Игорь ЕФРЕМОВ

Кто убил президента Кеннеди?

Посвящается критикам Отчета Комиссии Уоррена: Роберту Блэйки, Эдуарду Эпштейну, Бернарду Фенстервалду, Мэри Феррелл, Генри Хёрту, Пену Джонсу, Сефу Кантору, Майклу Курцу, Марку Лэйну, Сильвии Мейер, Питеру Нойесу, Дэвиду Скейму, Питеру Дэйлу Скотту, Гари Шоу, Джошуа Томпсону, Сирилу Вехту, Гарольду Вайсбергу. То the critics of the Warren Commission Report: Robert Blakey, Edward Epstein, Bernard Fensterwald, Mary Ferrell, Henry Hurt, Penn Jones, Seth Kantor, Michael Kurtz, Mark Lane, Sylvia Meagher, Peter Noyes, David Scheim, Peter Dale Scott, Gary Shaw, Josiah Thompson, Cyril Wecht, Harold Weisberg.


АВТОР ВЫРАЖАЕТ БЛАГОДАРНОСТЬ

всем, кто помогал ему в работе над этой книгой. Моя жена, Марина, мои дочери, Лена и Наташа, не только вкладывали свой труд на всех этапах подготовки и сдачи рукописи в печать — держали корректуру, сверяли даты и имена, готовили индекс, переводили нужные отрывки и пр., — но также терпеливо выносили в течение трех лет мои рассказы об открывавшихся мне аспектах тройного убийства в Далласе и лишь изредка и очень деликатно просили перевести разговор на что-нибудь менее мрачное.

Бесценна была помощь критиков Отчета комиссии Уоррена. Сильвия Мейер (Sylvia Meagher) и Мэри Феррелл (Mary Ferrell) бескорыстно делились со мной своими знаниями, и я не думаю, чтобы кто-нибудь на свете знал о далласской трагедии больше них. Многие детали я смог уточнить, беседуя и переписываясь с Бернардом Фенстервалдом, Генри Хёртом, Пеном Джонсом, Дэвидом Скеймом, Гари Шоу (Bernard Fensterwald, Henry Hurt, Penn Jones, David Scheim, Gary Shaw).

Некоторые американцы, узнав о моем начинании, предоставляли мне книги, фото- и киноматериалы, рукописи, помогали с переводами, сводили с нужными людьми. Среди них: Seymour Becker, Richard Kait, Alice Nichols, William Odom, Daniel Orlovsky, Arthur Orrmont, Johann Rush, Ken Shatz, Alan Shaw, Lynn Visson, Craig Wright.

Своими воспоминаниями об Освальде в России и в Далласе поделились Илья Мамонтов, А. Плакс и некоторые бывшие минчане, которые пожелали остаться неизвестными.

Рукопись (полностью или в отрывках) читали Петр Вайль, Александр Гельман, Александр Генис, Сергей Довлатов, Марк Подгурский, Марк Поповский, Наташа Рохкинд, Виктор Штерн. Всем им я весьма признателен за проявленное внимание, за замечания и советы.

Книги, необходимые для работы, я брал в следующих библиотеках: Hatcher Library — at the University of Michigan, New York Public Library, Columbia University Library, Assassination Archives and Research Center (founded by Bernard Fensterwald, Jr., in Washington D. C.), private collection of Sylvia Meagher. Нечего и говорить, что без доступа к этим книжным собраниям работа над книгой не могла бы быть доведена до конца.

Часть первая.

КАК БЫЛ УБИТ ОСВАЛЬД

1. УТРО 24 НОЯБРЯ, 1963. ДАЛЛАС, ТЕХАС

Шеф далласской полиции Джесси Карри приехал в этот день на службу в 8.30, и первое, что он увидел в подвальном гараже полицейского управления, была огромная телекамера. Она перегораживала проход к конторе внутренней тюрьмы, толстые кабели тянулись к ней с улицы вдоль выезда на Коммерс-стрит. Карри подозвал лейтенанта Виггинса и велел ему убрать камеру подальше

— И не давайте журналистам толпиться у самой конторы. Пусть стоят вон за теми перилами вдоль северного въезда.

