— В чем-то Ванька прав, — рискнул подать голос я. — Если тебя Степанов очень уважает, то к нам он просто очень хорошо относится, от всей души, особенно после того, как мы его выручили, сами при этом чуть не гикнувшись. И потом, если мы сядем в этом ресторане в уголке, будто ты добрый дядюшка, который племянников повез пообедать, то тебе будет легче «разводить» ситуацию…

— Слова-то какие знаешь — «разводить»! — фыркнул Миша.

— И ещё потом, — упорно продолжал я, — раз уж мы нежданно-негаданно влипли в эту историю и какие-то важные доказательства нашли, то, может, как раз наше свидетельство — наше личное свидетельство — и убедит Степанова не поднимать бучу. Ведь если к нему в офис проникали, подбросить эту дискету, и на нас так быстро напали, не успели мы обмолвиться, что владеем важными уликами — то и ежику понятно, что под Степанова копает кто-то здесь, в Городе, и какой-то там Фонтан ни при чем… Кстати, кто он такой, этот Фонтан?

— Да есть такой… — пробормотал Миша. Он опять поглядел на нас. Ладно, поехали. Вы, честное слово, и утопиться с вами за компанию уговорите, если топиться вздумаете!

— Ура!.. — закричали мы с Ванькой.

— Никаких «ура», — нахмурился Миша. — И вообще, вести себя в ресторане тише мыши. Я, может, только потому и беру вас с собой, что не хочу оставлять без присмотра. При мне целее будете, даже на бандитской «стрелке». Пока вы у меня на глазах, вы ничего не отмочите, никуда не сунетесь, не затеете очередное шальное расследование, если вам очередная «великая» мысль в голову ударит. Отправлять вас домой я боюсь и с самым надежным человеком. Ведь вы и от него сумеете удрать, гады, если очень постараетесь, а потом таких дров наломаете… Все, в путь.

И мы спустились вниз. Машина ждала — мощный джип, которого мы ещё не видели.

— Вот это тачка! — восхитился Ванька. — Откуда она у тебя?

Миша рассмеялся.

— В области добился. Ох, и крутиться пришлось! Этот «джип» раньше принадлежал одному негодяю, который получил двенадцать лет с конфискацией имущества… Залезайте, на заднее сидение!

Мы забрались в машину, Миша сел рядом с водителем — крепким сосредоточенным парнем — второй крепкий сосредоточенный парень сел на заднее сидение рядом с нами и, когда машина отъехала, мы продолжили разговор.

— И этот джип ты выбил для себя? — спросил я.

— Не для себя, а для ведомства, естественно. Конфискованное имущество поступает в доход государства, а потом им распоряжаются по разному. Могут на аукцион что-то выставить, могут что-то по государственным учреждениям распределить. Вот я и доказывал, что этот джип не надо выставлять на аукцион, а надо отдать нам. Мол, и город у нас туристский, и представительный вид нужно блюсти, такому-то заведению, как наше, которое в глазах граждан ронять нельзя, и по работе нам ещё одна могучая машинка нужна позарез… На этот джип охотников, конечно, было много, но мы победили, — Миша ласково похлопал по приборной доске джипа. — Отличный парень! Мне кажется, он сам радуется, что может хорошим людям послужить, после того, как столько лет служил какому-то поганцу! Бегает — только пофыркивает от удовольствия.

— Так кто такой Фонтан? — спросил Ванька.

— Храпатый Александр Емельянович, по кличке Фонтан, — стал объяснять Миша, — Держит под своими лапами территорию к северу, по ту сторону Волго-Балта. По-настоящему, его «владения» начинаются где-то за старой лагерной зоной, хотя и с лагерным начальством он связан, и, вообще, начинал с того, что помощь «общака» на зону шла через него, а заодно и междулагерный телеграф через него работал. Степанову с ним делить долго было нечего, но теперь Степанов развернулся и в ту сторону поглядывает. А Фонтан, он вовремя не расчухал, что надо покрепче с производством и с легальным бизнесом завязываться. Ну, держит, например, он весь бензин на своей территории, все бензоколонки. Степанов тоже держит. Но между ними есть разница. Если Степанова убрать, то все наши бензоколонки начнут плохо работать. И перебои возникнут, и разбавлять бензин начнут, и оборудование посыплется. Потому что Степанов в это дело вложился, а не только с этого дела деньгу гребет, и, если деньги Степанова, вложенные в это дело, сгинут его исчезновением, то придется заправщикам туго. На любой мелкий ремонт придется из своего кошелька наскребать. При этом, у Степанова все официально оформлено — пайщик он в бензиновом бизнесе, акции у него. И владельцы бензоколонок с ужасом думают, что будет, если акции Степанова окажутся у кого-то другого. Потому что другой — он может пощады не дать, да и в их проблемы вникать не будет. А при Степанове они забыли, что такое всякие комиссии и проверяющие. Потому что, да, Степанов с них дань берет, но при этом из этой дани централизованно платит всем службам. Санитарной, там, пожарной, технадзору, кому еще… И если кто-то слишком жадный решит дополнительно подкормиться с бензоколонки, подъедет со своими полномочиями и скажет: «Значит, так — или такие-то бабки мне на стол, или я вашу бензоколонку закрою и лицензии лишу, потому что у вас то-то и то-то не соответствует…» — ну, к примеру, пожарной безопасности, то что будет? А будет то, что владелец бензоколонки снимет трубку, позвонит Степанову и жадный фраер с треском вылетит с работы, а то ещё уголовное дело о вымогательстве и коррупции против него возбудят. И милиции хорошо — лишний плюсик в статистике разоблачения взяточников. Словом, повторяю, если Степанов исчезнет, все это очень скоро на себе почувствуют. А вот если Фонтан исчезнет — никто этого не заметит. Нет, заметят, конечно. Те же заправщики вздохнут с облегчением, что поборы меньше стали, но, по большому счету, никому не будет ни тепло, ни холодно. Потому что Степанов позаботился о том, чтобы врасти корнями и чтобы, если его будут валить, дрожь по земле прошла, а Фонтан — нет. А бензоколонки — это, я вам говорю, так, для примера привел. В других областях бизнеса то же самое. А уж о том, чтобы заводы поднимать, как делает Степанов, Фонтан никогда и не думал!

— Но ведь и то, чем Степанов занимается, это выходит чистой воды уголовщина… коррупция и разбой, — сказал я.

— Верно, — кивнул Миша. — И тут приходится… ну, так сказать, регулировать. У нас ведь в стране все перетряхнулось сверху донизу, и новая жизнь понемногу налаживается. И наладится, факт. Но когда такое мощное брожение в стране, то любой власти не под силу со всем справиться. То есть, выход есть — полстраны пересажать. Но это не выход, а тупик. Когда люди боятся, они очень быстро работать перестают, и тут только зубы на полку… Вот и выходит, что лучшая стратегия и тактика — поощрять тех, кто старается перейти в законный бизнес, делать что-то стоящее, и, первоначальный капитал урвав всеми правдами и неправдами, больше закон не нарушать, и, наоборот, давить тех, кто остается в уголовном мире и продолжает жить «по понятиям». На «понятиях» далеко не уедешь, не дальше, чем на страхе и повсеместных лагерях. И, главное, такие люди сами себя в тупик загоняют. Вот, скажем… Вы проходили уже в школе про две системы земледелия?

— Интенсивное и экстенсивное, — кивнул Ванька. — Мы совсем недавно это изучали.

— А я тем более это прошел, — сказал я.

— И чем они отличаются друг от друга? — спросил Миша.

Похоже, он был сейчас очень серьезен. Он даже повзрослел как-то.

— Ну… — я пожал плечами. — Это ж всем известно. Интенсивное земледелие — это когда люди сидят на одном месте, удобряют почву, дают годик отдохнуть то одному полю, то другому, и почва все время плодоносит. А экстенсивное — это когда племя оседало на каком-то месте, использовало землю до тех пор, пока земля совсем не истощалась и не переставала плодоносить, и тогда они бросали это место и переходили на другое, а истощенной почве требовалось много лет — десятки, иногда — чтобы восстановиться.

— Вот-вот, — закивал Миша. — Знаете, значит. Так вот, если Степанов это интенсивное земледелие, то Фонтан — экстенсивное. Он только берет, высасывает соки и, естественно, ему начинает не хватать. И тогда он начинает поглядывать вокруг, где бы там у кого можно было оттяпать кусок пожирнее.

— И видит Степанова, с его налаженным богатым хозяйством, — подхватил Ванька.

— Именно. Сам Фонтан в заводы вкладываться бы не стал — но тут можно пожаловать на готовенькое, раз заводы восстановлены, оснащены современным оборудованием и прибыль приносят. А рынок, один из лучших в области? А бывшая гостиница «Интурист» — ныне «Княжеская» — которую Степанов превратил в конфетку, и которая стала одним из основных мест остановки туристов, путешествующих маршрутами по линии Москва — Кижи — Санкт-Петербург Соловки, или на юг, маршрутами от Санкт-Петербурга до самой Астрахани? Да и десятки других точек… И не понимает он, что, если не вкладываться в эти точки, то завтра они перестанут плодоносить, и сделается все таким же разоренным, как в других местах. Скажем, если грабастать всю прибыль от «Княжеской», то не на что станет и белье стирать, и ремонтировать сантехнику, и хорошие продукты покупать для ресторана. А если в гостинице и простыни серые и влажные, и краны текут ржавой водой, и кормят в ресторане котлетами сомнительной свежести, то уже через месяц-другой туристы предпочтут останавливаться не в гостинице нашего города, а в других городах. А погорит гостиница — весь город меньше получит. Город меньше получит — безработица подскочит. Безработица подскочит — преступность повысится.

— В общем, «не было гвоздя — подкова пропала…» — сказал Ванька.

— Именно. Но таким, как Фонтан, им главное сегодня свое урвать, а завтра — хоть трава не расти.

— Это все понятно, — сказал я. — Как и понятно, что надо поддерживать Степанова и защищать его от всяких Фонтанов.

