыл про меня! – Он выстрелил ротному в ненавистное лицо, отскочил к противоположной стенке овражка и закричал срывающимся, истеричным голосом: – Ну, есть еще желающие остаться здесь?

Кто-то всхлипнул в задней шеренге. Солдаты испуганно переглядывались, подравнивали строй.

Иоахим Ортнер поправил черную косынку, которая поддерживала раненую руку на уровне груди.

– Солдаты! Это будет наша последняя атака, – сказал он. – Мы или победим, или все останемся там, потому что пулеметчикам отдан приказ стрелять по каждому, кто повернет, а сигнал об отходе давать некому. Докажем, что мы достойны славы отцов. С нами бог!

Знаменательный день: первый убитый им человек, первая в жизни атака. Станет ли он последним? Не должен. Ни на одно мгновение Ортнер не утратил контроля над собой, но обстоятельства сложились так – иначе он поступить не мог; другого выхода не было; он должен был идти. Но если на его поведении отпечаталась истерия, голова была ясной и холодной. Он не думал, удастся атака или нет; дело было не в этом. Главное – выжить. Он не выпил ни грамма, потому что сейчас делал ставку не на храбрость свою, а на хитрость и быстроту реакции. Именно так. Перехитрить и опередить красного снайпера и пулеметчиков: в этом не много доблести, зато это истинно.

Он развернул солдат в две цепи и сначала шел впереди. Он был воплощением спокойствия и уверенности; его шаг был нетороплив. И только стороннему наблюдателю – в особенности красноармейцам на холме, поскольку им и адресовалось, – была заметна одна особенность: если все солдаты шли напрямик, по принципу «кратчайшее расстояние между двумя точками есть прямая линия», то майор шел замысловатейшим зигзагом; он и трех шагов не делал в одном направлении, любой камень или впадина служили ему поводом, чтобы повернуть чуть в сторону или изменить темп. Он не сомневался, что красный снайпер его заметил, и тот наконец прислал подтверждение. Это случилось, когда Иоахим Ортнер пошел вдоль цепи, горланившей в шаг Хорста Весселя. У него было в запасе несколько чужих и пошлых, но тем не менее подходящих к случаю шуток, и он их произносил снова и снова, а некоторых солдат просто поощрительно хлопал по плечу и останавливался, обращаясь к другим, только тогда, когда между ним и вершиной дота была чья-нибудь спина. И вот в один из таких моментов, едва он остановился, спина вдруг исчезла: солдат сел на землю, не понимая, что с ним произошло. Алкоголь спас его от боли, но он не прибавит сил, когда этот парень, очнувшись наконец, попытается добраться до лазарета.

– Не останавливаться! Он сам поможет себе. Вперед! Вперед! – Иоахим Ортнер призывно размахивал парабеллумом, ни на миг не забывая о своем маневре.

Когда стали подниматься, его задача усложнилась, тем более что пушки перестали вести слепящий огонь – осколки становились опасными. Солдаты прибавили шагу, многие обгоняли его; цепи смешались, каждый что-то орал, каждый нес на эту молчаливую голгофу свой ужас и свое отчаяние, и только один человек среди этих сотен шел сосредоточенным, решая сложнейшую математическую задачу: если раньше опасность грозила ему по одной прямой, то теперь – из трех точек; но он не отчаивался, он шел среди своих солдат, что-то кричал, командовал и подбадривал, а мозг был занят одним: чтобы все три прямые были перекрыты…

Как завершилась атака, ему не довелось увидеть. Он лежал ничком, зарывшись лицом в землю, закрытый от пулемета телом убитого еще утром солдата. От жары тело уже начало распухать, и все равно оно было тщедушным, а главное – какая асе это защита от крупнокалиберного? Если бы пулеметчик догадался, что майор здесь прячется, он пробил бы своими тяжелыми пулями этот распухающий труп как картон.

Лежать пришлось долго – до темноты. Потом майор так и не смог припомнить, что он передумал за эти часы. Скорее всего никаких у него мыслей не было. Он просто ждал.

Он добрался до окопов лишь около полуночи. Какой-то капрал – Иоахим Ортнер был уверен, что видит его впервые, – доложил, что полковник уехал в девятом часу, пообещав прислать к утру две роты из своего резерва. Значит, с утра опять то же самое?

