Говорят, что когда у полицейского не остается сочувствия к людям, ему пора на пенсию. Интересно, каков необходимый уровень сочувствия? Это все равно что у врачей. Нельзя слишком жалеть больных, нельзя выносить эту жалость за пределы больницы. Ему удалось уцелеть, работая в полиции. Он до сих пор был способен смеяться над трудностями. Нужно сохранять чувство юмора, иначе ты сойдешь с ума, как те субъекты, которых ты ловишь и сажаешь за решетку.

Но вот в последний раз чувство юмора ему изменило. Это убийство он принял чересчур близко к сердцу. И у Роны было такое выражение, когда он говорил ей о родимом пятне на ноге мальчика, что ему стало не по себе. Такое же выражение было и у молодой женщины-констебля во время семинара: затравленное, виноватое, отчаянное, как будто Божий мир был слишком ужасным местом для жизни.

Когда он вошел в лабораторию, Рона работала за столом. Обычно она собирала волосы сзади, но сегодня они были распущены и делали ее похожей скорее на юную студентку, чем на опытного эксперта, каковым на самом деле она была. Говоря о родимом пятне, он, конечно, не скрывал своей радости, потому что верил, что это важная зацепка, которая поможет им установить личность мальчика. Но на лице Роны появилось смятение. Не он один принял случившееся близко к сердцу.

Зазвонил телефон. Это был Максвин.

— Вы просили позвонить насчет стаканов.

— Ммм…

— Судя по отпечаткам пальцев, один стакан использовал убитый мальчик, второй — неизвестный.

— Хорошо.

— И еще, сэр…

— Что?

— Они пили хорошее виски, сэр. «Биг Ти» называется. Завод «Томатин Дистиллери», Инвернессшир.

Мало того, что парень умер на дизайнерской занавеске, так перед смертью он еще и заправился по высшему классу.

Билл посмотрел на часы. Сегодня ему было велено не опаздывать. Маргарет договорилась с Хелен Коннелли и ее мужем поужинать в ресторане. Билл скорчил гримасу. И как только такую славную женщину угораздило выйти замуж за этого типа!

— Интересно, что он выкинет вечером, — пробормотал он.

На выходе его перехватила Дженис.

Его предположение подтвердилось, сообщила она. Убитый был студентом. Джеймс Фентон. Изучал программирование в университете Глазго. Студенты и сотрудники факультета опознали его по фотографии.

— Они сказали констеблю, что последние несколько дней он не выходил в сеть, сэр. Очевидно, до того он часто это делал Проводил много времени в Интернете.

— Вот это да! А родителей нашли?

— Мать, сэр. Они в разводе. Парень живет, жил то есть, с матерью, когда приезжал домой. Мы позвонили в полицию Манчестера. Ее, должно быть, уже оповестили.

— Значит, родимое пятно нам без надобности?

— Простите, сэр?

— Да нет, ничего, Дженис.

Теперь мальчик приобрел реальные черты. Теперь у него есть имя, занятие, адрес и мать.

Придется вызывать сюда его родительницу, — соображал Билл, — на опознание. Ну и дельце им предстоит! Что за жизнь. А еще этот Джим Коннелли сегодня вечером.



Когда он пришел домой, Маргарет была уже одета для выхода. Она сначала посмотрела на кухонные часы, а потом одним взглядом отправила его прямо в душ. Потом она, должно быть, немного смягчилась, потому что, выйдя из ванной, он приметил возле раковины стакан виски. Он понес стакан в спальню, где его ждала разложенная на кровати одежда.

Одеваясь, он слышал, как Маргарет отдает последние указания кому-то из детей, тому, кто оставался вечером дома. В ответ раздался протяжный звук, напоминающий стон. По-видимому, ее речь пришлась слушателю не по вкусу. Она вошла в тот момент, когда он заканчивал повязывать галстук.

— Готов?

Он кивнул.

— Я тоже. Джим и Хелен приедут за нами с минуты на минуту.

Он недоуменно поднял брови, но она пока была не в настроении шутить.

— Скажи спасибо, что тебе не придется вести машину, — ответила она. — По крайней мере, сможешь хоть раз выпить и расслабиться.

Когда они шли по садовой дорожке к калитке, подъехала машина. Билл не удивился, увидав за рулем Хелен. Джим Коннелли был не из тех мужчин, что готовы отказаться от выпивки, ради того чтобы вывести жену в свет.

Хелен улыбалась, но вид у нее был слегка озабоченный.

— Мы боялись, как бы вы не передумали в последнюю минуту.

— Все от него зависит. — Маргарет сжала руку мужа, и ему внезапно захотелось поехать в ресторан без Коннелли. Они с женой так давно не сиживали вдвоем за ужином, спокойно беседуя. Он влез на заднее сиденье рядом с ней, взял ее за руку, и она улыбнулась ему. Ладно уж, ради нее он постарается.

— Ну, Билл? Как продвигается расследование убийства? — Коннелли обернулся и посмотрел на него.

