— Да что ж тут можно придумать? Есть определенные американские легенды: железнодорожные короли Дженкинс и Бридж, имея две параллельные железнодорожные линии, конкурировали в ценах на перевозку скота из места, где его было много, в места, где его было мало. Дженкинс спустил цены за перевозку до минимума, а Бридж, по американскому обычаю, захотел «утереть нос» Дженкинсу и назначил цены себе в громадный убыток. Что же делает умный Дженкинс? Он начинает сам покупать скот и отправлять его за гроши по дороге своего конкурента, кладя в карман огромные прибыли, чем и разоряет его. Вот вам и легенда. А что из нее сделаешь? Если даже Бридж повесился, то и тогда, что он скажет Дженкинсу, явившись к нему темной страшной ночью — в качестве привидения? «Дженкинс, Дженкинс», — скажет он только, — «зачем ты отправлял скот по моей дороге?» — «Да ведь и ты, голубчик», — основательно возразит ему Дженкинс, — «спустил цены так, что хоть ложись да помирай. Не надо было зарываться». Нет. Такой легенды никакой замок не выдержит.

Глава VIII. Последний выстрел

Джошуа сосредоточился, что-то припоминая.

— А вот у меня дед скончался при крайне таинственных обстоятельствах.

Тайга недвижима. Белая ожеледь искристо убрала ветви берез, осин, лиственок, пухло легла на лапах елей. Сюда, в густые острова тайги, не пробивается ветер, и тонкий невесомый снег медленно течет и струится меж деревьев. Где-то всего в нескольких километрах бушует пожар, стонут и лопаются стволы деревьев, ухают колодины и камни, умирают в своих гнездах, так и не проснувшись от зимней спячки, бурундуки, все еще мечутся спасшиеся от огня звери и птицы, а тут все тихо, все свято и бело, как и должно быть на доброй большой земле. И только два человека нарушают этот вечный, материнский покой зимнего леса. Они рвутся сквозь тайгу, ломая кустарник, переваливаясь через бурелом, переползая через колодник. Тот, что идет впереди, часто останавливается, лежит на снегу, запаленно дыша, и все тычется запотевшим, покрывшимся густым куржаком и выморозью лицом в циферблат наручных часов. Второй, не отдыхая, поднимаясь и падая, нагоняет медленно, но верно. Иногда к сердцу подступает дурнота, и тогда не искрится ожеледь, снег становится темнее сажи, и небо, и деревья, и свет…

— Именно?

Все ближе и ближе к своему врагу Кеша. Вот он обползает громадное высокорье — вывороченное с корнем дерево — и замирает. Впереди что-то чернеет на снегу.

— Его повесили в Канзасе за кражу лошадей… Я скептически пожал плечами:

«Достал! Достал все-таки! — думает и сжимает на-прочно рукоять ножа. — Запалился, лег, словно бы зверь, в снег».

— Уж и легенда! Да махните рукой на привидение. Живите так.

Еще один скользкий стремительный бросок, тело стало легким, упружистым.

— Это не то. Не комфортабельно. Впрочем, я поговорю с архитектором.

«Нет, не он! Всего лишь кожух. Сбросил тот его, тяжело». Ну, теперь-то от Кеши ему не уйти.

— Вам бы жениться лучше, — посоветовал я.

И снова бросок вперед; снова с коленей на локти, с локтей на колени.

— О, это очень трудная вещь — брак. У меня есть две девушки на примете — не знаю, на какой из них остановиться.

И опять впереди что-то чернеет. И снова напрягся охотник. Куртка. А чуть поодаль в сугробе вмякший в снег патронташ. «Скоро телешом пойдет», — в мыслях улыбнулся Кеша и прополз мимо брошенного.

— А какая между ними разница?

«Нет, от Дубилкина тебе не уйти! Оклемался Кеша, оклемался…»

— Хлебный элеватор.

Прямо на следу натолкнулся на «бельгийку». Привалился спиной к колодине, поднял ружье, смахнул со стволов рукавом снег. Хорошее ружье, витое, двенадцатого калибра, с наборной насечкой. Знакомо оно ему по бесчинствам на острове — по черепу олененка с черной дырочкой под глазницей, по тем зверям, что залегли в агонии по ручьям. В одном из стволов — пулевой заряд.

— Удивляюсь я вам, американцам… Все вы сводите на деньги да на элеваторы. Могли бы хоть тут последовать влечению сердца. Каковы они собою?