Эта мысль показалась Иоахиму Ортнеру невыносимой. Только этим, пожалуй, и можно объяснить, что около трех ночи он предпринял еще одну попытку взять дот. Он собрал всех писарей, телефонистов, поваров, всю хозяйственную братию; вместе с уцелевшими солдатами набралось сорок два человека. Их и повел он на приступ. Они сначала крались, потом ползли. Красные обнаружили их вовремя. Ракеты одна за другой полетели в небо, пулеметы для острастки дали по нескольку выстрелов – этого оказалось достаточным.

Ночь была разбита; спал он недолго и плохо. Разбудили сообщением от полковника: в 10.00 дот обработают пикирующие бомбардировщики, скорее всего, «юнкерсы». Роты уже прибыли. Майор с первого взгляда определил опытных солдат. Но даже к офицерам не стал присматриваться, ни к чему: все равно через несколько часов вместо них появятся еще другие. И они это сами предчувствовали. На холм они глядели с ужасом. Не удивительно: склоны были усеяны трупами немецких солдат, над ними кружило воронье, и, когда ветер начинал дуть с той стороны, воздух наполнялся трупным смрадом.

«Юнкерсы» появились с опозданием почти на час. Три машины. На высоте тысячи метров они сделали круг, затем спустились до шестисот метров, сделали еще круг, и лишь тогда головная машина перевернулась через крыло и пошла в пике. Красные встретили ее огнем из всех пулеметов, но бомбы легли хорошо, и уже мчалась вниз вторая машина, и третья выходила на цель: «юнкерсы» завертели знаменитое колесо.

Рота уже шла в атаку. Уцелевшие от вчерашнего побоища пушки выехали на огневую позицию и стояли, готовые включиться в дело, как только авиация закончит партию. Еще заход, еще… Иоахим Ортнер поймал себя на странном чувстве: конечно же, он болел за своих, он страстно желал, чтоб под одной из бомб дот раскололся бы, как орех, и тогда закончился бы наконец этот кошмар; но одновременно он следил за боем и с ревностью; он не хотел, чтобы для «юнкерсов» все обошлось безболезненно. Это, бесспорно, повысило бы цену дота. «Черт побери, – бормотал он, – вчера эти красные были куда точнее, мне ли не помнить!..»

И майор накликал-таки беду. «Юнкерсы» успели отбомбиться, но на последнем заходе у головной машины вспыхнул мотор.

– Фриц, оп-ля, давай пари! – услышал он у себя за спиной торопливый голос. – Пять марок против одной, что он ковырнется у нас на глазах.

– А пошел ты!..

Трагедия закончилась в несколько секунд. Ни один из летчиков выпрыгнуть не успел, да и не смог бы – земля была рядом. «Так-то, господа», – иронически пробормотал майор, уловил момент, когда стало ясно, что атака провалилась, и приказал дать сигнал к отходу.

Сегодня он был недоволен собой. Что-то с ним случилось: или надломилось в душе, или же он дал слишком много воли сомнениям, и теперь этот процесс невозможно было остановить, только на душе у него делалось все тяжелей. Он знал, как это опасно, попытался бороться с собой, но самовнушения оказалось недостаточно; требовались куда более радикальные средства, попросту говоря – маленький успех. Но его не было. И тогда растерянность сменилась ощущением беспомощности, и он уже знал, что затем последует самая настоящая паника; он засуетился, заспешил, но поскольку он понятия не имел, как быть дальше, его действия и распоряжения выглядели со стороны, по меньшей мере, странными. Он вовремя это понял, приказал ротным заниматься фортификационными работами и ушел спать в свою палатку.

На этот раз он поспал неплохо. Проснулся сам. Рядом с палаткой громким шепотом пререкались двое. Иоахим Ортнер прислушался и понял, что новый адъютант не пропускает к нему какого-то офицера, прибывшего по важному делу. По отдельным фразам офицера Ортнер понял – это человек свой: каждая реплика его была заряжена некой приятно-барственной, снисходительно-уверенной интонацией. «Но и адъютант молодчина, знает свое дело, дал поспать», – отметил Иоахим Ортнер. Уже выбираясь из палатки, он зачем-то попытался вспомнить лицо прежнего адъютанта, который ходил за ним трое суток; из этого ничего не вышло, а куда он делся? и когда? Наверное, пустой был человек, никакой, раз уж так бесследно проскользнул мимо из ниоткуда в никуда – как тень, – решил он и напрочь выкинул из головы эту никчемную пустяковину.

Перед ним стоял капитан люфтваффе, улыбчивый верзила лет двадцати двух с внешностью чемпиона по гольфу своего монархического клуба.