Парень уже набрался, решил Билл. Пылающее лицо, подозрительно громкий голос. Маргарет говорила, что Коннелли в последнее время пытается завязать. Хелен беспокоило, что ее муж так много работает и пьет. А он и не догадывается, как ему повезло, думал Билл. В университете она могла бы выбрать себе мужа и поприличней.

Хелен улыбнулась ему в зеркало, и ему стало стыдно. В конце концов, разве Маргарет не рассказывала, что Хелен и Джим счастливы вместе? Маргарет и Хелен дружили со студенческих дней. Потом они несколько лет вместе работали в одной начальной школе, пока Маргарет не уволилась, чтобы завести детей. У Хелен детей не было. Может быть, в этом-то и заключалась проблема. Если вдуматься, Коннелли относился к каждой своей статье в газете словно к ребенку. Своему собственному. Человек просто не умел идти на компромисс. Как и он сам.

— Это ты мне должен рассказать, как оно продвигается, — засмеялся Билл, словно ему и в самом деле было очень весело. — Всем известно, что «Ньюс» всегда сообщают больше, чем знаем мы.

— Верно, — усмехнулся Коннелли. — Кстати, о том парне, владельце квартиры, где нашли мальчика. Пару лет назад мы нарыли о нем кое-что. Доказательств у нас не было, так что материал хода не получил.

— Вот как? — Билл старался не выдавать заинтересованности голосом. Чего у Коннелли не отнять, так это умения добывать информацию. На информацию у него был нюх, как у хорька, и ему принадлежала заслуга изобличения нескольких криминальных дельцов. Билл знал его еще по университету, когда Коннелли наводнял страницы университетской газеты статьями о вымогателях-домовладельцах и аферах со студенческими стипендиями. Его чутье проявлялось уже тогда. Его оригинальные методы работы у многих вызывали раздражение, однако нельзя было отрицать, что пользу он приносит.

— Я перешлю тебе эти сведения, если хочешь, — предложил Коннелли, — без указания на источник, разумеется.

— Конечно.

Билл не собирался глотать наживку. С улыбкой он обернулся к Маргарет. Если вечер не задастся, то не по его вине.

А Коннелли все не унимался.

— Сейчас я работаю над одной статьей, которая может тебя заинтересовать.

— Да ну? — Билл был почти уверен, что подлец уже мысленно облизывается.

— Про масонов и полицию.

Билл с трудом сдерживал раздражение. Это было последнее, о чем ему хотелось слышать, пусть даже его начальник был масоном.

— Что толку обсуждать со мной эту тему, Джим? Масоны не принимают к себе католиков, хоть плохих, хоть хороших, все равно.

Маргарет толкнула его в бок.

— Хватит! — в отчаянии вскричала Хелен. — Неужели вам не о чем поговорить друг с другом, кроме как о работе?

Нет, с грустью подумал Билл, в том-то все и дело.



К тому времени, когда они приехали в итальянский ресторан, Джим Коннелли успел окончательно ему надоесть. Сегодняшний вечер был посвящен обсуждению масонов, тому, как они проникают в полицию и растлевают ее, хотел Билл того или нет.

Но зато еда была вкусной и женщины, по крайней мере, не болтали чепухи. Когда подали кофе, обстановка переменилась к худшему. Маргарет и Хелен отправились в туалет, предоставив Биллу самому защищать честь полицейского мундира.

— Теперь ты понимаешь, Билл, — на полном серьезе говорил Коннелли, а Билл тем временем размышлял, выкидывают ли слишком нервных клиентов из итальянского ресторана на Сочихолл-стрит. — Они повсюду, — заявил Коннелли и огляделся. — У них все схвачено. — Он ткнул указательным пальцем в стол, потом в Билла. — И в вашей конторе тоже.

Произнеся это, Коннелли махнул официанту, требуя еще виски. Билл уже потерял счет порциям, употребленным журналистом. Тот опережал его по меньшей мере на три. Причем двойных. Если Коннелли и собирался завязать, то уж точно не сегодня. Вообще, мужская игра в «кто больше выпьет» ему никогда не нравилась. Он покачал головой на предложение пропустить еще по стаканчику, однако Джим Коннелли уже лишился способности воспринимать чужую речь.

Вместе со стаканами принесли и бутылку.

— Ты это пробовал? — Джим повернул бутылку наклейкой к Биллу. — Томатин. «Биг Ти». Двенадцать лет выдержки. Редкая вещь. Я достал несколько бутылок у знакомого. Возможно, ты его тоже знаешь. Судья Маккей.

Билл покачал головой, отрицая свое знакомство как с маркой виски, так и с судьей. Судья Маккей, очевидно, был либо масоном, либо помощником Джима в его антимасонских расследованиях.

— Я думаю, он надеялся, что я не буду болтать о его масонских связях, — сказал Коннелли, барабаня себя по носу.

Ответ был исчерпывающий.