«Нож о тебя марать не буду. Кровью твоей руки марать незачем. Твоей же пулей пришью».

— Одна миниатюрная, небольшого роста, килограммов около пятидесяти весу, другая высокая, хорошо развитая девушка.

— Килограммов в семьдесят?

Тайга расступилась. На белом чистом пологе мари — грязной кляксой маленький копошащийся человечек. Сумерки заметно затушевывают светлые краски дня, еще немного, и тайгу покроет темнота. Непроглядная ночь придет на землю. До бухты совсем недалеко. Там уже суетятся и поглядывают в тайгу те пятеро. К вечеру неожиданно распогодило, и вот-вот над островами откроется небо. У тех, что ждут, и у того, что спешит к ним, — только ночь, только темнота. Успеют ли они уйти по петле теплого течения к материковому припаю, успеют ли припрятать свою добычу и замести следы?..

— Да, около этого. Вот вы тут и посоветуйте!..

— И советовать нечего. Женитесь на той, которая весит больше.

…А человек все еще не начал сечь марь. Он лежит в снегу, запаленно дышит. Можно отдохнуть — теперь-то наверняка выйдет к бухте.

Он с сомнением посмотрел на меня — не смеюсь ли я.

Он не видит Кеши, что еще скрыт густой порослью кустарника, не видит Рваного Уха, который вышел между ним и охотником на марь и замер, пораженный близким запахом петли и пожара…

— Однако… Это, мне кажется, несколько меркантильный взгляд…

Вот она, расплата! Задержись Кеша в погоне на минуту — и все бы произошло без свидетелей.

— Ничуть! — горячо возразил я. — Вы подумайте. Что такое жена? Это нечто такое, что дороже всего человеку. И если этого дорогого, прекрасного будет на двадцать процентов больше, то не ясно ли, даже не умеющему считать, что от этого счастье обладания любимым существом подымется на такое же количество процентов.

Поджигатель тряс перед собой руками, силясь что-то крикнуть перед смертью. И все смотрел, не спешил с последним прыжком Рваное Ухо, и глядел на них из густого кустарника Кеша.

Он снисходительно пожал плечами:

Медведь шел на человека. Шел медленно, готовый для последнего броска. Вот он вскинул передние лапы, огрузно оседая на задние. Человек привстал и снова откинулся на спину, беспомощно закрываясь слабыми руками. Сейчас он получит за все — свершится суд… Грянет расплата… За все…

— Эти европейцы неисправимые идеалисты. Впрочем… Пароход наш уже подходит к Генуе… Мы сейчас расстанемся. Я совершенно незаметно провел с вами два часа сорок семь минут. Очень рад. Не откажитесь принять от меня на память эту любопытную вещицу!

Громыхнул, расколол белую тишину тайги выстрел. Рваное Ухо окаменел, повел в сторону выстрела головой и так же, как человек, стал валиться на спину.

Джошуа вынул из бумажника зубочистку и благоговейно протянул ее мне.



— Это что такое?

Кеша вышел из-за кустарника. Он тяжело переставлял ноги, но все-таки шел, поднявшись над уже серым в сумерках пологом мари.

— Это замечательные зубочистки. Их всего у меня три, и каждая обошлась мне в 300 долларов.

Охотник опустился перед Рваным Ухом, не в силах обойти по сугробу его большое тело. Пар поднимался над выбегавшей в снег струйкой крови, и дергались, мучительно вытягивались лапы зверя…

— Из чего же они сделаны? — изумился я. Он самодовольно улыбнулся.

А по ту сторону медведя плакал и бился в припадке непроходящего, теперь уже вечного страха Тот.

— Из пера на шляпе Наполеона Первого, на той самой шляпе, в которой он был на Аркольском мосту. Мне было очень трудно достать эту вещь!

Кеша сидел, привалившись к еще теплому брюху Рваного Уха, и слушал, как все вязче и глуше стекает в снег кровь медведя.

Джошуа Перкинс пожал мне руку, надел пиджак, засвистал фальшиво и зашагал за носильщиком.

Я подошел к борту парохода, бросил наполеоновскую зубочистку в воду и стал смотреть на закат…

В лиловом распогодившемся небе слабым комочком света над островами прошел самолет. Летчик, отклонившись от курса, снизился над Птичьим, заложив над ним круг.

Генуя

Те пятеро на кунгасе в тихой бухте разом втянули головы в плечи.