– Милый гауптман, вы играете в гольф? – едва успев представиться, спросил Иоахим Ортнер.

– Еще как! И не только в гольф. Я играю во все, черт меня побери! – воскликнул капитан и радостно захохотал. – А что, мессир, это и есть ваше поле для гольфа? – Он широким жестом обвел долину. – На мой взгляд, лунок многовато, а? – и он захохотал снова, ужасно довольный своей шуткой.

Общих знакомых у них не нашлось, тем не менее они провели четверть часа в приятной болтовне, пока не добрались до дела. А оно заключалось в следующем. В семи километрах отсюда, в этой же долине, почти рядом с шоссе был аэродром, на котором сейчас находились несколько самолетов-разведчиков, ожидавших приказа о переброске ближе к линии фронта, и две эскадрильи двухместных монопланов, маленьких машин, какие обычно используются для небольших грузовых перевозок, для связи, неопасной рекогносцировки и т. п. Командиру группы монопланов и было поручено помочь 1027-му батальону каким либо образом взять дот. Конечно же, больше одного-двух звеньев никто выделять не собирался, да и то на один вылет.

Что смогут эти букашки, если «фокке-вульфы» и «юнкерсы» не смогли?

Иоахим Ортнер придумал сразу. Бомбить не придется. У этого дота, видать, такое перекрытие, что бомбами его грызть и грызть. Вопрос: «Сколько бочек нефти одновременно сможет поднять одна ваша „керосинка“?» – «Четыре, мессир». – «Прибедняетесь, милый гауптман?» – «Четыре, мессир. Ведь самолет должен лететь, порхать, парить, а не ползти наподобие утюга, не так ли?» – «Хорошо, пусть будет по-вашему. Сколько же бочек нефти понадобится, чтобы устроить на этом холме небольшую Этну?» – «Двадцать». – «Почему двадцать, а не тридцать или сорок?» – «А потому, мессир, что пять самолетов сделают один вылет. И других цифр от нас не ждите». – «Ну и стервецы ж вы, ребята…» – «Ха-ха!..»

Точного времени не назначили: срок зависел от того, как летчики обернутся. В шестом часу они сообщили: вылетаем. Пушки вывернулись из овражка все разом – теперь у каждой был свой выезд – и начали ослепляющий огонь по пулеметам. Монопланы появились неожиданно даже для Иоахима Ортнера. Они зашли со стороны солнца и скользили по пологой наклонной на дот, словно и впрямь по солнечным лучам. Красные спохватились поздно. Монопланы проносились в нескольких метрах над вершиной холма, бочки шлепали тяжело и глухо, сыпались зажигательные бомбы. Рев моторов. Растерянные, рваные пулеметные строчки. В бинокль было отчетливо видно, как расползается, расплывается, пухнет багрово-красный огненный пирог на вершине. Еще миг – и он взметнется вверх смертоносными языками, и траурный шлейф поднимется в предвечернее тихое небо – химерический памятник, зловещий мемориал. Как просто все решилось; даже примитивно. Сразу бы это придумать – сколько бы сил, сколько бы нервов он себе сберег…

Иоахим Ортнер увидел, как словно из-под земли неподалеку от дота появилась фигурка человека. Она метнулась в одну сторону, в другую. Отовсюду наползал огонь. «Не нравится!» – злорадно подумал майор, и вдруг человек отчаянными прыжками бросился напрямик через пламя – на вершину дота – сорвал флаг и исчез, закрытый взметнувшимся сразу отовсюду вверх жирным чадным пламенем.

Иоахим Ортнер тихонько засмеялся. «О господи, – думал он, – какая варварская страна! Они ценят что угодно: красивые слова, анекдоты из прошлого, цветные геральдические тряпки, но только не саму жизнь, прекрасную «и сладостную жизнь, одну-единственную реальность, с которой следует считаться и которую надо благоговейно доить – и так, и сяк, и эдак. Они живут мифами, а не реальной жизнью! Они не знают, что бог умер, – вспомнил он слова любимого философа, – и что пришел сверхчеловек, которому принадлежит все…»

Между тем роты поднялись только до половины холма: дальше не пускало пламя. Его плотная стена разъединила противников на несколько минут, но даже издали было видно, что фронт пламени неровен; еще немного, и оно начнет отступать непосредственно к доту, задерживаясь небольшими очагами в рытвинах и воронках.

Майор покосился через плечо на адъютанта.

– Передайте командирам рот, пусть не жалеют кожу, пусть следуют за пламенем шаг в шаг. Даже я отсюда вижу окна – пусть в них просачиваются.