— Степанова защищать? — Миша расхохотался. — Ну, сказанул! Да Степанов сам себя защитит так, что… Нет, по большому счету, их всех сажать надо, и Степанова и Фонтана, и всяких этих других «авторитетов», как их ни называй, хоть бандитами, хоть банкирами. Но, пока надо выбирать из двух зол, надо Степанова пестовать, будто он розочка тепличная.

Представить Степанова в виде тепличной розы было настолько нелепо, что мы тоже рассмеялись.

— Но, все-таки, арестовали ведь Степанова, — сказал Ванька. — Хоть и отпустили, но, все равно, он под следствием, и ещё сесть может.

— Ну да, — Миша повернулся к нам вполоборота, — у ребят ещё та головная боль вышла! Они понимали, что это подстава, и что могут они вдряпаться в долгую грязную историю, но не имели права не отреагировать. Даже мне звонили, советовались. Я им и сказал, что действуйте, мол, как положено. Просто, говорю, представьте, что все это вы затеваете только ради удовольствия наручники на Степанова надеть. Да и денька два в кутузке ему не помешают, а то больно спесивым стал, хоть и законопослушным. И, кстати, по записи разговора Степанова с этими мужиками, Степанов не сказал ничего такого, что можно было бы ему впаять. Да, угрожал, ругался, но убить не грозил, деньги не вымогал. Похоже, он действительно свой рынок в целом защищал. Это мужики все говорили, что, мол «так вы нас убьете, если приказов не выполним?» Вроде, как сами подначивали его сказать: «Да, убью!» Ну, с кулаками на мужиков кидаться не следовало, но за это, по большому счету, не сажают. И, естественно, адвокаты сразу добились его освобождения под подписку о невыезде. Да мы и не сопротивлялись особенно. Охота нам чей-то чужой навоз потом расхлебывать!

— Выходит, опять был прав! — сказал Ванька. — Но почему Степанов так твердо решил, что за всем этим Фонтан стоит?

— Я думаю, — ответил Миша, — что по общей ситуации. Фонтан давно на Степанова с завистью поглядывал, а тут ещё у Фонтана крупные неприятности с налоговой полицией начались, да и Белесова мы свернули, который кой-какие делишки Фонтана прикрывал, — Белесов был одним из крупнейших чиновников области, недавно арестованным по обвинению в коррупции и соучастии в контрабанде цветных металлов, — и Фонтану теперь новые источники дохода позарез нужны. А главное — тут я логику Степанова пытаюсь представить — эти мужики ехали через территорию Фонтана. У Фонтана свои «проверки на дорогах», и с водил он имеет, в зависимости от стоимости груза, который они везут. Раз мужики так дешево могут торговать — значит, Фонтан с них ничего не взял, и им не надо возмещать убытки. Раз ничего не взял — значит, сам их направил. «По понятиям» так выходит. Только не Фонтана рук дело, эта подстава, точно вам говорю.

— Почему? — в один голос спросили мы с Ванькой.

— Вся эта затея с компьютерным вирусом. Фонтан в жизни до такой ловушки не допер бы, не в его это стиле. Фонтан и компьютерные тонкости и хитрости — понятия несовместимые. А я спорить готов, кто эту компьютерную бомбу замедленного действия подложил — тот и мужиков на рынок выпустил, в расчете на то, что месяц прошел, бомба сработала, и Степанов поведет себя как-то иначе, опираясь на неверные сведения. Поведет себя так, что из тюрьмы уже не выйдет. Но Степанова, как говорится, Бог спас. То, что он компьютерный парк обновил — это их не волновало. Вирусу все равно, по какому компьютеру расползаться, по старому или по новому. Но то, что вместе с компьютером Степанов подарит вам несколько дискет, и среди них будет дискета с вирусом — этого они никак не ожидали. Сейчас, наверно, волосы на себе рвут, потому что то, что должно было стать убойным выстрелом, угодило, в общем, в «молоко». Вопрос в том, как должен был повести себя Степанов, имея на руках эти неверные сведения, что такое отмочить, чтобы его укатали по всей строгости закона?

— Так надо бы тряхнуть этих мужиков, и пусть расколются, кто их нанял, — сурово сказал мой братец.

— Надо бы, — согласился Миша. — Только где их возьмешь? Они уже из Города убрались, под нормальным предлогом: мол, мести Степанова опасаются. Мы, конечно, попробуем их вызвать, но если они под тем же предлогом откажутся приезжать — тут ничего не поделаешь… Сейчас главное — чтобы Степанов больших глупостей натворить не успел. Если он сгоряча устроит на «стрелке» кусочек Чикаго, с выметанием дохлых трупов в совочек метлой, то сидеть ему до скончания веков. А нам — рога обламывать той «братве», которая его наследство делить кинется.

— Так он сильнее Фонтана? — спросил я.

— Намного сильнее! Недаром Фонтан вынужден был согласиться на встречу на территории Степанова, а не на своей. Если бы Фонтан чувствовал за собой силу, хоть приблизительно равную степановской — он бы уже давно войну развязал. Хотя пакость, конечно, он готов сделать в любой момент. Нож в спину, когда Степанов отвернется — об этом, надо думать, втихую мечтает… Ага, кажись, приехали.

Мы завернули на парковочную площадку возле «Избы», где уже стояли огненный «ягуар» Степанова и ещё несколько «крутых» машин, выбрались из джипа и прошли в ресторан — который и впрямь был построен как огромная сказочная изба, в древнерусском стиле.

Зрелище, которое мы увидели в ресторане, было ещё то.

Заняты были всего три столика. За одним, друг напротив друга, сидели Степанов и Фонтан. Степанов, как всегда в торжественных или особо серьезных случаях, был в белом костюме и с сигарой в зубах, и, как всегда, очень похож, с этой сигарой, на Крокодила из сказки Чуковского. Фонтан был в темно-зеленом пиджаке — сразу заметно, что из очень дорогой и хорошей шерсти — какой-то немыслимо крутой водолазке, фирменных джинсах и кроссовках «Найк». За вторым столиком сидели мордовороты Степанова, за третьим — мордовороты Фонтана, и обе компании мордоворотов тщательно следили за всем происходящим, готовые в любой момент схватиться за «стволы», спрятанные у них под пиджаками. Официанты порхали бесшумно, бледные и серьезные, изо всех сил стараясь и угодить, и не быть слишком навязчивыми. При этом они исподтишка поглядывали то на дверь на кухню, то на массивную стойку бара: видно, прикидывали, куда можно будет спрятаться, если начнется пальба.

При нашем появлении все оглянулись. Фонтан нахмурился, его мордовороты напряглись, мордовороты Степанова, наоборот, сразу малость расслабились, а Степанов привстал с широкой улыбкой.

— Ба, кого я вижу! Какие люди! Добро пожаловать за наш столик. Официант, ещё один стул!

Степанов и Фонтан сидели за столиком на четверых, а нас было пятеро.

Пока мы шли через зал, официант приставил к столику ещё один стул и поставил дополнительный прибор, а Степанов успел что-то тихо сказать Фонтану. Тот кивнул и, кажется, несколько успокоился.

Два подчиненных Миши тоже вошли в ресторан, сели за отдельный столик, к ним сразу подскочил официант.

— Знакомьтесь, мои, можно сказать, племянники, Борис и Иван, представил нас Степанов. — Прошу любить и жаловать. А это, если вы не знакомы, самый серьезный человек в нашем районе, Михаил Дмитриевич Зозулин, глава ФСБ. Что есть-пить будем?

— Прежде всего, ребят накормить надо, — сказал Миша, усаживаясь за столик и кивая нам, чтобы мы тоже садились. — Я так понимаю, они без обеда остались, со всей своей беготней.

— Быстро, ребят накорми! — велел Степанов официанту. — Что-нибудь такое… Ну, молодые силы поддержать. Скажем, суп из курочки, мясо по-боярски, морсу клюквенного… на твой выбор, в общем. И начальника не забудь, волоки ему все самое лучшее… И много набегали? — осведомился он, когда официант бросился исполнять заказ.

— Достаточно, чтобы очень интересная картина нарисовалась, — ответил за нас Миша. — Но об этом чуть позже, не здесь и не сейчас. Пока одно могу сказать. То, что они нарыли, доказывает: Фонтан в твоих неприятностях не виноват.

Фонтан выдохнул с таким облегчением, что мы поняли: перед нашим приходом ему приходилось несладко.

— Да я ж о том и твержу! — сказал он. — Мамой, говорил, могу поклясться, на икону перекреститься, что не моя это подстава, не моя! Как будто мне сейчас большая война нужна, с моими-то собственными заворотами. Да разве б я поехал на «стрелку», если б моих рук это было дело?

Голос у него был низкий, хрипловатый, но иногда в нем проскальзывали петушиные ноты.

— Гм… — Степанов с ухмылкой поглядел на нас. — И что, собственно, вы нарыли?

— Это мы отдельно обсудим, — сказал Миша. — А пока — только один вопрос, — он повернулся к Фонтану. — Ты компьютером пользоваться умеешь?

— Ну… умею, — с легким недоумением ответил Фонтан. — В Интернет сходить могу, игры всякие на нем гоняю.

— А так, чтобы составить программу по производству компьютерных вирусов? Есть у тебя такие специалисты?

— Чего?.. — Фонтан, похоже, и недопонял, о чем идет речь. — Какие такие вирусы?

Его растерянность была настолько искренней, что стало ясно: до идеи поддеть Степанова через компьютер он никак дойти не мог.

— Компьютерные, — объяснил Миша. — Те, которые все программы компьютера разрушают, память стирают, и компьютер превращается в груду металла. Не слышал о таких?

— Как же, слышал, — ответил Фонтан. — Но при чем тут они?

Тем временем официанты принесли нам с Ванькой по куриной лапше, а Мише — набор закусок: салат, рыбное ассорти, мясное ассорти… Такие же наборы закусок стояли перед Степановым и Фонтаном. Еще перед ними стояло по запотевшему графинчику и по стопке. Мише тоже подали графинчик и стопку, но Миша графин отодвинул.