Генуя знаменита своим Campo Santo; Campo Santo знаменито мраморными памятниками; памятники знамениты своей скульптурой, а так как скульптура эта — невероятная пошлятина, то о Генуе и говорить не стоит.

— Уходить надо, — сказал кто-то в холодную пустоту ночи. — Уходить…

Впрочем, есть люди, которые с умилением взирают па такие, например, скульптурные мотивы:

Тот услыхал с моря стук мотора.

1) Мраморный детина, в мешковатом сюртуке, брюках старого покроя и громадных ботинках, стоит у чайницы, долженствующей, по мысли скульптора, изображать могилу отца детины; детина, положив под мышку котелок, плачет. Ангел, сидя на чайнице, тычет в нос безутешному молодцу какую-то ветку.

— Не погуби, — простонал и было пополз к побережью.

2) Огромный барельеф: внизу на крышке гроба стоит ангел и передает, вытянув руки, парящему наверху ангелу — покойника, с безмолвной просьбой распорядиться им по своему усмотрению.

— Лежать! — приказал Кеша, и голос его был страшен.

3) Безносая смерть тащит упирающуюся девицу в склеп.

4) А вот девица, судьба которой лучше — ее просто два ангела ведут под руки к вечному блаженству.

Охотник не замечал мороза. Только вновь поднялась и сламывала его тело давешняя боль. Но он был уверен, что выживет этой ночью. И будет жить, пока не придут сюда люди. А если и умрет, то нет у него перед смертью страха. Следы, оставленные на острове, расскажут обо всем.

5) Целая композиция: мраморный хозяин умирает на мраморной кровати, окруженный домочадцами; налево господин в мраморном галстуке не то утешает, не то щекочет пальцем даму, возведшую глаза горе.

Люди узнают правду. Люди совершат суд. И эта вера пуще огня согревала его замерзающее, больное тело.

Всюду невероятное смешение старомодных сюртуков и панталон с ангельскими крыльями, ангельскими хитонами, ангельскими факелами в руках.

Ангельское терпение нужно, чтобы пересмотреть всю эту бессмыслицу.

III

Во время нашего путешествия по этому бесконечному морю испорченного мрамора произошел странный инцидент.



Именно: Крысаков, который задержался около стучащейся в райские двери девицы, вдруг догнал нас бледный и в ужасе зашептал:

Владимир Понизовский

— Со мной что-то случилось…

ПОСТЫ СМЕНЯЮТСЯ НА РАССВЕТЕ

— Что такое?

Повесть

— Сколько кьянти выпили мы за завтраком? — спросил Крысаков, дрожа от страха.



— Сколько каждому хотелось — ни на каплю больше. А что случилось?

— Дело в том — я не знаю, что со мной сделалось, но я сразу стал понимать по-итальянски.

— Как так? Почему?

— Видите ли, около той «девушки у врат» стоит публика. Вдруг кто-то из них заговорил — и я сразу чувствую, что понимаю все, что он говорит!

— Какой вздор! Этого не может быть.

— Уверяю вас! Другой ему ответил — и что же! Я чувствую, что понял и ответ.

— Тут что-то неладно… Пойдем к ним! Мы подошли.

— Слышите, слышите? Я прекрасно сейчас понимаю, о чем они говорят… О том, что такой сюжет они уже встречали в Риме… Хотите, я вам буду переводить?

— Не стоит. Это излишне.

1

— По… почему?

Она бежала по Малекону. Волны бились о камень набережной; зеленые космы повисали над парапетом, норовили накрыть с головой. Воздух был наполнен грохотом. Над заливом шарили лучи прожекторов.

— Потому что они говорят по-русски.

Навстречу из темноты выплыло белое пятно. Девушка в белом платье шла, прижимаясь к солдату. Одна рука парня покоилась на ее плече, другая — на ложе пистолета-пулемета. Прибой осыпал их брызгами, как дождем, но они не обращали на это внимания. Цокая подковами тяжелых ботинок, прошел патруль.

Мифасов оглядел фигуру смущенного Крысакова и уронил великолепное:

— Удивительно, как вы еще понимаете по-русски.

Скорее! Только бы застать! Ее ботинки стучали по камню. Она поскользнулась на покрытой водорослями плите, упала, проехалась по зеленой слизи. Поднялась. Брюки промокли, и засаднило бедро. Синяк, наверное. Она захромала. Снова побежала.