Он отдал еще несколько распоряжений своим помощникам, и поднялся на третий этаж. Там тоже были установлены телекамеры, прожектора. Хотя он сам объявил журналистам накануне, что перевозка Освальда состоится не раньше десяти утра, они уже толпились здесь в коридоре, осаждали полицейских вопросами, пытались заглянуть в приоткрывавшиеся двери кабинетов. Пока их было человек тридцать, но сколько набьется через час? Если опять соберется такая же толпа, как вечером 22-го… Капитан Фриц вынужден был тогда вызывать патруль полицейских каждый раз, когда ему нужно было пробиться из своего кабинета к кабинету начальника.

— Банда, настоящая банда, — бормотал он, вырываясь от наседающих на него газетчиков, продираясь сквозь лес протянутых со всех сторон микрофонов.

Журналисты стали настоящим проклятьем для полицейских в эти дни. Но что было делать? Накануне Карри обсуждал с подчиненными план перевозки арестованного, и кто-то предложил перебросить его ночью, втихую, оставив прессу с носом. Однако никто не поддержал эту идею. И так далласскую полицию обвиняли в том, что она не сумела уберечь президента. Не доставало еще озлобить журналистов в такой момент. Они, пожалуй, начнут вопить, что задержанного пытают, стремясь добиться нужных показаний, что его прячут от прессы, чтобы он не выдал свои связи с полицией, и прочий вздор.

Да и не сам ли Карри издал еще в начале года приказ, обязывающий каждого полицейского всячески помогать журналистам?

Полицейское управление занимается общественными проблемами. Общество имеет право знать, что происходит в управлении. Данный приказ запрещает полицейским вмешиваться в работу журналистов и препятствовать им. Такие действия со стороны полицейского рассматриваются прессой как ущемление ее прав, и руководство Полицейского управления разделяет этот взгляд.

Басинский Павел

Вошедшие помощники донесли, что ночью было два телефонных звонка (один — в контору шерифа, другой — в ФБР) с угрозами в адрес Освальда. Неизвестные предупреждали, что около ста человек («ни правые, ни левые») полны решимости напасть на полицейский эскорт и покончить с убийцей президента. В связи с этим решили перевозить задержанного в бронированном автомобиле. Своего броневика у полиции не было — позвонили в гараж, который обслуживал инкассаторов, и сели обсуждать наиболее безопасный маршрут от полицейского управления до тюрьмы графства. Хотя расстояние было всего около мили, в таком важном деле следовало предусмотреть все детали.

В споре души и разума (Воспоминания и публицистика М Горького)

Тем временем внизу началась подготовка гаража. Всем посторонним, включая журналистов и механиков, приказано было удалиться. Полицейские под командой капитана Талберта, лейтенанта Пирса и сержанта Дина обыскивали стоявшие в гараже машины, запирали лишние двери, заглядывали в шахты лифтов. Проверяли кладовые, вентиляционные трубы, лестничные пролеты. У всех незапертых дверей и у обоих выездов (южного, на Коммерс-стрит, и северного, на Мэйн-стрит) были выставлены посты с приказом никого не впускать, кроме полицейских и журналистов, предъявляющих удостоверения. Ничего подозрительного не обнаружили, если не считать мелкокалиберного ружья, забытого на заднем сиденье одной из полицейских машин.

Павел Басинский

В 9.45 капитан Талберт послал в распоряжение сержанта Дина еще около дюжины полицейских, которые должны были занять посты на перекрестках по пути следования бронированного Грузовика. Предупредив их, что они ни под каким видом не должны проговориться о намеченном маршруте, сержант указал каждому его место. Полицейские разошлись по машинам и один за другим стали покидать гараж через южный выезд.

В споре души и разума

Допрос Освальда продолжался и утром в день намеченной перевозки. К десяти часам он еще не был закончен. Толпа журналистов нетерпеливо гудела. Чтобы чем-то занять их, шеф Карри сообщил, что задержанного будут перевозить в бронированном автомобиле и что им будет позволено делать снимки в гараже. Толпа ринулась к лифтам и лестницам. Лишь небольшая часть осталась на третьем этаже — подкарауливать свою добычу на коротком участке от кабинета капитана Фрица до дверей тюремного лифта.