— Пить не могу, я на работе, — и опять повернулся к Фонтану. — В общем-то, для тебя, ни при чем. Просто вся операция на компьютерах была разработана, вот я…

— Вот и проверял меня на вшивость, начальник, да? — Фонтан теперь улыбался совсем беззаботно. — Нет, мы, если что планируем, с компьютерами не связываемся. Слава Богу, своя башка имеется на плечах.

— На компьютерах?.. — Степанов нахмурился и задумался.

— Так что, мое слово, Фонтан перед тобой чист, — подытожил Миша.

— Я ж говорю, братанов не кидаю! — Фонтан вдруг совсем оживился. — За такие обвинения и подозрения передо мной, вообще-то, извиниться надо бы…

— Извиниться?.. — Степанов поднял тяжелый взгляд.

За столиками мордоворотов опять возникло напряжение.

— Вот что, — быстро сказал Миша, — насчет извинений договаривайтесь после, а мне время дорого. Я, чтобы вас по-людски развести, от срочных дел оторвался, а ещё нам кое о чем надо переговорить… Например, у меня на столе дело такого Слипса лежит. Может, слышал? — обратился он к Фонтану. Вроде, из твоих краев выходец.

На секунду нам показалось, что Фонтан чуть побледнел, и весь гонор его испарился. Но потом мы поняли, что он просто задумался, вспоминая.

— Вроде, слышал, — хмуро сказал он. — Только не упомню, что и где.

Миша кивнул.

— Ну, это сейчас и неважно. Я это к тому лишь, что и без вас дел хватает.

Мне очень хотелось в туалет и нужно было спуститься в бар до закрытия, но портье считал, что должен показать все находящееся в комнате, таскал меня за собой, демонстрируя душ и телевизор, показывая, где находится шкаф. «Благодарю вас. Сам бы я никогда не нашел этот шкаф», — сказал я, сунув тысячу лир в его карман и подталкивая к двери. Я не хотел быть грубым, но чувствовал, плотину у меня в штанах вот-вот прорвет, и мне придется иметь дело с чем-то вроде пожарного шланга под бешеным напором. Этого, к счастью, не случилось. Вот уж, действительно, счастье! Я умылся, схватил какую-то книгу и поспешил к лифту. Нажал на кнопку «Вниз», посмотрел на часы. Не так плохо. У меня было еще двадцать пять минут — достаточно для того, чтобы выпить пива и съесть все, что предложат.

А у Степанова взгляд на мгновение сделался острым-острым, колючим-колючим, а потом Степанов вдруг разулыбился, расслабился и стал совсем добродушным.

— Да чего там, браток! — он потянулся к графинчику. — Со всяким бывает, сам просекать должен, что я за эти дни пережил. Выпьем и забудем. А я к тебе всегда всей душой, если что надо.

Степанов и Фонтан чокнулись со звоном, выпили, а все мордовороты при этом жесте примирения тоже потянулись к графинчикам, окончательно успокоившись. Видно было, что они очень рады такому исходу. К разборке они были готовы, но помирать никому не хотелось.

Но лифт не пришел. Я решил спуститься по лестнице запасного выхода. Перескакивая через две ступени — вся моя жизнь зависела от этого пива и сэндвича! — я нашел в конце пути дверь под висячим замком и табличку, которая гласила: «В случае пожара здесь складируются тела». Не давая себе отдыха, я бросился на первый этаж. Дверь там тоже оказалась заперта. Сквозь маленькое окошко я видел бар, темный и уютный, все еще полный людьми. Кто-то играл на пианино. На каждом столе стояли вазочки с орешками и фисташками. Я постучал в дверь, подергал за ручку, но никто меня не слышал, так что пришлось проскочить на второй этаж и, слава Богу, там дверь была не заперта. Я направился прямо к лифту и нажал кнопку «Вниз». Спустя мгновение, звякнув, загорелась кнопка «Вверх», двери раздвинулись, и показались трое японцев в одинаковых синих костюмах. Я объяснил им жестами, что нам не по пути, и что мое нежелание присоединиться к ним никак не связано с нападением Японии на Перл Харбор во время Второй мировой войны. Мы обменялись понимающими кивками, и дверь закрылась.

Выпив, Фонтан закусил форелью и встал из-за стола.

— Поехали, братва, — сказал он. — Все нормально.

— А то задержись, — дружелюбно предложил Степанов. — Как говорится, посидим, поокаем.

Я снова нажал на кнопку «Вниз», лифт немедленно открылся, а в нем стояли те же японцы. Так повторялось четыре раза, пока до меня дошло, что я каким-то образом отменил их заказ на движение вверх, поэтому отступил в сторону и дал им возможность уехать. Я прождал целых две минуты, отдышался, пересчитал оставшиеся дорожные чеки, посмотрел на часы — десять минут до закрытия! — и нажал кнопку «Вниз».

— Да помчусь я, — ответил Фонтан. — Тоже дел полно. А за приглашение и за доброе слово спасибо.

И через минуту он и его братва исчезли из ресторана. Еще через минуту мы услышали шум отъезжающих машин.

Немедленно двери открылись — за ними опять стояли трое японцев. Я импульсивно вскочил в лифт и встал рядом с ними. Не знаю, подтолкнул ли лифт лишний вес или что-то еще, но мы начали подниматься со скоростью около двух футов минуту. Лифт был крошечным. Мы стояли так тесно друг к другу, что в некоторых странах нас могли бы арестовать за гомосексуальные наклонности. Поскольку я находился с ними нос к носу, то счел необходимым завести вежливую беседу.

— Вымелись, и слава-те, господи! — сказал разом посерьезневший Степанов. — А теперь можно и о насущном. Так что произошло, что там ребятки опять нарыли? И, кстати, — он наклонился в сторону Миши, — Фонтан, все-таки, выходит, из ваших? Поэтому ему и с рук все сходит, так?

— Бизнесмены? — спросил я.

Глава восьмая

Один из них отвесил вежливый, ничего не означающий поклон.

Что означает диаграмма?

— В Италии по бизнесу? — уточнил я. Это был глупый вопрос. Кто ездит на отдых в синих костюмах?

— О чем это вы? — Миша недоуменно вскинул брови.

Японец снова поклонился, и я понял, что он даже приблизительно не представляет, о чем я его спросил.

Теперь, когда мы остались одни и не было надобности поддерживать бандитский стиль общения, Миша перешел со Степановым на «вы» — я упоминал о том, что Степанов любил «политес».

— Вы говорите по-английски?

— Да бросьте! — Степанов махнул рукой с сигарой. — У меня котелок варит. Значит, был он все-таки стукачом и провокатором, так? Слухи иногда возникали, что не может человек, так удачно поддерживающий связь с зоной, не сотрудничать с вами. Да и две-три странные истории вышло, когда о делах на зоне чекистам становилось известно, непонятно откуда… Но тогда списывали на то, что это базарят его завистники и недоброжелатели. Если бы подтвердилось, его бы быстро похоронили, с этими, с регенератами всегда решали круто.

— А… нет, — неуверенно произнес второй японец, слегка покачиваясь, и до меня вдруг дошло, что они все были вдребезги пьяны. Я взглянул на третьего, и он кивнул еще до того, как я задал вопрос.

— С ренегатами, — поправил Миша.

— Вы, ребята, были в баре? — Вежливый непонимающий поклон. Мне начинал нравиться этот односторонний разговор.

— С ссучившимися, в общем. С «песнярами», понимаешь.

— Похоже, вы здорово набрались там. Надеюсь, что никому не станет плохо, — добавил я беспечно.

— А может, не при детях? — сказал Миша.

Лифт полз и полз, и, наконец, с глухим стуком остановился. «Ну вот, джентльмены, восьмой этаж. Выходите».

— А что такого? — удивился Степанов. — Это жизнь, вот пусть учатся.

Стоя в холле, они повернулись ко мне и хором сказали: «Buon giorno».

Он сделал паузу, пока официант убирал у нас пустые тарелки из-под супа и подавал отбивные с картошкой и брусникой. Как он объяснил, отбивные сегодня получились лучше, чем мясо по-боярски, поэтому он решился проявить инициативу. Мы с Ванькой взялись за отбивные с не меньшей энергией, чем за суп, внимательно при этом слушая. А Степанов продолжил.

«И вам очень хорошего buon giorno», — быстро ответил я, нажимая на кнопку номер 1.

Я прибежал в бар за две минуты до закрытия, хотя на самом деле он уже был закрыт. Сверхусердный официант успел собрать все тарелочки с орехами, пианиста нигде не было видно. Но все это не имело значения, потому что никаких закусок там не подавали. Я вернулся в свой номер, заглянул в мини-бар и нашел там два крошечных пакетика, в каждом по четырнадцать земляных орешков. Это оказалось единственной едой среди многочисленных бутылок с безалкогольными и алкогольными напитками. Стоя возле мини-бара и поедая арахис по одной штуке, чтобы растянуть удовольствие, я случайно бросил взгляд на карточку с ценами и обнаружил, что эта легкая закуска обошлась мне $4.80.