Вдоль набережной по влажному асфальту мчались автомобили. Они настигали широко расставленными глазами фар, слепили и с шелестом уносились, мигая красными огнями. Набережная широким полукольцом охватывала залив. Сейчас, ночью, это было полукольцо живого, мчащегося, рычащего огня — белого и красного.

Страшный путь

Ей надо было перебежать автомобильную магистраль. Она остановилась. Когда-то, нет, еще совсем недавно, город со стороны залива и даже далеко из океана казался полыхающим костром, рассыпающим в ночном небе разноцветные искры. Это было великолепно! А сейчас — только лучи фар, да вспыхивают и гаснут над домами, выходящими на набережную, неоновые огни. Над зданием, еще не сбросившим крылатое колесо рекламы «форда», загоралось красным: «Родина или смерть!» Гас этот лозунг, и на его месте белым вспыхивало: «Мы победим!» Дальше вдоль залива светились слова: «Куба — первая свободная территория Америки», «Куба — территория Америки, свободная от неграмотности»… Она сощурила глаза. Буквы расплылись и превратились В снопы искр. Но все равно это не было тем вызывавшим восторг костром, который она столько раз видела прежде, когда подплывала ночью к городу.

Путь из Генуи в Ниццу был ужасен. Отвратительные, грязные вагоны, копоть, духота.

Она подождала и бросилась наперерез потоку машин. Заскрежетали тормоза, послышались ругательства. Она, не оборачиваясь, помахала рукой.

Все мы грязные, немытые — и умыться негде.

Теперь прямо от набережной вверх. Улочка обступила ее густой зеленью, неярко мерцающими сквозь листву окнами. Океан приглушенно грохотал внизу. А здесь воздух был недвижим, не солон, а сладковат, настоян на сложном букете, как дорогие духи.

Едим ветчину, разрывая ее пальцами, и пьем кьянти из апельсинных шкурок и свернутых в трубочку визитных карточек.

Вот и нужный ей дом. Давно не стриженные шпалеры лавра разрослись, потеряли строгую квадратную форму. Суставчатые кактусы словно бы предостерегающе подняли пальцы. Дом стоит на бетонных сваях. Внизу — гараж. Белые асимметричные плиты ступеней ведут к двери.

Она остановилась, прижала руки к гулко бьющемуся сердцу. Потом позвонила. Тишина. Она подождала. Позвонила снова.

Солнце склонялось к закату. Все мы сидели злые, мрачные и все время поглядывали подстерегающими взорами друг на друга, только и ожидая удобного случая к чему-нибудь придраться.

Дверь распахнулась рывком. Будто кто-то стоял за нею — ждал. В просвете появилось бледное лицо. «Застала!..»

В вагоне сразу стемнело.

— Удивительно, как на юге быстро наступает ночь, — заметил Мифасов. — Не успеешь оглянуться, как уже и стемнело.

— А, это ты, Бланка! Входи. Я так и думала, что ты придешь.

— Удивительно, как вы все знаете, — саркастически заметил Сандерс.

Бланка следом за женщиной прошла через прихожую и несколько других комнат в гардеробную. С удивлением огляделась:

— В вас меня удивляет обратное, — возразил Мифасов.

— Поле битвы!

Вдруг в вагоне стало проясняться, и опять дневной свет ворвался в окно.

В гардеробной были распахнуты дверцы всех шкафов, выдвинуты ящики, по креслам, по столам разбросаны вещи.

— Удивительно, — захихикал Сандерс, — как на юге быстро светлеет.

— Ты так стучишь ботинками… Я решила: пришли. Впрочем, теперь все стучат ботинками. Чтобы заглушить страх.

Поезд опять нырнул в туннель.

Бланка смотрела на женщину, двигавшуюся среди этого нагромождения вещей, перебиравшую их, небрежно и даже как-то брезгливо бросавшую их в чемоданы. Мерильда. Давняя-давняя ее подруга. Сколько связано с ней! Все, что связывает с прошлым… Нет, и с будущим…

— Удивительно, — сказал Крысаков, — как на юге быстро темнеет…

— Значит, уезжаешь?

— Черт возьми, — проворчал Сандерс, — как быстро время летит. Сегодня только выехали, и уже прошло три денечка.

— Наконец-то вырвала паспорт. Садись. Можешь сбросить это тряпье на пол.

— Опять темнеет! Четвертая ночка!

Бланка присела на край стола. Бедро ныло. Брючина была еще влажной. Девушка закурила.