— Готовы? — Хелен возникла за спиной мужа. — Уже поздно.

— Да ну? — Билл поднялся.

— Мы угощаем. Правда, Хелен? — пробормотал Коннелли заплетающимся языком.

Билл перехватил взгляд Хелен. К кассе они пошли вместе.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— Ты сам знаешь. За то, что терпел его. Он становится невыносим, когда увлекается какой-нибудь историей. Он называет это «журналистским расследованием».

— Прямо как я. Можешь спросить у Маргарет.

Она улыбнулась.

— А с этим убийством, — вы уже установили, кто этот паренек?

— Собственно говоря, да. Его мать уже знает, да и «Ньюс» тоже, я полагаю.

— Ну уж теперь Джим бросится по следу!

Билл сочувственно улыбнулся, думая, как часто Маргарет говорит про него то же самое.

Обратно ехали молча. Хелен внимательно следила за дорогой. Маргарет сидела прислонившись к Биллу и закрыв глаза. Коннелли был погружен в свои мысли. Когда они подъехали к дому, Билл поблагодарил Хелен за приятный вечер, думая, что Коннелли спит. Но тот не спал. Когда они уже шли по дорожке, он опустил стекло и закричал им вслед:

— Судья Маккей — большой друг сэра Джеймса Далримпла. А сэр Джеймс играет в гольф с твоим начальником. Как удачно все у них складывается, да?

Билл взмахнул рукой на прощанье, и машина тронулась. Самое неприятное заключалось в том, что Коннелли, вполне вероятно, был прав. Что ж, флаг ему в руки. Если ему достанет смелости копать под полицейское начальство, то он смельчак, каких мало.

8

Крисси переступила с ноги на ногу, борясь с судорогой. Туфли давно промокли, и по ногам бегали мурашки, она была зла как собака. Парень, с которым они договаривались о встрече, попросил подождать пять минут, а прошло целых пятнадцать. За это время рядом притормаживали уже три машины, а один субъект даже предложил ей двадцать фунтов за минет. Когда она отказалась, он накинул еще пять фунтов.

Есть и другая работа, подумала Крисси, где ты можешь исследовать сперму, сколько пожелаешь. И платят там получше.

Она плотнее запахнула куртку и сунула руки в карманы. Май или не май, а холод собачий. Она решила, что еще пять минут — и она отсюда уходит, и плевать, хорошо здесь платят или нет.

Но тут он появился из-за угла, кивнул ей, приглашая следовать за собой, и свернул в переулок. Зажглись фонари, глянцево-красные на фоне серого неба. Крисси, как ни старалась поравняться с ним, все равно отставала на шаг, потому что он шел очень быстро. Воротник его куртки был поднят, руки он держал в карманах. Наверное, здесь принято так ходить.

Странно было снова встретить Нейла Макгрегора. Они не виделись со школы, точнее, с того времени, как он бросил учебу. Втайне она всегда считала его развращенным типом, не говоря об этом никому, даже своей лучшей подруге Айрин. Нейл был сущим наказанием для их учительницы. Бедная мисс Смит все пыталась затащить его обратно в школу, но безуспешно. Потом он исчез, ушел из дома.

— Сюда, — сказал Нейл.

Незапертая дверь в подъезд с грохотом захлопнулась за ними. Нижние ступеньки были загажены собаками. Он легонько подтолкнул ее, чтобы она не вляпалась, и кивком показал, что им наверх. Лампочки на лестнице не горели, и Крисси поднималась, держась за перила и постоянно задирая голову — туда, где сквозь окно в крыше пробивался слабый свет уличных фонарей. Он жил на третьем этаже. Когда он открыл дверь, она мысленно вздохнула с облегчением.

За дверью был короткий коридор, ведущий в длинную узкую комнату. Крисси ожидала увидеть в комнате беспорядок и очень удивилась, обнаружив, что это не так. У дальней стены помещалась двуспальная кровать. У другой стены стоял диван (немного продавленный), стул, телевизор и музыкальный центр. Обстановка была получше, чем в ее собственной комнате.

Когда он закрыл входную дверь на замок, у Крисси промелькнула мысль, что это было глупо с ее стороны — тащиться сюда одной. Нейл обернулся к ней со своей неизменной наглой ухмылочкой и сказал:

— Вот как интересно получается, — он снял куртку и повесил ее на крючок за дверью, — а я-то, пока ходил в школу, все мечтал переспать с Крисси Макинш.

— Потому что с остальными ты уже переспал.

Он рассмеялся. Так оно и было. Со всеми, кроме Крисси. Даже Айрин под конец сдалась. Она, как мисс Смит, думала, ей удастся исправить Нейла. Но она ошибалась. Нейл был неисправим.

— Ты все такая же ломака?

— Ага.

Они оба засмеялись, и он кивнул в сторону продавленного дивана, предлагая присесть, а сам сходил на кухню, которая была прямо за гостиной, и принес два стакана и бутылку.

— Водка устроит? — спросил он.