— А сейчас какая картинка получилась? Фонтан что-то вякнул, и потому вякнул, что решил: раз ФСБ вмешалось, значит, это его приехали прикрыть и поддержать, по старой памяти. Вот и наглеть полез. А вы так изящненько напомнили ему, что все документы, где он зафиксирован как сексот по кличке «Стипс» — кстати, откуда такая странная кличка взялась-то, а? благополучненько хранятся, и, если он возникать будет, то личность этого Стипса раскроют. Сейчас, конечно, не те времена, что раньше, когда за спевку с легавыми сразу давили, но и сейчас его могут быстренько свинцом нашпиговать. Из принципа, так сказать, чтобы не нарушать понятий. Тем более, живы ещё кой-какие ребята, которых он заложил, и которые до сих пор не знают, кому надо кланяться за все свои беды и дополнительные сроки. Вот теперь-то они поклонятся ему с превеликим удовольствием! А в его головенке как все прокрутилось? Раз вы намекнули ему, что возникать не стоит значит, ФСБ теперь за мной стоит и на меня ставку сделало, и связываться со мной никому не рекомендуется! Он теперь со мной мир и дружбу на вечные времена заключит, и хоть с этой стороны теперь не надо ждать удара в спину, так что спасибо вам… Но, кстати, вопрос остается. Бережете вы Фонтана, потому что он у вас под колпаком и управляемый? Поэтому и не заметают его, хотя он тысячу раз наследил? А может, — Степанов раскурил наконец свою роскошную сигару и аккуратно ей пыхнул, — и его начальный капитал от вас пошел? Ну, когда советские начальнички, на излете их власти, кинулись деньги прятать и отмывать, и чекистам было дано задание подыскать подходящие кандидатуры, которые эти денежки закрутили бы? А тут и решили, что лучше кандидатуры, чем стукач с репутацией «авторитета» не найдешь, потому что, с одной стороны, хозяев он не замажет, все эти деньги бандитскими деньгами будут считать, никто не допрет, что он не сам эти бабки свинтил, а доверили их ему, а с другой стороны — его всегда можно на коротком поводке держать, так? Ведь вздумай он кинуть и смыться с деньгами, достаточно будет его досье обнародовать, и братва его всюду сыщет, хоть в Южной Америке, хоть на Северном полюсе, чтобы порезать его на куски, так? Удобный вариант, точно.

Миша барабанил пальцами по столу.

Утром я переехал в отель «Коралло» на Виа Насьонале. В комнате не было телевизора, но зато была бесплатная шапочка для душа, и она была на 50 тысяч лир дешевле. Я никогда не видел такую маленькую, как там, ванную комнату. Она была такой крохотной, что в ней не было места даже для душевой кабинки. Надо было просто закрыть дверь в ванную комнату и поливать из душа все, что там было — унитаз, раковину, вчерашний номер «Guardian» и свое свежее белье.

— Я вам ничего не говорил, — сказал он, не поднимая глаз. — Все это ваши догадки, беспочвенные догадки. Я-то выслушаю и забуду. Но если вы этими догадками с кем-то делиться начнете, то…

В отрочестве, когда приходилось бывать в людных местах, я всегда представлял, что у меня есть лучевой пистолет, которым я могу испарить всех, кто мне не нравится — бездельников, близнецов в одинаковых одеждах, детей по имени Джуниор и Чип. Я всегда воображал, как иду сквозь толпу, стреляя в выбранные мишени и крича: «Прочь с дороги! Отбросы!» Во Флоренции, куда бы я ни пошел, мне хотелось того же. Город был набит туристами и людьми, пытавшимися им что-нибудь продать. В 1972 году Флоренция тоже ломилась от народа, однако тогда стоял август, и это меня не удивило. Но в этот раз был будний день не отпускного месяца апреля, а народу было еще больше. Я спустился к дворцу Уффици, обошел вокруг Пьяцца делла Синьория, других достопримечательностей в старом городе, и всюду было одинаково — толпы людей, почти все иностранцы.

— Да чего там, я понимаю! — Степанов изобразил сигарой прихотливую загогулину в воздухе. — Сами, небось, рискнули, накатив на Фонтана, если ваше начальство до сих пор в его деньгах заинтересовано. А я вам вот что скажу. Доверили бы в свое время деньги не Фонтану, а мне — совсем другой оборот вышел бы. Хотя я бы таких денег не взял. Вот-те крест, ни за что не взял бы! Это ж на всю жизнь на такое подписываться, что постоянно под десятитонным грузом ходить да вверх поглядывать: сорвется на тебя при неверном твоем шаге или нет. Самый кабальный процент — и то лучше. Процент отработать можно, а подписку на сотрудничество не отработаешь.

Японцы здесь шатались сотнями — не только традиционные пожилые туристы с фотокамерами, но также студенты, молодые пары и путешественники с рюкзаками за спиной. Их было не меньше, чем американцев, а кроме них были полчища немцев и австралийцев, скандинавов и голландцев, англичан и так далее и так далее. Удивительно, как много людей может вместить один город. Во Флоренции ежегодное соотношение приезжих к местному населению составляет четырнадцать к одному. Какой город может сохранять подобие самостоятельной жизни, когда он так переполнен? Ясно, что никакой.

— Кстати, насчет процентов? — сказал Миша. — Кому вы проценты платите?

— Кому плачу?.. — Степанов осекся. — Ладно, поотвлекались и хватит. Рассказывайте, в чем дело.

Конечно, это лицемерие — ругать туристов, когда сам являешься одним из них. Но нельзя не признать, что массовый туризм разрушает те самые достопримечательности, из-за которых возник. И ситуация ухудшается, поскольку японцы и другие богатые азиаты-туристы становятся все более наглыми. А теперь к этому добавились еще и десятки миллионов восточных европейцев. Боже, помоги нам всем!

— Только перед этим можно нам позвонить? — вмешался я, управившись с отбивной. — А то мы задержались, не предупредив. Как бы родители волноваться не начали.

Нигде упадок Флоренции так не очевиден, как на мосту через Арно. Двадцать лет назад даже в августе на нем было достаточно спокойно, чтобы сделать снимок друга (в моем случае Каца), сидящего на парапете. Теперь мост напоминает палубу «Луизитании» в тот момент, когда кто-то спросил: «Это что там — торпеда?» Он запружен иммигрантами из Сенегала, предлагающими бижутерию и фигурки из дерева, разложенные на одеялах или кусках черного бархата. У меня ушло полчаса, чтобы протолкаться среди них, после чего я решил, что гораздо проще пройти четверть мили до следующего моста и перейти реку там.

— Нет проблем! — Степанов вытащил «мобильник» и набрал номер. Я обратил внимание, что он нажал всего одну кнопку: то есть, наш номер был заложен в память его телефона, среди основных и самых нужных номеров. Семеныч?.. Да, я. Да, на свободе. Да, спасибо за поздравления. Я хотел предупредить, что я Борьку и Ваньку украл… Нет, ничего не случилось, просто в ресторан повел, отметить мое благополучное освобождение. Доставим до порога, не волнуйтесь… Вот и все, — подмигнул он нам, отключившись от связи. — Полный порядок, никто не волнуется, все рады и счастливы. А теперь — к делу.

Я провел четыре дня, гуляя по Флоренции и стараясь полюбить ее, но так и не смог. Везде был мусор, постоянно докучали цыгане и сенегальские уличные торговцы, машины парковались на узких тротуарах, так что приходилось постоянно выходить на мостовую, чтобы обойти их. Все было пыльным и неухоженным. Казалось, что город никто не любит. Даже богатые бросали мусор на землю без зазрения совести.

Миша коротко и четко пересказал ему нашу историю со спятившим компьютером и изложил все выводы, которые из неё следуют. Когда Степанов услышал, как на нас с Ванькой напали и отобрали документы, он помрачнел, но перебивать не стал.

Почему флорентийцы не понимают, что в их интересах убрать мусор и поставить скамейки, оградить прохожих от приставаний цыганок и сенегальцев? Во Флоренции собраны уникальные сокровища — двадцать один дворец, пятьдесят пять соборов, восемь галерей, двадцать музеев — согласно докладу ЮНЕСКО, больше, чем во всей Испании. Тем не менее ежегодные суммы, выделяемые из бюджета на реставрацию города, составляют менее пяти миллионов долларов. Неудивительно, что город выглядит нелюбимым.

Больше всего меня доставали цыганки. Они сидят почти на каждой улице, держа на коленях грязных детей лет трех-четырех, чтобы разжалобить сердобольных туристов. Фактически, детей эксплуатируют, но карабинеры, которые ходят по улицам с напыщенным видом, не обращают на них ни малейшего внимания.

— И ещё один вывод напрашивается, — заключил Миша. — Я сам диаграмму ещё не видел, но ребята пересказали мне приблизительные цифры. По ним получается, что, чем меньше «Процент», тем больше «Возврат». То есть, прибыль, надо полагать? А это означает, что не вы получаете проценты, а кому-то эти проценты выплачиваете. Если бы имелись в виду проценты прибыли, то они бы росли вместе с «возвратом». Разумеется, это не ваша диаграмма но, раз она является составной частью программы вируса, значит, она должна быть похожа на вашу. И как-то исказить она должна была ваши диаграммы и графики прихода-расхода-активов-пассивов, чтобы вы, постоянно пользуясь неверными цифрами, вляпались наконец. Вот я и спрашиваю: кому вы платите эти проценты?

Степанов задумался, подобрав губы так, что его лицо сделалось до жути угрюмым.

Единственной цыганкой, не вызвавшей во мне раздражения, была маленькая девчушка, которая обчистила мои карманы. Это случилось воскресным утром, когда я выписался из отеля и направлялся на вокзал, чтобы поехать в Милан. На улице ко мне подошли трое детей с мятыми вчерашними газетами, предлагая купить их. Я отмахнулся от них. Одна девочка лет восьми, тараторящая и немытая, была особенно настойчивой и так навязывала свои газеты, что я пригрозил ей пальцем и стал строгим голосом читать нравоучение. Она засмущалась и убежала, а я пошел дальше самоуверенной походкой человека, который знает, как вести себя на улице. Через десять метров, даже не ощупывая карманы, я почувствовал, что в них чего-то не хватает. Осмотревшись, я увидел, что внутренний карман моей куртки расстегнут и зияет пустотой. Девочка ухитрилась, пока я читал ей лекцию о хорошем поведении, залезть в мою куртку, расстегнуть молнию на кармане и вытащить два дорожных чека. Я не рассердился. Я был поражен. Я обследовал рюкзак и другие карманы, но больше ничего не пропало. Да больше ничего и не было. Девчушка, которой, конечно, уже нигде не было видно, стащила чеков на полторы тысячи долларов — совсем не плохо для пятисекундной работы.

— Я не готов ответить на этот вопрос, — сказал он после паузы. — Пока не готов.

Я отправился в полицейский участок на вокзале, но сидящий там полицейский не хотел, чтобы его беспокоили в воскресный день и направил меня в Квестуру, центральное полицейское управление, с большой неохотой записав адрес на клочке бумаги.