— А вот уже и рассвет… Четвертый денечек. С добрым утром, господа.

— Все-таки уезжаешь…

Угрюмо озираясь, сидел затравленный Мифасов.

— С меня хватит. Хочешь баккарди? Кофе на кухне, А когда ты?

Чем дальше, тем туннели попадались чаще, и до границы мы проехали их не меньше сотни.

Бланка прислушалась. Даже сюда доносился через распахнутые окна шум океана. Защемило сердце: «Почему, почему я тоже должна вот так?..» Она глубоко затянулась, выпустила дым:

Когда, по выражению Крысакова, «наступила ночка», я вдруг почувствовал, что какое-то тяжелое тело навалилось на меня и стало колотить меня по спине. Я с силой ущипнул неизвестное тело за руку, оно взвизгнуло и отпрыгнуло.

— Наверное, никогда.

Поезд вылетел из туннеля — все смирно сидели на своих местах, апатично поглядывая друг на друга.

Мерильда с насмешкой посмотрела на нее:

— Хорошо же, — подумал я.

— Конечно: гамаки под соснами, палатки в горах! Каждый день показывают по телевизору.

Едва только поезд нырнул в следующий туннель, как я вскочил и стал бешено колотить кулаками, куда попало.

Она вспомнила: тропа уходит вверх. Трудно дышать. Камни сыплются из-под ботинок. Камни нужно поймать, чтобы они не поранили кого-нибудь идущего сзади. Она ловит камни из-под ног тех, кто идет впереди. Ее камни ловит кто-то за ней.

— Ой, кто это? Черрт!

— И как это выглядит со стороны?

— До зевоты скучно. Неужели ты тоже все это делала: вдалбливала в гуахиро азбуку, стирала, лазала на пик Туркино?

Опять светло… Все сидят на своих местах, подозрительно поглядывая друг на друга.

— Да.

Бланка, прихрамывая, прошлась по комнате, остановилась у зеркальной створки шкафа, оглядела себя: высокие солдатские ботинки, широкие зеленые штаны с накладными карманами. Солдатский брезентовый пояс. Голубая блузка. Рыжие, коротко стриженные волосы. Чем не настоящий «бригадист», рабочая девчонка из Реглы? Только глаза выдают… Нет в них неистовости и решимости. Уж очень много в них грусти… Она попыталась улыбнуться: сощурила глаза, раздвинула губы. Но получилась гримаса: глаза все равно смотрели устало и грустно.

— Кто это дерется? Что за свинство, — спросил сонный Сандерс.

— Да, — отозвалась она. — И даже строила уборные в крестьянских домах.

— Действительно, — подхватил я, — безобразие! Вести себя не умеют.

— Восхитительно! — всплеснула руками Мерильда. — А разве у гуахиро их раньше не было? Как же они обходились?

Тьма хлынула в окна. И опять поднялась в вагоне неимоверная возня, рев, крики и протесты.

Она тоже подошла к зеркалу, приложила к талии костюм джерси, тем же тоном спросила:

— Как ты думаешь, взять мне его?

— Стойте! — раздался могучий голос Крысакова. — Я поймал того, который нас бьет. Держу его за руку… Нет, голубчик, не вырвешься!

Бланка резко обернулась:

— Не паясничай, Мери! У них часто не было и миски маланги. У детишек вот такие животы, набитые глистами.

Засиял свет и — мы увидели бьющегося в Крысаковских руках Сандерса.

— И тебя это растрогало до слез? Нет, не возьму.

Все набросились на него с упреками, но я заметил, как змеилась хитрая улыбочка на губах Мифасова.

— Представь себе, да.

От Монте-Карло к нам в купе подсели две француженки.

— Конечно, ведь у тебя тонкая, поэтическая душа. А это платье?

Одна из них обвела нас веселым взглядом и вдруг нахлобучила Крысакову на нос его шляпу.

Мерильда сбросила халат, начала примерять платье. «Как она хороша! — с привычной завистью подумала Бланка. — Чудо как хороша!» Бланка по сравнению с ней простушка, хотя на улице редко кто из мужчин не проводит ее взглядом, да и ее род не менее знатен, чем род Мерильды. Одного поля… А теперь все рушится, рвутся связи, и Мерильда, хотя пока еще она рядом, отдаляется от нее, словно бы Бланка смотрит на нее в перевернутый бинокль.

— Ура! — гаркнул Крысаков из-под шляпы. — Отселе, значит, начинается Франция!