— С апельсиновым соком.

— Ну ты даешь!

— Только не тебе, — отрезала Крисси.

Нейл снова рассмеялся и стянул свитер. Крисси увидела ссадины у него на шее. Проследив ее взгляд, он потер рукой заживающую кожу.

— Чертов педик. — Он опустился рядом с ней на диван. Диван косо присел на одну ножку. — Смешно, да? Я ведь не был таким. — Он опрокинул рюмку с прозрачной жидкостью себе в глотку.

Подождав, пока он допьет, Крисси сказала:

— Мне нужно с тобой поговорить, насчет Патрика.

Нейл удивленно взглянул на нее:

— Это твой брат? Тот, что большой и умный?

Крисси кивнула.

Нейл налил себе еще водки.

— Сегодня удачный день, — сказал он, поднимая рюмку, — это, по крайней мере, не такая дрянь, как «Бакфаст».

Он вытащил пачку сигарет и протянул ей одну. Она покачала головой.

— Ты всегда была примерной католичкой.

— Да ты сам прислуживал в церкви, — напомнила она.

— Ага. — Нейл пустил струю дыма в потолок. — Это ведь отец Райли научил меня всему, что мне следовало знать, — у себя в каморке. — Он усмехнулся, на этот раз с горечью, и взглянул на Крисси, словно интересуясь, не шокирована ли она его словами.

Крисси никогда не допускалась в ризницу их храма, с отцом Райли или без него. Католическое воспитание девушек, в конце концов, имеет свои преимущества.

— Кто-то шантажирует Патрика, — сказала она.

— Почему?

— Он голубой.

— Идиотское слово, — сказал Нейл. — Ни один из тех, кого я знаю, не носит голубых тряпок. Ну а от меня чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты выяснил, кто это.

— Думаешь, я смогу?

Нейл пристально смотрел ей в глаза:

— Деньги у тебя есть?

Она вынула сотню, которую достала сегодня из банкомата.

— Гомосексуализм — не преступление.

Взгляд Крисси был яснее слов.

— Понимаю: если ты католичка, то это навсегда.

— Мне-то плевать. Это все его работа в школе. Если там об этом пронюхают, то он должен будет уволиться. И наш отец с братьями… они все такое ненавидят. Если отец узнает, что Патрик голубой, то он запретит ему появляться дома, и матери его больше не видать.

— Эх, счастливые семьи. Письмо принесла?

Она подала ему письмо:

— Патрик пока ничего не знает. Оно пришло по почте, и мать вскрыла конверт. Я сказала ей, что какая-то девушка написала это из ревности.

Он присвистнул:

— Твой старший брат спутался с дурными людьми, Крисси. Ему бы нормального постоянного друга.

— Перестань!

— Ладно. Если я узнаю, кто это, что ты будешь делать?

Крисси покачала головой, потому что понятия не имела, что она будет делать. Все, что ей хотелось сейчас, — это узнать имя. Этого было достаточно.

Нейл посмотрел на часы:

— Мне нужно идти.

Крисси протянула ему клочок бумаги с номером телефона лаборатории.

— Я знаю, где ты работаешь, — сказал он, засовывая бумажку в карман. — Я видел тебя из парка.

Когда Крисси вышла из подъезда, начинало моросить. Неподалеку под фонарем стояла большая машина. Ее дымчато-серая крыша уже блестела от дождя. На углу она обернулась и увидела Нейла, который открыл заднюю дверь и юркнул в машину.



Нейл Макгрегор жил на той же улице, что и Крисси, пока отец не выгнал его из дому, когда тот подрос. Его отец и сам был парень не маленький, и для двоих больших парней в одном доме места не нашлось. А миссис Макгрегор не хватало на то, чтобы уследить за обоими. Старший Макгрегор частенько прикладывался к бутылке, и уж по четвергам обязательно. Вечером в четверг половина их улицы накачивалась в пабе пивом, а другая половина в это время употребляла бренди. Некоторые, как мать Крисси, шли в церковь.

Уж если за кого на этом свете и молились, думала Крисси, так это за отца.

Ее мать называла Нейла «маленький оборвыш», но в нем было что-то такое, отчего у каждой двери ему обламывался жирный кусок.

Когда старшего брата Нейла, служившего в десантном полку, отправили в Белфаст, их мать и мать Крисси начали ставить в церкви целые вереницы свечей. Но это не уберегло его от смерти. Взрывом ему разворотило живот, и внутренности полетели в женщину, которая проходила мимо с коляской. После этого папаша Нейла стал напиваться еще чаще, а сам Нейл совсем отбился от рук миссис Макгрегор, пропадавшей в церкви.



Прижавшись лицом к оконному стеклу, Крисси смотрела, как по нему скатываются дождевые капли. Нейл почти совсем не изменился. Темные волосы, голубые глаза (ирландский святой, говорила ее мать) и улыбка, которая — живи он в другом месте — могла бы сделать из него кинозвезду.