— Воля ваша, — сказал Миша. — Но, надеюсь, вы понимаете, что, без помощи с вашей стороны, нам будет труднее докопаться до истины и вас самих отмыть от обвинений?

Я сел в такси и сказал водителю, куда меня отвезти. — Карманники? — спросил он, глядя на меня в зеркало заднего вида. Поездки в Квестуру были, очевидно, частью его обычного воскресного расписания.

— Понимаю, — медленно кивнул Степанов. — Но тут дело такое, что… он опять осекся. — В общем, я должен сам увидеть эту диаграмму.

— Да, — сказал я немного смущенно.

— За чем дело стало? — отозвался Миша. — Поехали!

— Цыгане, — прибавил он с отвращением и плюнул. На этом наш разговор закончился.

— Поехали, если ребята все доели, — согласился Степанов. Он опять вытащил «мобильник». — Спасатели?.. Ну да, Степанов… Спасибо за поздравления. Гоша, что ли?.. Гоша, чтобы через полчаса мой катер был наготове… Вот и славно.

В Квестуре я был направлен в комнату ожидания, голое помещение с серыми, отклеивающимися обоями и высоким потолком. Иногда в него входили мужчина или женщина — полицейские, и вызывали одного из ожидавших. Я прождал час. Входили другие люди, и их принимали раньше меня.

Спасательная станция находилась как раз при той малой пристани, от которой, я ведь упоминал, был самый короткий путь до нашего дома. Километр, а может, и меньше, по воде — и на заливном лугу, поднимающемся прямо к нашему дому, высаживаешься. Спасатели, кроме того, что приглядывали, не надо ли где и кого спасать, брались следить за лодками и катерами, которые ставили к своему, служебному причалу, кусок берега вокруг которого был отгорожен. Была у них выгорожена и площадка перед домиком спасательной станции, и эту площадку они превратили в платную охраняемую автостоянку. Автолюбители с большим удовольствием пользовались их услугами, поскольку более надежное место, с действительно бдительной круглосуточной охраной, трудно было найти. И к катерам и лодкам, даже алюминиевым (чтобы, угнав, распилить их и сдать в подпольную скупку цветных металлов), никто бы не сунулся. Спасатели были крутые ребята, и связываться с ними было себе дороже. О них даже такие слухи ходили, что их периодически нанимали для подкрепления «бригады» по вышибанию денег из неисправных должников или по «разводке» бизнесменов. Правда это или нет, я не знаю, и врать не хочу, но жили спасатели очень неплохо. У каждого и машина имелась. И пусть старенькие были эти машины, потрепанные, но все-таки… Вот у них Степанов и держал свой малый катер. Его большой катер (практически, яхта с мотором или прогулочное судно) стоял возле главной пристани. Степанов в основном ездил на малом катере, если приходилось совершать поездку по воде, а большой использовал в торжественных случаях: если, например, требовалось организовать пирушку на воде для знатных гостей.

У меня с собой был путеводитель по Италии, включавший в себя англо-итальянский разговорник. Я просмотрел его в надежде найти что-нибудь подходящее для объяснения моей встречи с шустрыми цыганятами. Но он был полон фраз типа «Где я могу купить шелковые чулки, план города, фотопленку?» и «Мне нужно: купить бритвенные лезвия, постричься, побриться, помыть голову, послать телеграмму в Англию (Америку)». Полная бесполезность путеводителей не перестает меня поражать. Возьмите, к примеру, такую фразу из разговорника: «Не приготовите ли вы мне ванну на семь часов, десять часов, половину одиннадцатого, в полдень, в полночь, послезавтра?» Подумайте, зачем кому-то может понадобиться заказать ванну на полночь послезавтра? В книге не говорится, как сказать «Спокойной ночи» или «Добрый день», но сообщается о том, как найти шелковые чулки и заказать ванну в любое время суток. Интересно, в каком мире живет автор этого разговорника?

— В путь, братва, — кивнул Степанов своим костоломам. Одному из них он кинул ключи от машины. — Ты поведешь, потому что я выпил.

Невозможно не испытывать удивления, читая его. Только послушайте: \"Мы бы хотели получить кабинку для переодевания на двоих, пляжный зонт, три шезлонга \". Почему шезлонга три, а кабинка только на двоих? Один будет переодеваться снаружи? А чего стоят такие незаменимые при общении в чужом городе фразы, как «Я бы хотел увеличить эти два снимка» и «Не подкачаете ли вы воздуха в мои шины?»

Степанов (может, из-за своего шоферского прошлого) любил водить машину сам. Он обожал свой «ягуар» и редко кого пускал за руль, хотя среди свиты при нем всегда был профессиональный водитель. Услуги этого водителя требовались в случаях наподобие нынешнего. Конечно, шансы, что какой-нибудь гибэдэдэшник тормознет Степанова и проверит на алкоголь, были практически равны нулю. Но Степанов, по-моему, пекся о своем «ягуаре» больше, чем о живом существе, и мысль о том, что «ягуар» может пострадать по его, Степанова, вине, если он, Степанов, после выпивки вдруг утратит быстроту реакций, была для него непереносима.

Из подбора готовых предложений в этом разговорнике у меня сложился образ тех, кто его составлял: пара высокомерных пожилых женщин-лесбиянок в грубых башмаках и с короткой стрижкой, которые в отелях нетерпеливо дергают звонок возле регистратуры и требуют немедленного внимания. Они всех презирают, считают, что их обманывают на каждом шагу и постоянно отдают приказания противными голосами: «Отнесите это в камеру хранения», «Войдите!», «Погладьте (почистите) мне это платье», «Принесите мне мыло, полотенца, ледяную воду», «Сколько это стоит, включая все налоги?» Их также втайне волнуют проблемы с выпивкой: «Есть ли на вокзале бар?», «Принесите бутылку хорошего местного вина», «Я возьму стакан (бутылку) пива с собой».

Всего мы отъехали на трех машинах. В первой — в джипе (который Степанов окинул таким взглядом, каким, наверно, художник смотрит на красивый закат; вроде, и не один такой закат встречался в жизни, а все равно любуешься) — разместились мы с Мишей и Мишины парни, в «ягуар» сели Степанов, водитель, Ванька и двое охранников (Ваньке нравилось кататься на степановском «ягуаре»), а в третью — черный джип-«мерседес» — набилась остальная охрана Степанова, человек шесть.

— Занятно, — повернулся ко мне Миша, когда мы отъехали. — Тебе не показалось, что Степанов испугался, когда я спросил его про проценты?

Единственным полезным разговорником, который я видел, была книга XIX века для врачей, которую я нашел много лет назад в библиотеке госпиталя, где работал с почасовой оплатой, пока учился в колледже. В обеденный перерыв я ходил в библиотеку, чтобы найти себе заболевание, освобождающее от занятий физкультурой. Так вот, эта книга на пяти языках предлагала такие замечательные выражения как «Ваши фурункулы могут вызвать заражение крови. Вам надо немедленно лечь в больницу» и «Давно ли ваш пенис так раздуло?». Собираясь провести лето в Европе, я запомнил некоторые из них, которые должны были пригодиться при общении с грубыми официантами. Другие могли оказаться полезными в переполненных поездах или длинных очередях: «Не могли бы вы подсказать мне, где находится ближайший лепрозорий? Моя кожа начинает шелушиться». Но я так и не нашел им применения, а потом забыл.

— Он был ошарашен, факт, — кивнул я. — Будто какая-то его тайна вдруг выплыла наружу… Но с чего ему пугаться?

Наконец приемная опустела, но меня так никто и не вызвал. Я пошел в ближайшую кабинку для допросов без приглашения. Молодой полицейский, который записывал показания женщины с синяками на лице, посмотрел на меня с раздражением, поскольку я второй раз за два часа побеспокоил его.

— Одно из двух, — сказал Миша. — То ли с этими процентами проворачивается какая-то незаконная махинация, то ли Степанов выплачивает их таким людям, об истинных масштабах богатства которых «органы» знать не должны… А может, то и другое вместе, — рассмеялся он.

— Вы говорите по-итальянски? — спросил он.

— Но как ты догадался, что это Степанов выплачивает деньги, а не ему выплачивают? — спросил я.

— Нет.

— Я ж объяснил, как. Да ты и сам отметил эту странность: проценты падают по мере роста и «Опта», и «Розницы» и «Возврата». Это могло означать только одно: Степанов выплачивает кому-то фиксированную сумму, и он производил подсчеты, какой процент от прибыли эта сумма составляет за каждый месяц. Понятно, что чем больше прибыль, тем меньше эта сумма в процентном отношении, хотя в чисто денежном смысле она остается одной и той же.

— Тогда приходите завтра. Будет полицейский, который говорит по-английски. — При этом его ничуть не смущал тот факт, что он сам прекрасно говорил со мной по-английски.

— И кому Степанов может выплачивать такую фиксированную сумму?- поинтересовался я.

— Почему вы не сказали мне это два часа назад? — спросил я дрожащим от гнева голосом.

— Во всяком случае, не шантажистам, не рэкетирам и не какой-нибудь супермощной «крыше», которая протянула волосатую лапу из Москвы или Санкт-Петербурга и даже Степанова к ногтю прижала.

— Приходите завтра.

— Да уж, — сказал я. — Кто на Степанова наедет, тот сам лоб расшибет. В смысле, из местных, насчет столичных мафий не знаю… Но почему ты уверен, что никакая мафия здесь ни при чем.

Я снова зарегистрировался в отеле «Коралло» и провел веселенький день, стараясь связаться с бюро рекламаций в Лондоне. У меня были два вида дорожных чеков, «Виза» и «Американ Экспресс», а это означало, что все придется делать в двух экземплярах. Я весь день провисел на телефоне, ведя разговоры типа:

— RH259…

— Во-первых, — объяснил Миша, — если бы какая-нибудь могучая группировка, распустившая щупальца по всей России, заинтересовалась нашим районом и производствами Степанова и предложила ему делиться по-доброму, то мы бы об этом знали. Шила в мешке не утаишь, а у нас до сих пор агентура неплохо поставлена. Во-вторых, когда идут отчисления «крыше» или рэкету, то практически всегда взимают определенный процент от прибыли за месяц, улавливаешь? Скажем, назначается дань в пятнадцать процентов. Если прибыль за месяц составила десять долларов — то, будь добр, отдай полтора доллара. Если двадцать долларов — отдашь три. А упала прибыль и составила, скажем, шесть долларов — отдашь всего… — Миша быстро сосчитал в уме… ровнехонько девяносто центов. Так?