Воспоминания и публицистика М.Горького

Около одиннадцати шеф Карри позвонил шерифу Деккеру в тюрьму графства и сказал, что у них все готово.

Воспоминания Горького, бесспорно, относятся к одним из лучших страниц его творчества. Именно в мемуарном жанре он создал ряд несомненных шедевров русской прозы XX века Воспоминания о Толстом в свое время перевернули представления многих об этой личности Перед всем миром (очерк быстро перевели на европейские языки) предстал не просто гениальный писатель и загадочный проповедник, создатель особого направления в христианстве, но, выражаясь образно, человек-произведение, каждый жест, каждая случайно брошенная фраза которого сами по себе являлись фактом высочайшего искусства Из коротких встреч и разговоров с Толстым Горький вылепил удивительный художественный образ, своего рода \"другого Толстого\". Некоторые близко знавшие Толстого люди оспаривали достоверность горьковского свидетельства о яснополянском старце. Но вопреки, быть может, буквальной правде жизни, \"другой Толстой\" оказался живее и интереснее общественной иконы \"великого Льва\", которая, между прочим, тяготила и самого Толстого, став одной из причин его \"ухода\". Он бежал из Ясной Поляны не только от семьи, но и от самого себя, каким он утвердился в общественном взгляде. Горький был одним из немногих, кто смог не просто рационально объяснить этот трагический поступок великого человека, но показать изнутри иррациональный узел душевных страстей и противоречий, терзавших Толстого и неимевших выхода вовне, ибо он, если можно так выразиться, перерос границы просто человека и стал самодостаточным миром, вещью в себе.

— Ну, хорошо. Везите его.

По-другому построен мемуарный портрет Леонида Андреева Это настоящий мини-роман с завязкой, высшей точкой развития действия и развязкой К моменту, когда писались воспоминания, Леонида Андреева уже не было в живых, он умер в финской эмиграции в 1919 году, проклиная большевиков и резко отрицательно высказываясь о Горьком, которого он не без оснований обвинял в сотрудничестве с этими \"немецкими шпионами\". Между бывшими друзьями и соратниками, а затем примерно с 1908 года врагами и литературными противниками,

— Я думал, что ваши люди приедут за ним.

— Как скажете. Можем и мы приехать. Не вижу разницы.

Горьким и Андреевым, накопилось столько неразрешенных обид, что, казалось, написать очерк по горячим следам и не скатиться в предвзятость было немыслимо. Каким-то образом это удалось Горькому. Может быть, потому, что он сумел как бы подняться над историей, сделав и самого себя героем собственных воспоминаний. Откровенность, с которой он рассказывает о подробностях их близких отношений (например, сцена с проститутками), порой шокирует, но именно она не позволяет усомниться в достоверности свидетельства. В отличие от Толстого, героя этого очерка Горький знал безусловно лучше всех и даже, если угодно, слишком глубоко понимал. Он знал, например, что некоторые мотивы в произведениях Леонида Андреева навеяны их дружбой-враждой, что некоторые его персонажи являются отражением их двоих. Это знание накладывало на мемуариста особую ответственность, с которой он блестяще справился.

— Хорошо. Тогда мы доставим его вам. Ждите.

В качестве еще одного примера виртуозного мастерства Горькогомемуарисга стоит оценить его очерк о Сергее Есенине. Известно, что Горький не любил крестьянство. Отчасти это связано с неприятным эпизодом его ранней биографии, когда в селе Кандыбино он попытался защитить женщину, подвергавшуюся унизительному публичному истязанию за измену мужу, и был зверски избит мужиками. Как ни странно, в той ситуации были правы и неправы обе стороны. Молодой Горький поступил как романтик-идеалист, который не может позволить себе пройти мимо издевательства над слабым существом и не встать на его защиту. Но и деревенскими мужиками руководила отнюдь не врожденная жестокость. По законам \"мира\", измена жены мужу была очень серьезным преступлением, а вмешательство в \"мир\" со стороны было и вовсе недопустимо. В очерке большого знатока русской крестьянской жизни Глеба Успенского \"Не суйся\" сказано о том, что городской интеллигент порой \"суется\" в деревенский \"мир\" со своим уставом и искренне недоумевает, почему его вроде бы справедливые действия ведут к непредсказуемым результатам. Горький оказался как раз подобным прохожим- интеллигентом.