Ему показалось, что пламя держится очень долго. Наконец оно стало сдавать, попятилось; зашевелились солдаты; цепь придвигалась к вершине; немцы еще никогда не поднимались так высоко, никогда за эти два дня не были так близко к цели. Иоахим Ортнер понимал: в этом костре ничто живое не могло уцелеть, и все-таки гнал от себя мысль об успехе, гнал подступающее к сердцу торжество – боялся сглазить удачу. Вот когда подорвут дот или хотя бы пулеметные гнезда…

Незнакомец зашагал дальше, высоко держа факел над головой. Элспет не сдвинулась с места, охваченная страхом. Однако, видя, что свет факела постепенно удаляется и тьма снова начинает сгущаться вокруг нее, она неохотно продолжила путь за своим проводником.

Вдруг на противоположной стороне холма, невидимой с КП, захлопали почти одновременно негромкие взрывы. «Неужели свершилось?!» – мысль едва только начала формироваться при первом из этих звуков, но уже второй остановил ее своей фактурой, непохожестью на то, что ожидалось, а остальные затоптали, погребли эту мысль вовсе. Минное поле? – уже зная, что это неправда, что это не так, попытался обмануть себя майор, но привычное ухо квалифицировало точно: ручные гранаты.

Почему ручные гранаты – этим он уже не успел озадачиться. Из-за холма накатила новая волна звуков: длинные – значит, бьют наверняка, в упор – до полного истощения магазинов – автоматные очереди. И среди них, выплывая на поверхность четкой ровной строчкой, стук крупнокалиберного пулемета.

Глава 44

Но с этой стороны было тихо, и солдаты медленно, шаг за шагом надвигались на дот. «Боже, дай им мужества, дай им выдержки!» – молил Иоахим Ортнер, который, впрочем, в существовании божьем уверен был не вполне и потому обращался к сей инстанции лишь в крайних ситуациях, да и то на всякий случай. «Боже, будь милосерден к немецким матерям», – молил он, полагая, что такой поворот будет более близок высшей силе.

Идти по улице к таунхаусу было рискованно – его обитатели могли заметить полицейских из окон и всполошиться, поэтому Хайд повел сыщиков в штатском и констеблей в униформе вокруг квартала, чтобы обогнуть дома, выстроившиеся дугой, и вернуться ко входу в подвал со стороны двора по боковому проходу.

Питер Маккендлесс открыл задвижку на калитке в железной ограде и замер, когда створка выразила слабый протест скрипом петель. Хайд, достав револьвер, первым спустился по каменным ступенькам к подвальной двери, сделав знак остальным сохранять тишину и не маячить перед забранным решеткой окном первого этажа. Площадка перед дверью внизу была маленькой – сыщики и констебли столпились в тесном пространстве, словно застряли в бутылочном горлышке; некоторые остались стоять на ступеньках. Хайд знал, что медлить в таком положении нельзя, если они хотят застать людей в доме врасплох, иначе преимущество внезапности будет потеряно.

Молитва не помогла. Ожил пулемет в правом (если считать от КП) бронеколпаке. Залечь солдаты не могли – земля была слишком горячей. Гранаты бросать не решились: это было бы самоубийством – пулемет бил рядом. Они побежали вниз.

Фрейзер, старший сержант в униформе, крепкий коренастый парень, выросший на просторах шотландских высокогорий, выступил вперед по кивку Хайда и приготовился выбить дверь плечом.

К Иоахиму Ортнеру подошел полковник. Когда он успел приехать? И что за манера: незаметно подкрадываться и появляться вдруг – конечно же, в самый неподходящий момент…

– Подождите… – Хайд, которому в голову неожиданно пришла идея, удержал горца за рукав. Капитан только что рассмотрел латунный держатель для дверного молотка, о котором раньше говорил Поллок. Теперь он своими глазами видел, что рельеф на нем в точности повторяет рисунок, вытесненный на кожаном брелоке Портеуса. Сунув руку в карман пальто, Хайд достал брелок и ключ.

– Мой дорогой Ортнер, – сказал полковник с какой-то жалкой улыбкой, так не вязавшейся с его обычной наглой самоуверенностью преуспевшего парвеню; впрочем, пестрый наборный мундштук, который полковник сейчас нервно вертел в своих пальцах, вполне соответствовал именно такой интонации. Иоахима Ортнера спасло лишь то, что с детства он был вышколен в правиле ни при каких обстоятельствах не выдавать своих чувств, не то он вряд ли смог бы скрыть изумление.