В ответ откуда-то прорывается тоненький голосок, звучащий словно со дна глубокого озера:

— Так, — согласился я, тоже успевший подсчитать.

— Это RA299?

— Правда, — Миша желчно улыбнулся, — в этом случае к тебе могут подъехать «проверяющие», поднять всю твою бухгалтерию и вообще все вверх дном перевернуть, чтобы выяснить, действительно у тебя прибыль упала, или ты пытаешься обмануть своих «благодетелей», которые берут с тебя «минимальную плату за охранные услуги», и часть прибыли утаил. И если они сочтут, что, «по понятиям», набирается достаточно доказательств твоего жульничества, то очень тебе будет плохо… В общем, если бы Степанов выплачивал проценты от растущей прибыли, от растущего оборота «опта» и «розницы» то и числа в столбиках «Проценты» росли бы вместе с другими числами. Потому что в январе пятнадцать процентов равнялось бы двадцати чего-то там — тысяч или сотен, рублей или долларов, в феврале — двадцати четырем, в марте — тридцати двум, и так далее.

— Нет, это RH259.

— Так в каких случаях выплачивают фиксированную сумму? В смысле, одни и те же деньги, какая бы там прибыль ни была, большая или маленькая? - спросил я.

— Громче, пожалуйста.

— ЭТО RH ДВА-ПЯТЬ-ДЕВЯТЬ!

— В разных, — ответил Миша. — Конечно, возможен вариант, что и рэкетиры берут, как это называется, «вмененный налог», то есть, много или мало ты зарабатываешь, а будь добр, уплати каждый месяц ровно такую-то сумму. Но здесь и это не подходит, по ряду других соображений. Итак, реальные варианты… Одну и ту же сумму в месяц можно выплачивать банку, в котором ты взял ссуду. Скажем, берешь ты десять тысяч рублей и обязуешься платить по пятьсот рублей в месяц, пока не вернешь долг…

— Алло! Вы еще на линии, мистер Баерсон? Алло? Алло?

— И тогда, получается, тебе инфляция выгодна! — подхватил я. — Потому что если рубль сильно подешевеет, а ты свои деньги держишь в долларах, то та сумма, которая раньше стоила сто долларов, теперь будет стоить всего двадцать и, получается, ты платишь в пять раз меньше…

Так продолжалось весь день. «Американ Экспресс» сообщил мне, что я могу получить компенсацию в их офисе во Флоренции завтра утром. «Виза» хотела отложить решение вопроса до завтрашнего дня.

— Верно, — кивнул Миша. — Поэтому большинство банков предпочитает давать ссуды в долларах, или по курсу доллара. И, скажем, если рубль обгрызет инфляция, то все равно отдай сто долларов в рублях по курсу — то есть, скажем, не пятьсот теперь, а две с половиной тысячи рублей. Я думаю, и Степанов, если он взял ссуду, выплачивает в долларах или по курсу доллара… Другой вариант — выплаты по страховке.

— Послушайте, я остался без средств, — солгал я. Они сказали, что им надо позвонить в их банк во Флоренции или в Европе, и я смогу получить деньги, как только будут оформлены бумаги. Я уже знал по опыту, какими непробиваемыми были итальянские банки: у вас может случиться сердечный приступ в итальянском банке, но они не вызовут «скорую помощь», пока вы не заполните «бланк клиента с сердечным приступом», который надо заверить печатями по крайней мере в трех окошках, — так что я без колебания попросил дать мне адрес банка в Женеве. Она дала.

— По страховке? — я напрягся. Что-то шевельнулось у меня в голове.

Утром я вернулся в Квестуру и, прождав полтора часа, был вызван в комнату под названием «Бюро обвинений» (Ufficio Denuncie). Мне ужасно понравилось название. Бюро обвинений! Мне захотелось сделать массу огульных обвинений типа: «Я обвиняю цирюльника Майкла Хейзлтайна! Я обвиняю всех продавцов в каждом магазине „Диксонз“, где когда-либо бывал!»

— Ну да. Ты страхуешь свое имущество, или страхуешься от возможных финансовых убытков в результате колебания цен на свою продукцию, от чего угодно страхуешься. И ты можешь выплатить всю сумму страховки разом, а можешь заключить договор, что эта сумма будет поделена на много частей и что ты будешь выплачивать по одной такой части в месяц — в течение года, там, двух, или трех лет, смотря, на какой срок ты страховку берешь. И, соответственно, вся сумма страховки будет поделена на двенадцать, двадцать четыре или тридцать шесть, чтобы узнать, сколько ты в месяц платить должен. Разумеется, второй вариант выгодней для тебя, и не очень выгоден страховой компании — как раз учитывая, что рубль в последние годы все падал и дешевел. Вот, положим, выплачиваешь ты по страховке двадцать рублей в месяц. Три года назад вот эта зажигалка, — Миша взял зажигалку из отделения для мелких вещей между двумя передними сидениями, — стоила рубль, а теперь стоит пять рублей. Выходит, если раньше я отдавал двадцать зажигалок, то теперь отдаю всего четыре. Так?

Меня представили молодой даме в джинсах, которая сидела за старой массивной пишущей машинкой. У нее было доброе, проницательное лицо, и она задала мне массу вопросов — имя и адрес, откуда я приехал, номер моего паспорта, чем я зарабатываю на жизнь. Каждый ответ она печатала одним пальцем, невероятно медленно, подолгу разыскивая нужную букву на клавиатуре, прежде чем ударить по ней — так робко, будто боялась получить удар током. После каждого вопроса она ослабляла валик машинки и двигала бумагу, чтобы вставить следующий ответ в предназначенное для него пустое пространство. Вся эта процедура заняла уйму времени. Наконец, я получил второй экземпляр бумаги, которую мог использовать для предъявления в банке. А первый экземпляр, я уверен, пошел прямо в корзину для мусора.

— Так, — согласился я.

— Вам бы прямо лекции по экономике читать, начальник, — заметил парень, управлявший машиной.

Я прошагал двести миль до офиса «Американ Экспресс», — теперь у меня уже не осталось денег, — прикидывая, не станут ли мне там читать нравоучения как школьнику, потерявшему деньги на обед. В офисе было семь или восемь человек, все американцы. Мы сидели в очереди и, разговорившись, выяснили, что у всех карманы обчистили дети, и, судя по описанию, те же самые, хотя и в разных районах города. У всех присутствующих украли, естественно, чеки «Американ Экспресс» . Если добавить к ним «Визу» и другие виды украденных дорожных чеков плюс все наличные, выяснялось, что цыгане каждое воскресное утро собирают минимум по 25-30 тысяч долларов. Очевидно, чеки потом отмываются через дружественные обменные пункты по всей стране. Полиция, видимо, получает свою долю, и поэтому обращает так мало внимания на этот рэкет. Так или иначе, «Американ Экспресс» заменила мои чеки с достойной похвалы быстротой, и через пятнадцать минут я уже опять был на улице. Там ко мне подошла цыганка с трехлетним ребенком на руках, и попросила денег. «Уже дал», — ответил я и пошел на вокзал.

— Лекция и получается, — усмехнулся Миша. — Так вот, само собой понятно, что в наших условиях страховым компаниям выплата в рассрочку невыгодна, хотя во всем мире в рассрочку платят. Даже если компания поставит такое, скажем, условие, что страховка стоит десять тысяч рублей, если выплачиваешь все разом, или двадцать тысяч рублей, если будешь выплачивать в рассрочку, понемногу, из месяца в месяц, то, все равно, компания может больше потерять, чем приобрести. И чтобы компания согласилась продать страховку в рассрочку, нужны, скажем так, особые условия. Или страховая компания должна быть очень заинтересована в клиенте, или там какой-то блат срабатывает, или такая страховка — одна из хитрых форм отмывки незаконных денег, или имеет место элементарная взятка страховому агенту…

— И какой вариант ты считаешь самым вероятным? — спросил я.

Милан и Комо

— Поразмыслим, — сказал Миша. — Мог ли Степанов взять ссуду в банке? В принципе, мог, тем более, что он сейчас электроинструментальный завод поднимать начал, и все оборудование в Германии собирается закупить, а это удовольствие оч-чень дорогое. Если Степанов взял ссуду, то, выходит, ему поставили условие: никто не должен знать, откуда он получил деньги под процент, а если кто узнает — Степанова зароют, несмотря на всю его крутизну. Но тогда, получается, Степанов взял деньги у такой жуткой мафии, что только держись! И такая мафия обычно дает деньги под грабительский процент, на всю жизнь может в кабалу запрячь. Сомнительно, чтобы Степанов, который дорожит своей независимостью, стал гнуться перед такими людьми. Тем более, что не в таком он отчаянном положении, его деньги можно тоннами грузить…

Я прибыл в Милан в середине дня, ожидая чего-то замечательного. Это самый богатый город в Италии, штаб-квартира многих известных фамилий итальянского бизнеса — Кампари, Бенеттон, Армани, Альфа-Ромео, группы дизайна Мемфис и необъятных империй Сильвио Берлускони и Франко Марии Риччи. Но богатство, как можно было заранее догадаться, является и его проблемой. Города, которые целиком посвятили себя зарабатыванию денег, — а в Милане ни о чем другом не думают, — редко заботятся еще и о том, чтобы производить благоприятное впечатление.

— Но сейчас, в ресторане, он ведь бросил такую фразу, что «лучше под любой грабительский процент деньги взять, чем…» — и так далее, — заметил я. — По-твоему, это случайность?

Я снял номер в невзрачном, но дорогом отеле напротив монументального мраморного центрального вокзала — помпезного, как и все, что строилось при Муссолини с целью продемонстрировать народным массам его могущество.