Бронированный фургон прибыл к южному выезду в 11.07. Водитель осторожно подавал его задом. Потолок оказался слишком низким. Еще немного, и кузов начал задевать за бетон. Фургон остановился, заблокировав проезд. Инспектор Бачэлор вместе с сержантом Дином залезли внутрь, осмотрели все отделения. Журналисты тянулись делать снимки. Полицейские с трудом удерживали их на отведенных местах — за перилами вдоль въездов. Телевизионные камеры у тюремной конторы в глубине гаража и на улице вертелись без дела, снимали собравшуюся толпу. Еще одну камеру поспешно спустили с третьего этажа в лифте, прокатили через двойные двери внутрь гаража. Установленная на высокой треноге, чтобы можно было снимать поверх голов, она угрожающе покачивалась при движении. Полицейский Лоури вышел из ряда, помог операторам удержать шаткую конструкцию.

Однако именно Горький первым глубоко написал о трагедии поэта Сергея Есенина - трагедии деревенского человека, отравленного городской культурой и не сумевшего выработать в себе противоядие от нее. Горький не был близко знаком с Есениным, как, скажем, Николай Клюев. Он не принадлежал к деревенской культуре и даже был враждебен ей. Тем поразительней, что взгляды на смерть Есенина Горького и Клюева (\"Плач по Сергею Есенину\") во многом совпадали. Это говорит о том, что Горький-мемуарист обладал драгоценным талантом - он мог отстраняться от себя самого и описывать ситуацию изнутри, вскрывая ее внутренний смысл, а не навязывая свой. Даже в классических образцах мемуаристики это встречается, к сожалению, редко.

Наверху, в кабинете капитана Фрица, допрос обвиняемого подходил к концу. Конечно, и агенты ФБР, и секретная служба, и сам капитан Фриц имели еще сотни вопросов к Освальду. Но их можно было отложить до следующего раза. С перевозкой и так затянули.

Отдельно надо рассказать о \"Заметках из дневника\", которые печатаются целиком впервые после Полного собрания художественных сочинений Горького и могут показаться читателям неожиданными.

Шеф Карри заглянул в кабинет и объявил, что грузовик прибыл и все необходимые меры предосторожности приняты.

Горький не оставил после себя полноценных, а тем более многотомных дневников, как, например, А.А.Блок, Л.Н.Толстой, М.М.Пришвин, К.И.Чуковский и другие, смотревшие на дневники как на важную составляющую своего творчества. И хотя часть горьковского наследия все еще хранится в архивах, в том числе в зарубежных, хотя все еще неясной остается \"история с чемоданом\", в котором он оставил за границей на попечение М.И.Будберг какие-то бумаги перед возвращением в СССР в конце двадцатых годов (таким образом, нас могут ожидать новые находки и открытия), - сегодня можно точно сказать, что Горький не является классиком дневникового жанра. Объяснения этому просты. Горький был человеком прямого, активного действия. Он стремился не просто наблюдать за течением событий, но сам направлять их, быть не просто летописцем своей эпохи, но главным ее участником.

— Какой грузовик? Бронированный автомобиль? Я впервые слышу об этом.