Автобус медленно полз вверх по холму — через площадь Сент-Джордж на Мерихилл-роуд. Справа из тумана неожиданно вынырнула громада многоэтажного дома.

Крисси и Патрик были из числа немногих обитателей их улицы, кто «вышел в люди», не считая тех, кто подался в армию. Трое братьев Крисси существовали на подачки от нее, от Патрика и от государства. Иногда ей казалось, что они счастливчики. Если бы не расходы на них, она бы давно переехала в собственную квартиру, и сейчас она бы направлялась туда, а не тряслась в автобусе обратно на Мерихилл.

Если она чему-нибудь и научилась в церкви, так это терпеть и молчать. Отец Райли был хороший педагог. Даже Нейл держал язык за зубами. Старого Райли уже не было. Но он отбыл не в лучший из миров, а в приют для престарелых священнослужителей. А в тамошней ризнице небось не потрахаешься.

Когда автобус добрался до конечной остановки, Крисси дождалась, пока все выйдут. Она опасалась, что встретит кого-нибудь из знакомых, и тогда придется всю дорогу поддерживать разговор, а ей нужно еще отрепетировать речь для матери, в которой она объяснит, что письмо про Патрика — это дерьмо собачье (нет, необходимо подыскать другое выражение, ибо ей запрещено ругаться, несмотря на то, что в их доме проклятья раздаются чаще, чем молитвы из уст Папы Римского). У Патрика есть девушка, так она скажет матери. Она сама с ней встречалась, и Патрик в скором времени хочет пригласить ее домой. Ее зовут Тереза, и она, должно быть, из наших. Если все сойдет гладко, то мать, может, и не потащится сегодня в церковь жечь свечи, а посидит со стаканчиком хереса у телевизора.

Но братья, думала Крисси, это совсем другое дело.

9

Шон уехал. Остался только стук его каблуков по лестнице, грохот захлопнувшейся двери и гул удаляющегося такси. Рона стояла посреди пустой комнаты, где до сих пор витало эхо его гнева.

— Это глупо, Рона. Сначала ты не едешь, потом едешь, потом снова не едешь. Что, черт возьми, происходит?

— Я не хочу ехать, вот и все. — Она понимала, что это звучит неубедительно.

— Но ты же сказала Крисси, что уезжаешь. Ты же взяла отпуск.

— Я передумала.

— Почему?

Она молчала. Она не могла ответить.

— Если ты это из-за женщины в галерее…

Не желая говорить о той красотке, Рона перебила его:

— Я не могу бросить лабораторию. Мы пока еще не закончили с экспертизой.

— К черту экспертизу! — Он шагнул к ней.

— Нет!

— Что значит «нет», Рона?

— Не трогай меня!

Он резко остановился, и от его взгляда в груди у нее похолодело. Она не хотела так говорить. Она не хотела, чтобы он касался ее, потому что тогда бы она поехала с ним, а она не могла, и не могла объяснить почему.

Раньше она никогда не видела его в гневе. Он повернулся и пошел к двери.

— Я позвоню, когда устроюсь на месте. — Его голос звучал холодно, отчужденно.

Рона кивнула, не в силах больше спорить. Теперь ей стало горько оттого, что она теряет его. Она не хотела, чтобы он уходил вот так, не хотела, чтобы он уходил вообще. Она хотела, чтобы он остался. Хотела рассказать ему, что случилось. Рассказать, какой это кошмар. Пусть бы он образумил ее. Но это означало раскрыть свою тайну. А она не могла. Сейчас не могла. Вероятно, не сможет никогда.

Как обычно, все самое важное осталось в стороне, думала она. Только прибавилось недоразумений.

Шон не поверил ее отговоркам насчет работы. Он знал, что она лжет. Да и сотрудников теперь у них хватало. Тони вернулся из Мексики, где проводил отпуск. На самом деле это Тони подбросил ей идею объявить, что она уезжает в Париж с Шоном.

— Крисси права, — сказал он ей, — вид у тебя дерьмовый.

— Спасибо, Тони!

— Тебе нужна передышка. Поезжай в Париж заниматься любовью со своим дружком, а мне дай пока похозяйничать в лаборатории. Неделю, не меньше.

Рона согласилась и сказала Крисси, что уезжает. В четверг после работы они даже вместе сходили купить ей в поездку новое белье.

Но это была ложь.

Она обманула Шона: тот был уверен, что подруга едет. До последней минуты. Собственная жестокость пугала ее. Она пыталась найти себе оправдание в том, что если Шону можно тайком встречаться с другой женщиной, то и ей не возбраняется иметь от него секреты.

Рона зажгла камин и уселась на диван в обнимку с подушкой. Кошка прыгнула к ней и стала, мурлыча, тереться о подушку, приминая ее, а потом устроилась сверху. Рона погладила бархатистые ушки, и мурлыканье сменилось мерным урчанием, которое мало-помалу помогло Роне расслабиться. Если бы она стала рассказывать Шону обо всем этом кошмаре, то пришлось бы объяснять, с какой стати ее преследуют мысли о мертвом мальчике. Они уже давно вместе, и он знает, что к смерти она относится без истерики. Пришлось бы рассказать ему про Лайема. А про Лайема она никогда никому не рассказывала.