Ключ легко вошел в дверной замок. Хайд медленно и осторожно повернул его, затем кивнул Фрейзеру.

– Мой дорогой Ортнер, – сказал полковник, – поверьте, я прекрасно понимаю, что сейчас творится у вас на душе. Эти ужасные дни… Эти потери… я даже слова не могу подобрать, чтобы оценить их верно. Все ужасно. Все. Но прошу вас, дорогой Ортнер, не отчаивайтесь. Не теряйте головы. Нервы еще успеют пригодиться. Это война.

Дверь бесшумно распахнулась – толпа полицейских черным потоком хлынула в подвал. Двое здоровенных мужчин, видимо охранники, не ожидавшие вторжения, обернулись, но не успели даже вскрикнуть под градом обрушившихся на них дубинок.

– Позвольте сказать, герр оберст, – живо отозвался Иоахим Ортнер, – я успел заметить, что это не Монте-Карло.

– Наверх! – скомандовал Хайд и с револьвером в руке зашагал по голым ступенькам лестницы, которая вела из подвала в дом.

Они вышли в главный холл. Стены здесь были темно-красными; с ними резко контрастировали беленые потолочные карнизы и четыре мраморные статуи, копии античных скульптур. Хайд мимоходом заметил, что одна из скульптур представляет собой бюст древнеримского бога Януса, и было очевидно, что именно она послужила моделью для рисунка на брелоке Сэмюэла. Убранство этого помещения что-то смутно напомнило Хайду, но у него не оставалось времени это обдумать. В холле было шесть дверей, и капитан отправил к каждой из них по два полицейских.

– Не надо, дорогой Ортнер, – полковник ухитрился выдержать тон, однако мундштук едва не хрустнул в побелевшем кулаке. – Не надо язвить. Я понимаю, как вам сейчас нелегко, как вас угнетает ваша ответственность и ваша неудача…

– Питер, Уильям, ваша дверь впереди слева. Иэн, вы со мной.

Хайд и Поллок ворвались в главную гостиную. Сидевшие там четверо мужчин вскочили, ошеломленные внезапным появлением чужаков, – Хайд сразу понял, что они потрясены и очень напуганы. Двое из четверых были совсем юными, и один всхлипнул при виде револьверов. Цепким взглядом осматривая четверку на предмет оружия и шаря глазами по комнате в поисках других угроз, он уже понимал, что здесь что-то не так. Мужчины выглядели подавленными, но как будто не слишком удивленными.

– Позвольте заметить, герр оберст, что мы несем этот груз вместе.

– Эдинбургская полиция! – рявкнул Хайд так, что один из юнцов вздрогнул. – Руки за голову, живо, и никто не пострадает!

Второй юнец опять всхлипнул. У мужчины постарше уныло поникли плечи. Сопротивлением здесь и не пахло, даже вызова не было – сплошная обреченность.

– А разве я это отрицал?

Маккендлесс и Демпстер тоже вошли в гостиную.

– Мы зачистили этот этаж, капитан Хайд. Констебли взяли семерых.

Полковник попытался скрыть, как он раздосадован таким поворотом разговора, как его раздражает тон собеседника, но из этого ничего не вышло: не та школа. Впрочем, он боролся с собою недолго, примирился с поражением – и еще раз уступил. Взял Иоахима Ортнера под здоровую правую руку и повел по траншее.

– Отведите этих к остальным, – кивнул Хайд на перепуганную четверку. – Иэн, Питер, за мной.

Он повел Поллока, Маккендлесса и двух констеблей по лестнице на второй этаж. Там в длинный коридор выходили двери спален. Первая оказалась заперта – Хайд ударил в нее ногой, и отдача в раненой руке полыхнула болью. Дверь распахнулась, явив взорам двух мужчин лет тридцати, в панике пытавшихся одеться. Кровать у них за спиной была разобрана.

– Дорогой Ортнер. Считаю необходимым внести ясность. Не более двух часов назад совершенно случайно я узнал, что командир нашего корпуса… э-э, как бы сказать… приходится вам…

Теперь до Хайда дошел смысл происходящего в этом доме. Duo in unum occultatum — «Двое сокрыты в одном». Двойственность, на которую намекал девиз на брелоке Сэмюэла Портеуса, не имела отношения к опытам с расщепленным сознанием. И мужчин, которых полицейские застали в этом таунхаусе, объединяла вовсе не политическая идеология. И уж определенно они не принадлежали к Темной гильдии. Их союз имел иную природу.