Любопытно в эт.ом плане сравнить цикл статей Горького \"Несвоевременные мысли\" и дневник Ивана Бунина, известный под названием \"Окаянные дни\". Обе книги писались в одно и то же время и посвящены событиям революции и Гражданской войны. Оба автора, хотя и с разной степенью категоричности, отрицательно оценивали большевистский переворот. И тем не менее, произведения получились разные. Здесь выбор жанра определялся не художественными соображениями, но общественными темпераментами авторов и той позицией, которую они заняли по отношению к событиям в стране. Бунин ощущал себя изгоем, частью гонимой и оплеванной России. Дневниковый жанр был той нишей, в которой он, без боязни быть окончательно уничтоженным, мог описывать и анализировать события (впрочем, боязнь была и тут, текст дневников он прятал в саду перед домом, опасаясь обысков). Горький, напротив, всеми силами добивался публичности и писал свои статьи, рассчитывая, в частности, именно на то, что их будут читать большевики. Соответственно определился и характер произведений: страстный, бескомпромиссный тон Бунина и не менее страстный, но все-таки политически выверенный пафос Горького. Один не надеялся ни на что и оставил глубоко лично пережитую хронику революции, другой надеялся изменить ход событий и оставил заведомо обреченный педагогический опыт вразумления власти, которая не желала слушать учителя.

Капитан Фриц был встревожен не на шутку. Он начал объяснять начальнику, чем ему не нравилась идея. Во-первых, грузовики эти очень неповоротливы и тихоходны. В случае нападения злоумышленников он легко может застрять на перекрестке. Во-вторых, за рулем сидит не свой полицейский, а непроверенный водитель. Можно ли ему доверять? Да и виден такой грузовик издалека, он слишком бросается в глаза.

До сих пор неясно, были ли \"Заметки из дневника\" в изначальном виде дневником в строгом смысле или же перед нами своеобразный художественный прием. Известно только, что Горький сперва рассматривал эти заметки как подготовку к написанию крупного литературного произведения, которым, в конце концов, стала \"Жизнь Клима Самгина\". Но в результате \"заметки\" вылились в самостоятельное произведение, почти не пересекающееся с \"Самгиным\". Это можно сравнить с работой художника А.Иванова над картиной \"Явление Христа народу\". Сегодня многочисленные эскизы к этой гигантской картине составляют в Третьяковке отдельную экспозицию, которая некоторыми любителями ценится куда выше самого подавляюще-грандиозного полотна.

Шеф полиции вынужден был согласиться с доводами капитана. Посовещавшись еще немного, они решили везти арестованного в обычной патрульной машине, а фургон использовать для отвода глаз. Машина с Освальдом пойдет последней, отстанет от кавалькады и направиться к тюрьме кратчайшей дорогой. Пусть заговорщики (если таковые имеются и ждут в засаде) атакуют пустой бронефургон!

К замыслу, возникшему случайно, Горький отнесся весьма серьезно. Первоначальное название \"Заметок из дневника\" - \"Книга о русских людях, какими они были\". Книга делалась в эмиграции в начале двадцатых годов, когда Горький покинул Россию (фактически был выдворен Лениным), отчаявшись повлиять на ход событий в стране. Таким образом, перед нами не просто \"заметки\", но опыт описания некоей уходящей цивилизации, которую Горький определял ёмким словом \"Русь\" (отсюда название горьковского цикла рассказов \"По Руси\"). \"Русь\" в его представлении не совпадала с понятием России как петровской империи. Как бы ни сердился Горький на политику Ленина в ее конкретных проявлениях (аресты интеллигенции, разжигание Гражданской войны и т.п.), в целом он считал его продолжателем Петра Великого, о чем прямо сказано в первой редакции очерка о Ленине, которая публикуется в нашей книге. В новой редакции параллель с императором была стерта - возможно, потому, что на роль императора России в тридцатые годы претендовал совсем другой человек - Иосиф Сталин, и Горький, конечно, не мог с ним не считаться.

Лейтенанту Пирсу было приказано возглавить колонну машин. Лейтенант быстро спустился вниз, протиснулся через толпу журналистов, позвал еще двух патрульных, направился к машине. Бронированный фургон все еще блокировал южный выезд. Полицейские решили выехать через северный (который обычно использовался только для въезда), обогнуть квартал и занять место впереди фургона.

Отношение Горького к \"Руси\", как и к \"России\", было двояким. Если \"Россию\" он ценил разумом, душою не принимая бесчеловечного метода \"вздыбливания\" мужицкой страны с целью насильно загнать ее в Европу (в этом смысле Ленин, по мнению Горького, не многим отличался от Петра I), то \"Русь\" он любил именно душою, разумом ее отвергая. Здесь не место обсуждать позицию Горького в классическом споре западников и славянофилов. Он был западником по убеждению и славянофилом по художественному инстинкту. Не зная этого, не понять центральную идею \"Заметок из дневника\".