Она уже звонила по телефону, который ей дали в больнице. Ответила женщина. Чувствуя нежелание звонившей говорить и боясь, что она положит трубку, женщина предложила ей прийти лично для консультации. Рона записалась на прием. Но когда время подошло, она ухитрилась найти миллион причин, чтобы не ходить. Вместо того она выбрала вечер, когда Шон играл в клубе, и позвонила домой Эдварду. Она рассказала ему об убийстве и о родимом пятне и объявила, что ей необходимо знать о судьбе их сына.

Тишина на другом конце провода была такой же глубокой, как пропасть между ними. Потом Эдвард прочистил горло. Он считает, что это неразумно, однако — тут он прервал ее яростный выкрик — если она настаивает, то у него есть знакомый, который мог бы помочь. Рона должна обещать, что никому не скажет ни слова, даже своему ирландцу.

И она пообещала.

— Я позвоню, — сказал Эдвард.

— Когда?

— Не знаю. На этой неделе. И еще, Рона, ты слышишь? Если тебя не будет, я не стану оставлять сообщений на автоответчике.

— Этого не потребуется. Я буду дома.

И она сказала Крисси и Тони, что берет неделю отпуска и едет с Шоном в Париж, а Шону — что не может поехать, потому что занята на работе.

Столкнув с колен недовольную кошку, Рона потянулась за пультом. Она включила телевизор и переключала каналы, пока не наткнулась на вечерние новости. Ерзая от нетерпения, она вполуха слушала сообщения о политических событиях, но вот наконец диктор объявил, что сейчас к телезрителям обратится мать жертвы последнего преступления в Глазго. Зажатая между двумя полицейскими, лицом к залу, полному журналистов, сидела маленькая темноволосая женщина. Женщина, не имеющая ни малейшего сходства с убитым мальчиком.

Рона откинулась на спинку дивана. Камера придвинулась к женщине совсем близко, словно для того, чтобы можно было расслышать ее шепот, и теперь стали видны красные воспаленные белки ее глаз и набрякшая от слез кожа. Внезапно ощутив присутствие камеры, женщина подтянулась, глубоко вздохнула и начала:

— Моего сына убили. — Ее голос пронзил сердце Роны. — На него напал маньяк. Маньяк, который преследует мальчиков. Мой сын был умница. У него было большое будущее. Я любила его. Пожалуйста, помогите полиции найти убийцу Джеми. Если у вас есть дети, вы поймете. — Голос задрожал. — Пожалуйста, сообщайте полиции все, что может помочь, прежде чем этот маньяк снова начнет убивать…

Слов не стало слышно, и камера отъехала в сторону, как будто смущенная видом такого горя.

Теперь настала очередь полицейского, сидевшего справа.

У Билла был измученный вид, но профессионализм не изменил ему. Он говорил уверенно и убедительно, как всегда. Ровным тоном он пояснял, что убитый, Джеймс Фентон, был студентом факультета программирования в университете Глазго. Тихий, прилежный студент, замкнутый и необщительный. В распоряжение полиции попала штора, на которой лежало тело, когда его нашли. Они полагают, что убийца очень торопился уйти, иначе он захватил бы штору с собой. Возможно, кто-нибудь сможет ее опознать.

Камера качнулась влево. После тусклых красок горя от цветной шторы зарябило в глазах.



Весь следующий день Рона просматривала криминологические журналы, отмечая статьи, которые уже давно обещала себе изучить. Она только один раз вышла за свежим молоком и хлебом и тут же вернулась, боясь пропустить звонок Эдварда. Но первым позвонил Шон. По телефону его ирландский акцент был заметнее, словно расстояние подчеркивало национальность.

Несколько мгновений они оба смущенно молчали, потом он сказал, что остается еще на неделю.

— Почему? — еле слышно спросила она.

— Парень, которого я заменяю, подцепил во Флориде одну разведенную богачку. — Он пытался шутить, чтобы сгладить неловкость. — Он пока не хочет возвращаться. Поэтому, — начал он, и она расслышала в его голосе опасение, — ты могла бы приехать на вторую неделю.

— Шон…

— Сейчас я сплю на чужом диване, но я могу снять номер в гостинице. Днем я свободен. Весна в Париже и все такое. — Он ждал.

— Не знаю.

— Понятно.

— То есть это будет зависеть от работы.

Молчание.

Он продиктовал ей номер.

— Звони на мобильный или сюда.

— Это там, где ты остановился?

— Нет, в клубе.

— Хорошо.

Конец разговора был не лучше, чем начало. Когда она положила трубку, ей подумалось, что Шон ведь не привык к отказам.