Мерильда продолжала, застегивая платье:

Ницца

— Я ухлопала на него уйму денег. Поэтесса стирает солдатские кальсоны — как тут не родиться вдохновенью?

Ницца — небольшой городок, утыканный пальмами.

Мы попали в него в такое время, когда все приезжее народонаселение состояло из шести человек: нас четырех и тех двух француженок, которых мы встретили в вагоне.

— Ты права.

У бедняжек, очевидно, в сезоне были такие плохие дела, что уехать было не на что, и поэтому они влачили вдвоем жалкое существование, надеясь на случай.

— Уверена, ты сотворишь великолепную поэму. Каждая строка будет благоухать.

Но случай не подвертывался, потому что кроме нас никого не было, а наши принципы удерживали нас от легкомысленных поступков и преступного общения с женщинами.

— Ты стала очень злой.



— О, что ты! Я ангел доброты. — Мерильда стала стягивать через голову платье. — Не лезет, старею… Да там уже и не модно. А какие женщины в горах? Какие у них купальники в новом сезоне?

— Неужели ты так ненавидишь?

Нам не нужно было тратить много времени, чтобы заметить, что вся Ницца живет только нами и для нас; все гостиницы были закрыты, кроме одной, в которой жили Мы; все извозчики бездельничали, кроме двух, которые возили нас, магазины отпирались для нас, музыка по праздникам на площади гремела для нас, и только легкомысленные бабочки, кружившиеся около нас, были вне этого распорядка — спрос на женскую привязанность стоял до смешного низко.

— Бог с тобой! Я сама всю жизнь готова стирать подштанники этим гуахиро!

Когда мы уезжали, было такое впечатление, что душа Ниццы отлетает и тело сейчас замрет в последней агонии.

Она замолчала, подошла вплотную к Бланке, понизила голос:

В Париж! В Париж!

— Но мне ты можешь не запудривать мозги: ты-то карабкалась в горы по заданию «Белой розы». Разве можешь ты быть не с ними?

— А ты?

— Я? — Она деланно рассмеялась. — Я не так глупа, как все вы. Ах, вот мой любимый!

Она увидела массивный браслет, застегнула его на запястье.

Париж

— Память. Мы купили его на аэродроме Орли в Париже во время свадебного путешествия с Луисом… — Она снова понизила голос. — Но мне не нужна твоя конспирация. Все равно кончится тем, что всех нас поставят к стенке, как моего Луиса. А меня такая перспектива почему-то не устраивает.

Тоска по родине. — Мы четверо. — Призрак голода. — Муки. — 14 июля. — Лирическое отступление. — Деньги отыскиваются. — Последние усилия. — Драка. — Победа. — В Россию. — Последнее merci…

Бланка прислушалась к тембру ее голоса. Сколько в нем оттенков и глубины! Голос бывает умнее человека, которому он принадлежит.



— И ты тоже считаешь, что обязательно: или — или?

Наиболее остро это началось с Парижа.

С улицы донеслись крики. Мальчишеский дискант нараспев провозглашал:

Первым был пойман Мифасов: пойман на месте преступления, в то время, когда, сидя в маленьком кафе на бульваре Мишель и увидя нас, пытался со сконфуженным видом спрятать в карман клочок бумаги.

— Вечерний выпуск! «Нотисиас де Ой», «Революсьон», «Эль-Мундо»! Новые подробности нападения банды гусанос на дом крестьянина Вальдивиа! «Красные батальоны» идут на сафру! Мерилин Монро отравилась!

— Погодите! — строго сказал Крысаков. — Дайте-ка сюда. Ну, конечно, я так и подозревал.

Это был обрывок русской газеты.

— А наше слово? Наше слово — не читать русских газет, не вспоминать о России, не пить русской водки?..

Опустив голову, смущенно шаркал ногой по цементному полу Мифасов.

Вторым попался Сандерс.

Однажды идя по улице впереди него и неожиданно оглянувшись мы заметили, что он отмахнулся два раза от какого-то попрошайки, а потом вдруг остановился, прислушался к его словам, и лицо его, как будто очарованное сладкой музыкой, распустилось в блаженную улыбку.

Голос приближался. Мерильда высунулась в окно.

— О! — сказал Сандерс, — вы говорите — вы русский! Неужели? Не обманываете ли вы меня?

— Хуанито! Хуанито! Дай газету.

— С удовольствием, сеньора!