Часть журналистов в нетерпеливом ожидании придвинулась к дверям конторы, перегородив проезд. Патрульному пришлось вылезти из машины и уговаривать их дать дорогу. Полицейский Вон, охранявший въезд наверху, посторонился, посмотрел налево вдоль Мэйн-стрит и, убедившись, что улица свободна от транспорта, махнул рукой. Машина с лейтенантом Пирсом и двумя патрульными выехала на проезжую часть и повернула налево. Часы показывали 11.20.

Тем временем в кабинете капитана Фрица Освальд натягивал принесенный ему свитер. Последний раз заглянул шеф Карри и спросил, готовы ли они к перевозке.

\"Совершенно чуждый национализма, патриотизма и прочих болезней духовного зрения, все-таки я вижу русский народ исключительно, фантастически талантливым, своеобразным. Даже дураки в России глупы оригинально, на свой лад, а лентяи - положительно гениальны. Я уверен, что по затейливости, по неожиданности изворотов, так сказать - по фигурности мысли и чувства, русский народ - самый благодатный материал для художника\", - писал он в послесловии к \"Заметкам\". Другими словами, явление \"Руси\" он рассматривал как своего рода историческую болезнь, как патологическую ненормальность, как исключение из общего европейского правила. Но именно поэтому она и волновала его художественный инстинкт. В этом чувствовался своеобразный эстетизм Горького, а также парадоксальная близость к взглядам самого радикального русского почвенника Константина Леонтьева, которого, кстати, он внимательно читал. Но, в отличие от Леонтьева, культурным идеалом Горького стал европейский Запад.

— Если внизу все в порядке, мы готовы, — сказал Фриц.

Спор души и разума отразился не только в воспоминаниях, но и в публицистике Горького. Статьи 1905 - 1916 годов, посвященные первой российской революции, культурологическое эссе \"Разрушение личности\" (1908), цикл \"Несвоевременные мысли\" (1917 - 1918) и даже одно из самых несправедливых горьковских произведений - книга \"О русском крестьянстве\" (1922), в которой подавляющей части населения России фактически было отказано в праве на самостоятельное бытие, - занимают в истории русской мысли, по крайней мере, совершенно оригинальное, неповторимое место. Часто горьковские суждения (скажем, его резкая критика \"вредной\" идеологии Достоевского или тотальное неприятие русского крестьянства, жизнь которого он считал бессмысленной и враждебной культуре) вызывают оторопь, но - их не позабудешь, не вычеркнешь из интеллектуальной истории России, ибо они носились в воздухе своего времени и отчасти носятся до сих пор. Горький был наиболее ярким и заметным их проводником, вносившим в них личный темперамент и недюжинный талант.

— Да, там все в порядке. Я велел убрать телекамеры из конторы. Прожектора и журналисты отодвинуты за перила, детективы стоят в две шеренги от дверей до машины. На улице тоже публике велено оставаться на другой стороне. Все же пойду проверю еще раз.

В цикле статей \"Несвоевременные мысли\" он яростно выступал против жестокости большевистской власти, вступал в бой за каждого арестованного, проклинал революционных убийц и насильников. На первый взгляд, может показаться, что Горький был противником насилия вообще. И непонятно: каким образом человек, стоявший на позициях гуманности в 1917 - 1918 годах, мог спустя десять лет оправдывать политику Сталина, еще более жестокую и бесчеловечную? Неужели и в самом деле было \"два Горьких\", как считают иные?

Но по дороге к лифту шефа полиции перехватили и позвали к телефону. Мэр Далласа звонил, чтобы узнать, как развиваются события и скоро ли арестованного перевезут в тюрьму графства. Пришлось вдаваться в подробности. Разговор затягивался. Попасть в гараж шеф так и не успел.