– Отведите их вниз, – приказал Хайд.

Майор едва сдержал вздох торжества. Он гордо выпрямился.

В трех других спальнях они обнаружили похожую картину. В итоге были взяты под арест восемнадцать мужчин, включая двух охранников, дежуривших у двери в подвал. Всех отвели в главную гостиную таунхауса. Кобба Маккендрика среди них не было.

– Где Кобб Маккендрик? – поинтересовался Хайд, но восемнадцать мужчин перепуганно молчали. – Где Кобб Маккендрик? – повторил капитан. – Вероятно, вы все сейчас думаете, что попали в большую беду, но расследование, которым я занимаюсь, касается дела куда более серьезного. Я знаю, что Маккендрик скрывался здесь, в этом доме, и если вы не скажете мне, где он сейчас находится, вы все предстанете перед судом по обвинению в препятствовании расследованию убийства.

– Герр оберст, я такой же солдат, как и все остальные. Полагаю, что если даже мой дядя…

– А теперь послушайте меня, инспектор… – Один из мужчин постарше, похоже, собрался с духом и решил заявить о своих правах. Он даже выступил вперед, но сержант Фрейзер тотчас толкнул его обратно в шеренгу.

– Я не инспектор, а суперинтендент, – поправил Хайд, – и офицер армии Ее Величества в отставке. Вы что-то имеете мне сказать?

– Конечно же, конечно, дорогой Ортнер! – заспешил полковник. – Это не меняет дела. И не снимает, так сказать… Мы все равны перед нашим фюрером! Но мне хотелось, чтоб вы знали, что просто, по-человечески… – Он совсем запутался; дипломатия была явно не по плечу господину полковнику. И тогда он рубанул напрямик. – Короче, я очень сожалею, что позавчера мой случайный выбор пал на вас, герр майор. Так вышло, черт побери, и вот теперь я не знаю, как вам – виноват! – как нам выбраться из этого дерьма. Правда, есть последний шанс. Сверху, как говорится, виднее, А что, если вы навестите дядю?

– Я адвокат и надеюсь, что вы ворвались в этот дом на основании… – Он поперхнулся, потому что Хайд шагнул к нему, и, как многим другим, в этом движении адвокату померещилась страшная угроза.

– Где Маккендрик? – снова спросил Хайд, на сей раз спокойнее.

– А как мой батальон?

Адвокат промолчал, но едва заметно поднял голову, указав глазами на потолок.

– Констебль Поллок, старший сержант Фрейзер, прошу следовать за мной.

– Здесь ничего не случится, надеюсь. Во всяком случае – хуже не будет. Да и поездка недолгая. Шоссе великолепное и сейчас свободно насквозь, мой «хорьх» дает полтораста километров, шофер надежен. До полуночи успеете обернуться.

Хайд повел их в холл и вверх по лестнице.

– Потише, джентльмены, – предупредил он, пока они поднимались. – Думаю, наш зверь прячется на чердаке.

На самом верху лестница вывела их в маленький квадратный холл. Пространство над ним на высоте примерно пятнадцати футов венчал застекленный купол – значит, собственно чердачные помещения должны были располагаться по периметру здания вокруг этого купола. Дверь здесь была только одна, без замка. Хайд еще раз жестом призвал своих спутников соблюдать тишину и медленно открыл створку – за ней опять оказались голые деревянные ступеньки, уходившие вверх, в темноту чердака. Он достал из кармана пальто фонарь на батарейке и начал подниматься по лестнице. Поллок и Фрейзер следовали за ним.

Ну вот, наконец появилась хоть какая-то ясность. Высадив полковника в знакомом карпатском селе – в памяти Иоахима Ортнера оно было уже далеким-далеким, почти ирреальным, как сон, – майор остался наедине со своими думами. Он не пробовал представить, как повернется разговор с дядей; это было ни к чему: от него не требовалось дипломатического дара, даже лести; только почтительность и послушание. Сверху действительно виднее. Но что дядя может предпринять? Перевести его в другую часть? – щекотливое дело; репутацию не убережешь. Перевести в другое место весь полк? – значит, и рана и нервы – все зря?..

На чердаке царила почти непроглядная тьма. Наклонная стена за изломом крыши выходила на задворки дома, и через три окна, расположенных в ней через равные промежутки, не было видно ни звезд, ни огней. Поллок и Фрейзер тоже зажгли свои фонари и осветили чердачное помещение. Оно занимало всю длину фасада; кое-где виднелись столбы и балки, держащие крышу.