— Русский! Ей-Богу! Поверьте, третий день уже хожу — ни шиша…

В окне появилась наголо стриженная круглая голова. Смуглая кожа. Оттопыренные уши. Круглые веселые глаза.

— Как? Как вы сказали? «Ни шиша?» О, это очень мило! Какое образное русское слово! Это очень хорошо, что вы русский. Это благородно с вашей стороны!

— А где же Мерилин отравилась? — спросила Мерильда, просмотрев газеты.

— Обносился, оборвался я, как босявка…

— Разве нет? — притворно удивился Хуанито. — Значит, в другой раз.

Склонив голову набок, Сандерс сладко слушал…

«Обманул, негодник!» — догадалась Бланка и строго спросила:

— О, что за язык! «Босявка»… «оборвался»… Почему никто из товарищей моих не говорит так по-русски? Давно я не слыхал от них русского слова. Все стараются французить… Русский! Я желаю вас выручить, русский. Вот вам пять франков.

— Зачем же ты тогда кричишь на весь город?

Крысакова однажды поймали ночью уже на лестнице в то время, когда он, крадучись, со своим распухшим, больным чемоданом пробирался к выходу…

— Неужели, господа, вы не можете потерпеть несколько дней? — возмущался я, — до нашего срока отпуска — двух месяцев — осталось всего шесть суток.

Мальчишка растянул в улыбке рот до ушей, обнажил щербатые зубы.

Но в тот же вечер я сам, подойдя к открытому окну, увидел на небе нашу русскую добродушную луну. И мне захотелось, как собаке, положить лапы на подоконник, вытянуть кверху голову, да как завыть!.. Завыть от тоски по нашей несчастной, милой родине…

— Реклама, сеньорита. Кто на что клюнет. Гоните пятьдесят сентаво за доставку на дом.

В предыдущих очерках я уделял наибольшее внимание этнографическим описаниям; Париж настолько всем известен, что я считаю себя вправе заняться, главным образом, путешественниками — Мифасовым, Крысаковым, Сандерсом и мною.

— Лови! — Мерильда бросила ему монетку.

Он ловко поймал, заложил за щеку и одобрительно цокнул языком.

Всякий, конечно, был верен себе: Сандерс однажды задремал с булкой в руках, остановившись на полпути между прилавком и нашим столиком; он же, заспорив как-то о том: какой из двух путей, ведущих к Лувру, ближе, — встал в шесть часов утра и пошел проверять тот и другой путь; среди сна все трое были разбужены и оповещены о том, какой хороший, умный человек Сандерс и как он всегда бывает прав.

— Хочешь кофе? — спросила Бланка.

Всякий, конечно, был верен себе: Мифасов после обеда потащил нас в кафе-шантан Марини; он же возмутился бешеными ценами на места в этом учреждении; он же предложил поехать в какой-нибудь из маленьких шантанчиков на Севастопольском бульваре, утверждая, что хотя это далеко, но зато дешевизна тамошних кабачков баснословная, он же, в ответ на наши сомнения, сказал, что ему приходилось бывать там и что спорить с ним, опытным кутилой, глупо. «За свои слова я ручаюсь головой» По приезде на место выяснилось, что цены в кафе-концерте на Севастопольском бульваре выше цен Марини на 40%.

— Факт.

Всякий, конечно, был верен себе: шокируя Мифасова и Сандерса, мы с Крысаковым присаживались за столиком в третьеклассном кафе, требовали пива, а потом Крысаков мчался к тележке, развозившей всякую снедь, покупал на 10 су паштета из телячьей печенки, на 3 су хлеба, и мы устраивали такой пир, что все с восхищением глядели на нас, кроме Мифасова и Сандерса.

— Сейчас я тебе открою.

— Кушайте, — добродушно угощал Крысаков, похлопывая ладонью по своему паштету. — Битте-дритте.

— Зачем утруждать себя, сеньорита? — ухмыльнулся он. — Але-гоп! — и ловко перемахнул через подоконник.

Должен заметить, что паштетом питались и наши антагонисты — Мифасов и Сандерс. Должен заметить, что и насыщение паштетами за 10 су и хлебом за 3 су, и возмущение ценами шантана — все это имело под собой основательную почву: дело в том, что мы разорились.