Но вот, внимательно читая \"Несвоевременные мысли\", находим любопытный эпизод. Выступая против отправки на русско-германский фронт десятков миллионов людей, Горький неожиданно впадает в мечтательный идеализм. \"Представьте себе на минуту, что в мире живут разумные (курсив мой. - П.Б.) люди, искренно озабоченные благоустройством жизни, уверенные в своих творческих силах, представьте, например, что нам, русским, нужно, в интересах развития нашей промышленности, прорыть Риго-Херсонский канал, чтобы соединить Балтийское море с Черным - дело, о котором мечтал еще Петр Великий. И вот, вместо того, чтобы посылать на убой миллионы людей, мы посылаем часть их на эту работу, нужную стране, всему ее народу...\"

Капитан Фриц приказал одному из детективов приковать себя к Освальду наручниками. В коридоре их встретили вспышки фотокамер. В толпе журналистов и фоторепортеров почти не было знакомых лиц. Сенсационное убийство собрало в Даллас прессу всех штатов. Мелькали и иностранцы. Как могли постовые проверить подлинность их удостоверений?

Это сказано вовсе не в конце двадцатых и не в тридцатые годы, когда Горький вместе с сотрудниками ГПУ посещал Соловецкий лагерь особого назначения (СЛОН) и коммунистические стройки вроде Беломорско-Балтийского канала им. Сталина, где работали миллионы зэков. Это сказано тогда, когда Горький считался рыцарем гуманизма, защитником прав личности.

Переступая через кабели на полу, лавируя между треножниками прожекторов, детективы с Освальдом посредине, предводительствуемые капитаном Фрицем, дошли до лифта. Спустились вниз, в контору внутренней тюрьмы. За окнами, отделяющими контору от коридора, тут же замелькали фотоаппараты и кинокамеры.

— Что там снаружи? — спросил Фриц.

Приход Горького к Сталину был почти неизбежен. Отчаявшись обуздать Ленина и не простив ему бессмысленных жертв революции и Гражданской войны, он, тем не менее, через десять лет сам убеждает себя в том, что \"железная воля\" Сталина выправит положение в стране и поставит ее на рельсы социалистического строительства. В большевистской политике он видел хаос, варварство. Сталин олицетворял собой порядок и дисциплину. Миллионы людей, насильно отправленных на строительство каналов, не смущали его разум, в отличие от миллионных жертв военной бойни.

— Все меры приняты, капитан, не беспокойтесь, — сказал один из офицеров. — Я думаю, в гараже сейчас около семидесяти полицейских. Каждый угол под охраной.

И все-таки душа Горького протестовала. До сих пор точно неизвестно, сколько людей было спасено благодаря ему в тридцатые годы. Среди них артисты, писатели, художники, научные работники. Зато точно известно, что зловещий тридцать седьмой год последовал немедленно после кончины Горького в 1936 году, когда опустилась последняя рука, способная как-то остановить Сталина. Также известно, что недвусмысленно заказанный очерк-портрет Сталина Горький не написал, страшно оскорбив этим тирана. Вот не смог. Душа не позволила.

Капитан Фриц вышел первым. Ослепляющий свет прожекторов ударил ему в глаза.

Павел Басинский

— Выводят! — крикнул кто-то. — Вот он, ведут!

Ожидавшая толпа придвинулась вплотную. Полицейская машина, подвигавшаяся задом навстречу арестованному, вынуждена была притормозить. Взвизгнули тормоза. Капитан Фриц был от нее в нескольких футах и уже протягивал руку к задней дверце. Журналисты давили на полицейский кордон, коридор сжимался все уже.

В этот момент темная фигура проскочила между полицейскими и пятившейся машиной. Миллионы людей, сидевших у телевизоров, увидели на своих экранах какого-то человека в шляпе с протянутой вперед рукой.

Раздался выстрел.

Освальд схватился за живот и стал оседать на пол.

Полицейские и детективы ринулись на стрелявшего, повалили его на пол, вырвали пистолет. Сержант Дин перемахнул через багажник машины и бросился в свалку. Лежавший на полу человек прохрипел:

— Вы же меня все знаете. Я Джек Руби.

Одна из телекамер запечатлела на видеопленке не только центральную сцену, но и настенные часы. Они показывали 11.21.