Трое полицейских рассредоточились, полосуя фонарями тьму. Здесь пылилось несколько предметов мебели в чехлах, остальное пространство было пустым.

– Спрячьте револьвер, Иэн, – велел Хайд и положил свое оружие в карман пальто. – Мы имеем дело не с террористами и не с анархистами. Он выпрямился под низким скатом крыши, направив луч фонаря во мрак, и позвал: – Маккендрик! Мы знаем, что вы здесь. Прятаться нет смысла. Это капитан Хайд, суперинтендент сыскного отделения Эдинбургской полиции. Я хочу задать вам несколько вопросов. Выходите из укрытия!

Он спохватился. Не оглядываться, не загадывать и ни о чем не жалеть. Это еще никого не доводило до добра. Однако недавний пессимизм уже вошел в него снова и растекался, как чернила; и, хотя светлого, конечно же, было еще очень много, внутренний взор был прикован только к черному пятну, и его движение вширь начинало казаться неодолимым.

Ответом была тишина.

– Мистер Маккендрик, советую вам…

В следующий миг что-то огромное и тяжелое обрушилось на Хайда, с размаху задев плечо и руку так, что он опрокинулся на дощатый пол чердака. Одновременно раздался оглушительный грохот – странный лязг, скрежет, звон, – и доносился он из предмета, который сбил капитана с ног.

Он попытался воспользоваться испытанным приемом и стал думать, как будет славно надеть однажды генеральские погоны; это будет скоро и случится непременно; пять-шесть лет, а может, и меньше, зависит от того, будет ли все эти годы война и как она сложится, какова будет конъюнктура; эти ефрейторы, эти вчерашние завсегдатаи пивных баров к тому времени отшумят, отбуянят – выдохнутся; пока что энергии им не занимать, инерция движения огромная – чем черт не шутит, глядишь, и впрямь завоюют мир; но удержать?! Нет, для этого у них не хватит ума; сидя на золоте, они глотки друг другу перервут из-за ломаного гроша; они опустятся и иссякнут, у них станет дряблой душа – и тогда придем мы, люди новой формации, сочетающие в себе старые культурные традиции и завтрашний технократический взгляд на мир, на связь вещей, железной рукой мы вырвем у них вожжи…

– Капитан Хайд! – заорал Поллок, бросившись к нему.

Хайд уже сам кое-как приподнялся на локте и увидел, что рядом лежат опрокинутые напольные часы без пыльного чехла-савана, распотрошенные, «кишками» наружу, выставив латунный маятник, цепи и грузики, как внутренности.

Хайд поднялся на ноги как раз вовремя, чтобы заметить силуэт в дальнем конце чердака – кто-то выбирался через открытое окно в крыше наружу.

«Но как мне быть с дотом? Смогу ли я перешагнуть этот самый первый порог?» – вспомнил некстати Иоахим Ортнер. Эта потеря бдительности дорого ему обошлась. Он спохватился почти тотчас же, однако, как писали в старых романах, демоны мрака уже завладели его душой, уже терзали ее, и, когда он спустя час предстал пред дядины очи, на нем в прямом смысле слова почти лица не было, а если говорить откровенно, он был просто жалок.

Капитан и оба его подчиненных кинулись за беглецом, но, когда они добрались до окна, тот уже успел вылезти. Под окно был пододвинут зачехленный буфет. Хайд, забравшись на него, тоже вылез через оконный проем на крышу, осторожно съехал по скату до зубчатой кромки и остановился, упершись в нее ступнями. Зубчатая кромка опоясывала освинцованный водосборный желоб шириной в фут. Хайд поднялся на ноги и увидел человека, убегающего по краю крыши с такой прытью, будто не боялся упасть.

– Маккендрик! – крикнул капитан. – Стойте! – И устремился за беглецом, который теперь огибал широкую дымовую трубу, почти распластавшись на ней.

Было ясно, что он собирается уйти по крышам домов, тесно прижатых друг к другу на этой изогнутой полумесяцем улице, и спуститься на землю, оказавшись на каком-нибудь таунхаусе подальше. За спиной Хайд услышал Поллока и Фрейзера.