Мерильда не обращала на мальчика внимания. Она откинулась на кушетке, разглядывала газету. Задумчиво проговорила:

Кто был виноват в этом? Что было причиной этому: склонность ли Мифасова к фешенебельным ресторанам, «обедам под гонг», страсть ли Сандерса к эффектным одеждам, покупка ли массы оружия, которое всякий из нас приобрел для защиты жизни от могущих посягнуть на нее врагов? Вероятно, все вместе повредило нам.

— Когда-то через всю первую страницу: «Вчера на балу во дворце президента блистала Мерильда де ла…» И фотография на полстраницы. А теперь — производительность труда и всенародные успехи… А о смерти Мерилин Монро напечатают мелким шрифтом на последней странице…

Она сбросила газету на пол.

Правда, мы ждали солидного перевода на Лионский кредит, и перевод этот должен был получиться в Париже 12 июля. Но 12 июля банки были закрыты потому, что через два дня предстояло огромное празднование 14 июля — день взятия Бастилии; 13 июля банки не открывались потому, что оставался всего один день до 14-го; 14-го праздновали Бастилию; 15-го отпраздновали первый день после взятия Бастилии, а 16-го была какая-то генеральная проверка всех банковских касс; так как 17-го было воскресенье — то мы, очутившись 11-го без денег — могли ожидать их получения только 18-го.

— Если не возражаете, — Хуанито поднял газету, разгладил ее, присоединил к остальной пачке. — Бизнес.

Грозный призрак голода протянул к нам свои костлявые, когтистые лапы.

Поклонился:

Первые признаки бедствия выяснились неожиданно: 11-го июля, после роскошного завтрака в ресторане на Итальянском бульваре, мы взяли мотор и полетели в Булонский лес.

— Вы очень любезны, сеньоры. Прием прошел в дружеской и сердечной обстановке.

Сандерс был задумчив. Вдруг на полдороге он хлопнул ладонью по доске мотора и с несвойственной ему энергией воскликнул:

Он был забавен, мальчишка-бродяжка большого города. В нем все перемешалось: улица, обрывки кинофильмов, впечатления от образа жизни множества людей. Что может получиться из такой мешанины? Бланка остановила его:

— Стойте! Сколько показывает таксометр?

— Подожди, Хуанито, выпей еще чашку. Может, ты голоден? Перекуси.

— 6 франков 50.

— Если вы так настаиваете, сеньорита.

— Мотор! Назад!

Он начал уплетать за обе щеки. Он был голоден, но, наверное, только сейчас, когда предложили ему еду, почувствовал это. Легкость в животе, видимо, привычное состояние его желудка. Бланка вспомнила мальчишек в горных селениях. Не такие разбитные, но очень похожи на него.

— Что случилось?

— Тебе сколько лет?

И, как гробовой молоток, прозвучали слова Сандерса:

— Семь, помноженное на четыре и разделенное на два.

— У нас всего 8 франков… (общественными суммами заведовал Сандерс).

— А кто твои родители?

Раздались крики ужаса; мотор повернули, и он, как вестник бедствия, полетел со страшным ревом и плачем в город.

— В данный исторический момент… — Мальчуган погрустнел. — Но они были, сеньорита. Мой отец сражался в Сьерра-Маэстре и пал смертью храбрых. А маму я не знаю. Она трагическая жертва рухнувшего ненавистного режима.

— Стойте! До дому версты полторы. Дойдем пешком, — предложил благоразумный Крысаков. — Шоферу нужно, конечно, заплатить полным рублем, но на чай, ввиду исключительности положения, не давать; пусть каждый пожмет ему руку; это все, чем мы можем располагать.

— Бедный мальчик… — Бланка провела рукой по его остриженной голове. Волосы уже отросли коротким ежиком. Блестящие, густые, они переливались, как черный плюш, но были жесткими и колючими. — Где же ты живешь?

Все с чувством пожали шоферу руку и поплелись домой.

— Законопатили в шикарный детский дом, но мне там не понравилось… Сейчас я живу на прекрасных проспектах нашей столицы. Днем мотаюсь по городу, а ночью дрыхну в вестибюлях редакций. Во всех редакциях я — свой человек!

Вечером прибегли к паштету с пивом, а утром на другой день Мифасов засел за большую композицию «Голодающие в Индии».

Мерильда захлопнула крышку доверху набитого чемодана.

— Как жаль, что нет с нами Мити, — заметил Крысаков. — Его можно бы послать собирать милостыню. Самим нам неудобно, а он мог бы поработать на бедных хозяев.

— А чем живешь? Пятью минутами страха?