— Гм… — Миша почесал подбородок. — Обычно человек приводит в пример то, что сейчас занимает его мысли — то есть, проговаривается о чем-то важном… Будем и это иметь в виду. А пока, рассмотрим вариант со страховкой. Если Степанов выплачивает страховку в рассрочку, то его нежелание говорить об этом можно объяснить двумя причинами: либо он с помощью страховой компании отмывает «грязные» деньги, либо задумано какое-то мошенничество со страховкой.

— А как можно через страховку отмыть грязные деньги? — спросил я.

Через несколько кварталов от гостиницы бок о бок стояли три главные достопримечательности города: театр Ля Скала, Миланский собор, называемый итальянцами Дуомо, и галерея Витторио Эмануэля. Сначала я пошел в собор, третий по величине храм в мире. Снаружи он был покрыт копотью и строительными лесами, а внутри такой темный, что потолок удалось разглядеть только через несколько минут, когда глаза привыкли. После Флоренции собор приятно удивлял отсутствием туристов. В него заходили лишь местные прихожане, чтобы добавить свою свечку к сотням уже горящих, быстренько прочитать «Ave Maria» и пойти домой ужинать. Мне это понравилось. Так странно видеть, что большой и знаменитый храм используется по своему прямому назначению.

По галерее Витторио Эмануэля я бродил целый час, с неудовольствием поглядывая на голубей, которые ухитрились проникнуть внутрь. Они летали туда-сюда между потолочными балками и какали на головы посетителям. Галерея Витторио Эмануэля — это внушительная аркада высотой в четыре этажа, построенная в монументальном стиле 60-х годов XIX века, которая, возможно, до сих пор является самой красивой торговой галереей в мире. Полы в ней выложены узорчатой плиткой, а сводчатая крыша — из стекла и стали.

— Очень просто! — ответил Миша. — То есть, имеются разные способы, но вот один пример. То есть, это больше пример мошенничества со страховкой, но от него можно и дальше танцевать, к отмыванию денег. Я страхую машину, на очень большую сумму. Потом аккуратненько её стукаю — так, чтобы буквально несколько вмятинок и царапин было, не больше. Страховой агент в сговоре со мной и пишет в своем заключении, что машина пострадала очень серьезно и что мне нужно выплатить полную сумму страховки. Мне выплачивают полную сумму, которую я делю пополам с агентом. Ремонт машины обходится мне в копейки, и машину опять можно стукать, застраховав её в другой компании и сговорившись с другим агентом. Мой знакомый следователь из Санкт-Петербурга в свое время разбирался с мошенником, который проделывал такое пять раз! А теперь представим, что речь идет не о тысячах долларов, а о сотнях тысяч. А может, и о миллионах. Скажем, лежат у меня эти «грязные» миллионы, и не могу я ими воспользоваться и пустить их в дело, пока я их не отмою. При этом, у меня есть, скажем, фабрика, и я эту фабрику страхую. Предварительно я договариваюсь с руководством страховой компании, что они ничего не потеряют. Наоборот, в прибыли будут, за оказанную услугу. Я заявляю, что на фабрике произошел крупный пожар, компания выплачивает мне миллионную компенсацию, а я свои «грязные» деньги отдаю компании. Наличностью в руки отдаю, или перевожу на их счет в заграничном банке — такой счет, до которого никто никогда не докопается, ещё каким-то образом передаю им, неважно. Суть в том, что я получаю от компании свои собственные деньги — но уже не грязные, а абсолютно чистые и законные. Ведь это — страховка мне за ущерб, и никакая налоговая инспекция тут не придерется. Ну, и компания имеет с этого изрядный куш. И тогда, конечно, мне пойдут навстречу в том, чтобы согласиться на выплату страховки в рассрочку. Мне хоть тут платить намного меньше, ведь платить-то я буду всего два или три месяца, до «катастрофы», а компания свое возьмет, из тех грязных денег, которые я им передал. Все довольны, все шито-крыто.

Нуждаясь в дозе кофеина, я сел за столик на улице возле одного из элегантных кафе, разбросанных среди магазинов. Это было типично европейское заведение, где семьдесят столиков обслуживает один донельзя измотанный официант. Он мечется между посетителями, разнося заказанное, убирая грязную посуду, получая деньги и принимая новые заказы (все одновременно) и при этом постоянно держит себя в манере \"чего изволите? \". В этих кафе двух шансов не бывает. Я смотрел по сторонам, подперев рукой подбородок и размышляя о том, как выглядела бы Орнелла Мути в соревнованиях по вольной борьбе в грязи, когда до меня дошло, что официант находится поблизости от моего столика и даже обращается ко мне:

— Но ведь для того, чтобы все выглядело правдоподобно, где-то хоть малюсенький пожарчик должен произойти, так? — спросил я.

— Слушаю?

— Верно, должен, — согласился Миша. — И вот тут мы подходим к самому интересному. На электроинструментальном заводе, который купил Степанов и который собирается реконструировать, чтобы привести в пристойный вид, есть несколько построек, абсолютно ему не нужных. Главный корпус, он, конечно, солиден, несмотря на всю ветхость оборудования и на все разорение. И подводка всех коммуникаций в нем на уровне — любое современное производство потянет. А вот ангары, построенные ещё в тридцатые годы, нелепая контора с помещениями для руководства, барак заводской столовой, ещё кое-что — это уже не имеет смысла ремонтировать и восстанавливать. Надо сносить и строить что-то новое. А снос — он ведь денег стоит, и немалых. Это и бригады рабочих, разбирающие постройки, и вывоз мусора, которого получится больше, чем на сотню грузовиков, и многое другое. А вот если все это возьмет и сгорит — место очистится без всяких затрат. При этом, в заключении страховой компании будет честно указано, что сгорело четыре строения из шести, и что положена полная выплата. А то, что эти «два строения» — это те два солидных, позволяющих развернуть любое производство корпуса, из-за которых Степанов и покупал завод, никого волновать не будет. И пожар может произойти по любым самым естественным причинам. Скажем, электропроводка в этих строениях на ладан дышит и, если она где-нибудь коротнет, никого это не удивит. Никакое следствие не найдет, к чему придраться. И получится, что Степанов одним выстрелом убил двух зайцев: и грязные деньги свои, от налогов спрятанные, отмыл, и подготовил плацдарм для новых построек, избежав огромных затрат на снос старых. По-моему, ситуация предельно ясная и очевидная.

— О, мне… — начал я, но он уже убежал, и я понял, что больше никогда не увижу его поблизости — разве что если женюсь на его сестре. Поэтому я поднялся со вздохом покорности судьбе и стал бочком пробираться между столиками, виновато улыбаясь, когда от моих толчков люди выливали на себя кофе или утыкались носами в торт.

— Да уж… — пробормотал парень, сидевший рядом со мной.

После Южной Италии Милан казался совсем неитальянским городом. Люди шли быстро и с определенной целью. Они не тратили время на эспрессо и поедали горы спагетти, заткнув салфетки за воротник. Они не утруждали себя страстными спорами о пустяках. Они проводили митинги, заключали сделки и разговаривали за рулем по мобильным телефонам. Они ездили осторожно, в основном на «БМВ» и «Порше», и парковались очень аккуратно. Они выглядели так, словно только что сошли с обложки журнала «Vogue». Милан был похож на Южную Калифорнию. Но я находился в Италии и хотел суеты и веселой уличной жизни, хотел видеть людей в безрукавках, сидящих на крыльце своего дома, развешанное на улице белье, торговцев, предлагавших товар с тележек, Орнеллу Мути и Джанкарло Джаннини. Но больше всего я хотел кофе.

Я подумал немного — и возразил:

Пришлось идти через весь город, чтобы увидеть «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи в трапезной возле церкви Санта Мария делла Граци. Надо заплатить целую кучу денег в кассу, пройти в голый полутемный зал — и вот она, самая знаменитая фреска, занимающая всю дальнюю стену. Барьер не позволяет вам приблизиться к ней ближе, чем на двадцать пять футов. За такие деньги это кажется несправедливым, поскольку фигуры на фреске едва различимы с пяти футов, а с двадцати пяти вообще невозможно что-либо разглядеть. Если бы вы уже не видели репродукцию «Тайной вечери» тысячу раз, то, вероятно, вообще не узнали бы ее. Часть картины была покрыта лесами, одинокий рабочий стоял на лесах и что-то соскабливал. Реставрация «Тайной вечери» продолжается много лет, но я не увидел никаких признаков улучшения.

— Тут есть одна неувязка. В диаграмме указываются данные с января по апрель. А ведь Степанов вплоть до сентября и думать не думал, что купит этот завод. Да ты и сам знаешь, если бы он ещё весной собирался его купить, он повел бы себя совсем иначе, когда завод выставили на аукцион.

История не слишком хорошо обошлась с бедным Леонардо. Стена, на которой он рисовал, начала разрушаться почти сразу, едва он успел закончить. К тому же какие-то монахи проделали в ней дверь, оттяпав кусок ноги Христа. Затем комната перестала быть трапезной и становилась поочередно конюшней (можете себе представить: помещение, полное ослиного дерьма, на стене которого красуется величайшая картина в истории!), складом, тюрьмой и казармой. Ранние реставрационные работы тоже не пощадили шедевра. Один художник нарисовал апостолу Иакову шесть пальцев. Странно, что картина вообще уцелела. Я не знаю, на что она станет похожа после десяти-пятнадцати лет дальнейшей реставрации, но уже сейчас правильнее было бы сообщать туристам: «Вот то место, где была „Тайная вечеря“».

— Никакой неувязки нет, — ответил Миша. — Надо только представить, что это не прошедшие январь-апрель, а январь-апрель будущего года, которые только наступят. Ведь мы согласились в том, что подсовывать Степанову испорченные данные имеет смысл только для того, чтобы заставить его неправильно выстроить планы на будущее. Вот и эта диаграмма — один из таких планов на будущее. И мы можем заключить — считая само собой разумеющимся, что изготовители вируса, составившие эту диаграмму, опирались на какую-то реальную диаграмму Степанова, положив её в основу своей, где-то и в чем-то искаженной — что где-то к апрелю Степанов сумеет подтянуть достаточные средства, чтобы начать реконструкцию завода… и тогда ненужные ему постройки полыхнут. Остается выяснить, с какой страховой компанией он заключил договор, и держать руку на пульсе. Вот и все.