После чая она налила себе бокал вина и включила видео. Кошка опять свернулась у нее на коленях. Эдвард позвонил в девять часов.

— Завтра по почте ты получишь письмо, — сказал он. — И убедишься, что погибший мальчик не имеет к тебе отношения.

— К нам, — поправила она.

Он будто не слышал.

— Надеюсь, этим все и закончится.

Не ответив, Рона положила трубку.

Совершенно естественно, что Эдвард предпочитал общаться по почте. В разговоре могла бы возникнуть необходимость упомянуть имя Лайема либо, что еще хуже, сказать про него «твой ребенок». Эдвард всячески избегал этого. Он всегда воротил нос от своего прошлого, как от дурного запаха. Оно таким и было. И теперь дурной запах преследовал его.

Рона прикончила остатки вина и налила себе еще бокал. Кошка, сердито мяукнув, спрыгнула на пол, предпочтя мягкий коврик ее жестким от напряжения коленям.

Небо прояснилось. В дом проникло вечернее солнце. Комната казалась совершенно пустой. Как моя жизнь, подумала Рона.

Странно, оглядываясь, видеть позади пустоту вместо привычной картины успеха. Учеба в университете. Докторантура. Многочисленные предложения работы. Ответственная должность, приносящие удовлетворение опыты в лаборатории. Покупка квартиры. Счет в банке. Все не важно. Я зря прожила эти годы, говорила она себе.

Снова зазвонил телефон. Рона чертыхнулась, вспомнив, что не включила автоответчик. Потом ей пришло в голову, что это может быть Эдвард. Вдруг он забыл ей что-то сказать. Что-то важное.

— Это доктор Рона Маклеод? — раздался мужской голос.

— Да.

— Наверное, это звучит глупо. — Мужчина нерешительно смолк и прокашлялся. — Мы с вами виделись вчера, когда шел дождь. Меня зовут Гейвин Маклин.

— Мы вместе ехали в такси.

— Я звоню спросить, не хотите ли вы сходить завтра вечером в кино. — И он поспешно добавил: — Я не обижусь, если вы подумаете, что я придурок, и скажете «нет».

— Нет.

— Понятно, — огорчился он.

— То есть я не думаю, что вы придурок, — рассмеялась она.

— Какое счастье. Значит, вы согласны?

— Не знаю.

— Только в кино. Честное слово.

Она задумалась. Письмо придет завтра. Ей не нужно больше сидеть дома и ждать. Ей нужно вернуться к нормальной жизни. А этот, кажется, приятный мужчина. Только в кино. Если Шону можно, то почему ей нельзя?

— Хороша Только в кино.

— Отлично. Я заеду за вами часов в восемь?

И лишь промучившись полчаса над вопросом, зачем она согласилась на свидание с незнакомым мужчиной, Рона вдруг изумилась тому, откуда Гейвину Маклину известно ее имя и номер телефона.

10

Тот вечер, когда Рона позвонила ему насчет мальчика, начался для Эдварда хорошо. Они с Фионой давали прием, и среди гостей присутствовал сэр Джеймс Далримпл. Эдвард знал, что на Фиону можно положиться. Она понимала, как важно играть по правилам.

Он встал в дверях и окинул взглядом гостиную. Июньское солнце, светившее в окна веранды, переливалось на сине-розовом китайском ковре, на обивке диванов и на полированной мебели красного дерева. Эта комната символизировала все, ради чего он работал, от шелковых штор на окнах с видом на ухоженный газон, до цветочных ваз (дорогих ваз с дорогими цветами) и бара с солидным запасом напитков.

Если бы не Фиона, ее связи, ее семья, он вряд ли сумел бы достичь таких успехов. Пусть он был хороший специалист, другие были не хуже. А вот Фиона была не у каждого.

Сквозь открытые настежь двери в столовую он наблюдал, как она, пока еще в домашнем платье, вносит завершающие штрихи в композицию и без того великолепного стола. В то время как Фиона, наклонившись, выравнивала вазу, он с восхищением отмечал ее внимание к мельчайшим деталям и любовался видом ее оголившегося бедра.

Эдвард уже поднес Фионе два виски, якобы сильно разбавленных, но на самом деле довольно крепких, в надежде, что она выберет момент между расстановкой цветов и переодеванием в маленькое черное платье, чтобы заняться с ним любовью.

Фиона оглянулась через плечо, приглашая его оценить сервировку стола. Эдвард дал ей ответ, которого она желала, и кивком головы указал на лестницу, ведущую в спальню. Фиона улыбнулась.



Эдвард встретил Фиону на одной из вечеринок, которую совместно устроили его контора и корпоративный клиент, в роскошной штаб-квартире клиента, расположенной на набережной Клайда. В тот вечер он был очень доволен собой, поскольку накануне совершил зарубежную трансакцию, сохранившую этому клиенту целое состояние, которое не пришлось выплачивать в казну Великобритании в виде налогов. И по правде говоря, он был рад вырваться из дому. Отношения с Роной окончательно испортились.