Такая неустойчивость не была характерна для Иоахима Ортнера. Секрет прост: он устал. Устал от серии ударов; от ожидания заключительного удара, перед которым не устоит на ногах. Всю жизнь его приучали «держать удар»; всю жизнь ему внушали ненависть к поражениям. Если ты упал – не беда, говорили ему. Лишь бы имел силы и мужество подняться, и снова броситься в драку, и взять реванш. Пропустил удар – не беда, если только ты от этого становишься злее и упрямей. Ты должен ненавидеть падения, ненавидеть удары, которые наносят тебе, ты должен ненавидеть свои поражения, говорили ему, но ведь он не был аморфной куклой, у него были определенный характер и наследственность, и заповедь ненависти к поражениям трансформировалась у него в своеобразную форму, когда человек, чтобы не упасть, чтобы не переносить боль, не скрежетать зубами, напрягаясь из последних сил, подставляет под удар другого. Но ведь однажды получается так, что не успеваешь – времени не хватает или обстоятельства складываются неблагоприятно – увернуться или поставить под удар другого. И чувствуешь на себе, на своих костях и мясе эту безжалостную всесокрушающую силу. Неужели настал этот час?

– Будьте очень осторожны, – предупредил он. – Этот парень не стоит того, чтобы ради него сорваться с крыши.

С ловкостью и проворством, неожиданными для человека такой мощной комплекции, Хайд двинулся к дымовой трубе. Водосборный желоб уперся в трубу и оборвался, и капитану пришлось последовать примеру того, кого он преследовал, – прижаться к кирпичной кладке, раскинув руки, и ступить на кромку крыши шириной не больше шести дюймов, идущую вдоль трубы. Повернув голову, Хайд увидел побледневшее лицо Поллока, тоже почти добравшегося до дымовой трубы и заставшего капитана в этой опасной позиции.

– Не пытайтесь повторить, Иэн, – сказал Хайд. – Возвращайтесь назад, в дом, спуститесь на улицу и наблюдайте за Маккендриком на случай, если он тоже решит спуститься где-то в другом месте. Фрейзер, а вы сторожите его на задворках.

– Что бог ни делает, все к лучшему, – сказал дядя. – И это не утешение, Иоахим. Это истина. Так же как истинно, что чем труднее взбираться на дерево, тем слаще его плоды.

Хайд двинулся вдоль трубы, стараясь сохранять подошвами кожаных ботинок сцепление с узкой кромкой крыши. Дважды его нога соскальзывала, и он мог в мгновение ока очутиться на земле тремя этажами ниже. В конце концов он оказался по другую сторону трубы и снова твердо стоял на водосборном желобе шириной около фута. Он взглянул вперед, туда, где желоб прерывался второй дымовой трубой, но Маккендрика не увидел. Невозможно было представить, чтобы он так быстро преодолел это второе препятствие, но Хайд все же наклонился вбок, насколько мог, чтобы попытаться рассмотреть следующий участок крыши за второй трубой. Там Маккендрика тоже не было.

– Даже если от них оскома?

Тогда капитан скользнул взглядом вверх по синевато-серой черепице ската и наконец увидел его. Силуэт человека четко вырисовывался на фоне ночного неба – он неуклюже шел по коньку крыши, разведя руки в стороны, покачиваясь на каждом шагу, как неуверенный в себе канатоходец.

– Маккендрик! – крикнул Хайд. – Бога ради, приятель! Вы же шею себе сломаете! Оно того не стоит!

– Но ведь ты не будешь рвать зеленых плодов, мой мальчик. Жаль, конечно, что ты не взял этот дот сразу. Но какая слава была бы с такой победы? Никакой. Рядовой эпизод. А вот если ты простоишь возле него еще дней десять…

Человек на коньке крыши не обратил на него внимания и продолжал свой рискованный эквилибр. Хайду не составило труда догнать его по желобу. Капитан, конечно, понимал, что беглец выбрал этот путь, чтобы обойти дымовые трубы.

– Подождите! – снова обратился он к беглецу. – Я всего лишь хочу поговорить с вами, нам нет дела до того, что творится в этом доме. Поверьте, я охочусь за рыбой покрупнее. И она гораздо опаснее.

– Дядя!

Черный силуэт на коньке крыши замер, сделав паузу в шатком продвижении вперед. Маккендрик, чье лицо было не разглядеть в темноте, повернул голову к Хайду:

– Почему я должен вам верить?

– Да, да, не меньше. Уж если мы застряли здесь, то должны провозиться долго, чтобы все ждали этой победы. Чтобы когда это случится, она прозвучала громко и принесла славу германскому оружию… У тебя есть какой-нибудь план?

– Потому что я даю слово джентльмена и офицера Ее Величества.