Фионе очень шел черный цвет. Эффект, вероятно, производило сочетание модной белокурости и легкого загара. В тот вечер на ней было узкое платье, подчеркивающее ягодицы.

Он и Рона давно не занимались сексом. Эдвард вдруг почувствовал себя подростком с первой в жизни эрекцией.

В разгар вечеринки Фиона повела его в свой кабинет, двумя этажами выше.

Эдвард прижал ее к массивному столу из красного дерева и стянул бретельки платья, обнажая упругую грудь.

Фиона, отняв у него свои губы, скользнула вниз и уткнулась лицом ему в ширинку. Эдварда охватило бешеное желание взорваться здесь и сейчас.

Но Фиона все рассчитала точно.

Она повернулась к нему спиной, наклонилась, и тогда Эдвард удовлетворил свое желание. Он раскрыл ее маленькие тугие ягодицы и скользнул внутрь. И если общество внизу не слышало его страстных стонов, то лишь благодаря музыке, которая играла слишком громко.

И даже сейчас, спустя годы, Фиона вызывала у него прежние чувства. У него были другие женщины, так же как и у нее — он знал — были другие мужчины, но они оставались вместе. Они оба знали, что вместе они сильнее, чем врозь.



Гул оживленных голосов свидетельствовал о том, что Фиона удачно рассадила гостей за столом. Их было восемь человек, и все так или иначе имели отношение к выборам. Фиона, сидевшая напротив Эдварда, увлеченно беседовала с судьей Камероном Маккеем. Она уже предупреждала Эдварда, что шестидесятипятилетний судья с трудом находит собственные колени и часто его рука попадает на колено сидящей рядом женщины, каковой в этот раз оказалась сама Фиона.

Эдвард нарочно уронил салфетку, чтобы посмотреть, насколько энергично действует судья. То, что он увидел, заставило его восхититься выдержкой жены.

Еще за столом сидели два деловых партнера (сторонники партии) и несколько активистов, среди которых была и красотка Сара Андерсон. Сара, по мнению Эдварда, была лесбиянка, поскольку ни разу не обмолвилась о том, что он ей нравится. И все же, думал он, оценивающе разглядывая ее через стол, даже лесбиянки имеют грудь, и притом недурную.

По левую руку от Сары сидел Иен Урхарт, руководитель избирательной кампании Эдварда. Иен не интересовался Сарой. Его наклонности были совсем иного рода. Сегодня Фиона определила ему место рядом с сэром Джеймсом Далримплом.

В конце концов, думал Эдвард, Фиона, похоже, права насчет сэра Джеймса.

Когда зазвонил телефон, гости как раз перемещались в оранжерею, чтобы выпить по стаканчику. Фиона кивнула Эдварду и вышла, заметно досадуя, что Эми все еще нет. К ее возвращению Эдвард уже рассадил гостей с напитками в оранжерее. Он успел как раз вовремя, потому что иначе они увидели бы лицо Фионы.

— Это женщина, — холодно произнесла она. — Хочет с тобой поговорить.

Эдвард изобразил одну из своих улыбок, означавшую «избирательница, наверное, какая-нибудь», но Фиону не так-то просто было убедить.

— Ты пока не член парламента, — напомнила она ему и прошла в оранжерею.

Едва услышав голос Роны, Эдвард понял, что она плакала. Как странно, что после стольких лет что-то внутри у него от этого заныло. Она путано принялась объяснять про родимое пятно и про убитого подростка.

Когда она сделала паузу, чтобы перевести дыхание, Эдвард неожиданно для себя пообещал ей узнать все, что она хочет. Все, что угодно, лишь бы она замолчала, лишь бы мысли о ней не отражались на лице. Он попрощался и поднял бокал с виски, который оставил несколько минут назад, когда жизнь еще была прекрасна. У него дрожали руки. Глоток крепкого виски не помог растворить страх, овладевший им. Эдвард сделал над собой усилие, пытаясь собраться с мыслями, представить события в перспективе. Рона всегда была истеричкой, особенно после рождения ребенка. Фиона совсем другая. Она рожала детей походя. Через несколько дней она уже играла в теннис. Но не Рона. Месяцы холода и отторжения. Это было ужасно. От воспоминаний он даже поежился. Слава богу, все позади. А вот теперь эта сцена в галерее. И ведь все, что от него требовалось, — послать простой запрос. Нельзя было встречаться с ней. Он допустил большую ошибку. И в какое время!

Осушив бокал, Эдвард вернулся в столовую и налил себе из графина еще виски. Затем он глубоко вздохнул и пошел к гостям.

Он с безмятежным выражением лица кивнул жене и уселся рядом с Сарой Андерсон, которая впервые в жизни приветливо ему улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, про себя отмечая, что необходимо определить приоритеты: ничто (ни дети, ни убитые мальчики, ни даже флирт) не должно помешать сегодняшнему разговору с сэром Джеймсом Далримплом.

11