Я бросил 1000 лир в ящик на стене и был вознагражден скучным комментарием об истории фрески, прочитанном женщиной, чье владение английским языком было весьма относительным («Фреска, которая вы видите перед собой, — один из самых великих провидений искусства в целый мир»), огляделся вокруг, чтобы посмотреть, на что бы еще потратить деньги, и, ничего не найдя, вышел на улицу.

— Мне как-то не верится, что Степанов опять ударился во что-то незаконное, — сказал я. — Он ведь и за завод дал полную, реальную цену, хотя мог выкрутить районным властям руки и купить завод за копейки, и налоги все уплатил… Все время вел себя очень честно!

В Техническом музее я заплатил кучу денег, чтобы посмотреть работающие модели всех изобретений Леонардо. Да, они там были — маленькие, деревянные и на удивление скучные, а остальную часть музея составляли старые пишущие машинки и разрозненные детали от различных механизмов, которые мне ничего не говорили, так как таблички были на итальянском языке. И вообще, если говорить откровенно, технологический вклад итальянцев в цивилизацию ограничился изобретением духовки для выпечки пиццы.

— Сколько волка ни корми, а он все равно в лес смотрит! — хмыкнул Миша. — Да, он вел себя очень честно, и с государством рассчитался сполна… и колоссальных денег на этом лишился. А всякий предприниматель всегда будет думать, как бы свои деньги вернуть, не мытьем, так катаньем. Степанов, судя по всему, решил компенсировать затраты — или хотя бы часть затрат — таким вот образом… Да ладно, со Степановым мы ещё разберемся, и приструним, если надо. До апреля, почитай, полгода, и я успею ему внушить, чтобы он ваньку не валял, а то наши хорошие отношения кончатся. Он меня в конце концов послушает. Сейчас нам надо понять, кто хочет подставить Степанова. А поняв, кто, мы поймем зачем!

Днем я сел на поезд в Комо, где прятался Муссолини после падения Италии. Мне показалось, что стоит посмотреть на последнее убежище отчаявшегося человека. Это был симпатичный городок у подножия Альп, чистый и красивый, расположившийся на южном берегу узкого, длиной в тридцать миль, озера с тем же названием.

Мишин мобильный телефон запищал.

Я нашел номер в отеле в центре города, выпил две чашки кофе на Пьяцца Рома, выходящей к озеру, съел очень вкусный ужин в ресторане на боковой улице и снова влюбился в Италию. Наутро я посетил две большие местные церкви и сел на первый же поезд до Швейцарии. Он медленно взбирался к Лугано вдоль южных предгорий Альп, а оттуда следовал в Локарно.

— Да, слушаю, — сказал Миша, включив связь. — Ты, Артем? У нас-то все в полном ажуре, а у тебя как дела? Да, понимаю, понимаю. Что ж, очень жалко. А, ну, это уже ничего! Да, начинай проверять. Я появлюсь через час-полтора, тогда и доложишь мне последние новости, и все толком обсудим. Бывай!

Здесь мне пришлось сделать пересадку и убить час времени. В Локарно говорят еще по-итальянски, но можно понять, что находишься уже в Швейцарии просто по переходам «зебра» и блестящим красным скамейкам, выглядевшим так, как будто были только что покрашены. Дворники старательно подметали листья на дорожках маленького парка старомодными вениками, и я предположил, что если брошу обертку от жвачки, то кто-нибудь в униформе немедленно выйдет из-за дерева и подметет ее или застрелит меня — а возможно, и то, и другое.

И он отключился от связи.

— Что там? — поинтересовался парень, сидевший рядом со мной. Опередив меня, потому что я, сгорая от любопытства, тоже хотел спросить, что происходит у Артема.

В Локарно не едят бутербродов. Я обошел весь деловой район в поисках какой-нибудь булочной. А когда наконец нашел, то выяснилось, что там продаются только липкие булочки — как мне показалось, с сосисками. С голодухи я купил три штуки по цене, за которую в другом месте взял бы тридцать. Но оказалось, что в булочках был давленый инжир — начинка, которую стала бы есть лишь столетняя бабушка, потерявшая вставную челюсть. На вкус они были как чайная заварка, вымоченная в сиропе от кашля. Я вонзил зубы в одну булочку, но она была слишком мерзкой. Я ее выкинул, а остальные сложил в рюкзак, чтобы сделать еще одну попытку попозже. И совершенно забыл о них. А вспомнил только спустя два дня, когда доставал из рюкзака последнюю чистую рубашку. Булочки к ней намертво прилипли.

— Новости всякие, — сказал Миша. — И хорошие, и не очень, и никакие. А в целом, все очень интересно складывается. Кажется, одну ниточку мы нащупали.

— Ну?.. — кажется, у нас троих — меня, водителя и парня, сидевшего рядом со мной — это «ну?» вырвалось одновременно.

Я пошел в привокзальный буфет за минеральной водой, чтобы смыть их. Там было восемь посетителей, но при этом так тихо, что отчетливо слышалось тиканье часов. Официант стоял за стойкой, лениво перетирая стаканы. Он не сделал ни малейшего движения, чтобы обслужить меня, пока я не попросил принести минеральной воды. Он принес бутылку и стакан, молча поставил передо мной и вернулся к своим стаканам. У него был такой взгляд, будто ему только что сообщили, что его жена сбежала с молочником, но, впрочем, у остальных посетителей выражение лиц было не лучше. После жизнерадостного юмора Италии это действовало как холодный душ.

Миша немного подумал, прежде чем рассказывать нам.

Напротив меня за столиком сидела старая леди с костылем и уронила его, пытаясь встать. Официант молча стоял и наблюдал за ней, и на его физиономии ясно читалась мысль: «Что ж ты теперь будешь делать, старая карга?» Я подскочил к женщине, чтобы помочь, и был удостоен быстрого взгляда и слабого «Grazie», когда она встала и заковыляла прочь из кафе.

Я решил, что Локарно — странное место, и купил билет на двухчасовой поезд до Домодоссалы — название, имеющее тридцать семь вариантов произношения. Кассир заставил меня перебрать их все, каждый раз озадаченно поднимая бровь, словно и знать не знал, что в окрестностях есть населенный пункт с похожим названием. Наконец я набрел на удовлетворивший его вариант. «О, Домодоссала!» — сказал он, выговорив это слово тридцать восьмым способом, и дал мне билет. В качестве последнего акта любезности он не счел нужным сообщить мне, что из-за ремонта железнодорожных путей первые десять километров нужно проехать на автобусе.

Глава девятая

Я ждал и ждал на платформе, но поезд все не шел, и мне стало казаться странным, что его никто, кроме меня, не ждал. Должен же быть еще хотя бы один пассажир. Наконец я решил спросить у носильщика, и тот в дружеской манере, свойственной носильщикам во всем мире, звучащей как «а не пошел бы ты на хер?», объяснил, что мне нужно сесть на автобус. На вопрос где я могу это сделать, он только махнул рукой в неопределенном направлении. Я попал на станцию как раз в тот момент, когда автобус до Домодоссалы отходил от остановки. Мне с трудом удалось уговорить водителя остановиться — после того, как я двести метров бежал за автобусом.

Новый расклад

Через несколько миль от Локарно мы сели на поезд. Он взобрался на зубчатые горы и покатил вдоль живописных глубоких ущелий, через опасные перевалы, где фермы и деревушки расположились в самых недоступных местах по краям головокружительных пропастей. Трудно представить более неподходящее место для фермерства. Один неверный шаг, и будешь падать с обрыва целых полтора дня. Даже с поезда было страшно глядеть: это больше напоминало полет, чем поездку на поезде.

— Во-первых, Артем тщательно разобрался с компьютерным салоном, установив личности четырех человек из пятерых, находившихся там в интересующий нас момент, — сообщил Миша. — Он переговорил с каждым по отдельности — кроме этого пятого, естественно — и все они, независимо друг от друга, сообщили: после ухода ребят телефоном никто не пользовался минут двадцать, если не больше, и никто за эти двадцать минут из компьютерного салона не выходил, так что и возможности позвонить с другого аппарата не имел. Артем также выяснял, не забегал ли в ближайшие пять минут после ухода ребят к кому-нибудь из сидящих в компьютерном салоне какой-нибудь приятель, сразу умчавшийся. Нет, не забегал. Так что, если только все они не в сговоре — а это исключено — то преступника среди них нет. Правда, остается этот пятый… Его никто не знает по имени, но он периодически заходит, оплачивает время, садится за компьютер, ни с кем не вступая в разговоры, работает с какими-то программами и молча уходит. Павел Грищенко не сомневается, что скоро он снова заглянет, и что найти его будет легко. Оставалась надежда на то, что кто-то воспользовался электронной почтой, но и эту надежду развеяли Павел и его компаньоны. У них фиксируется всякое пользование и-мэйлом, ведь и-мэйл денег стоит, и клиенты салона обязаны оплачивать свои послания на месте. По завышенным ценам салона, разумеется, ведь ребятам надо свою прибыль иметь. Так что единственный человек, который мог бы воспользоваться и-мэйлом и стереть в своем компьютере всякие следы отправленного послания — это сам Павел. В чем он честно и признался. Но Павел — это не вариант.

До XVIII века почти ни один из путешественников по Альпам не описывал их красот, словно не замечая. Теперь, конечно, проблема как раз противоположная: ежегодно пятьдесят миллионов туристов топчут Альпы, восхищаясь пейзажами и одновременно уничтожая их. Все вторжения в природу, связанные с туризмом — курорты, отели, магазины, рестораны, пансионаты, горнолыжные трассы, подъемники и новые шоссейные дороги, — не только непоправимо меняют лицо Альп, но и нарушают экологическое равновесие. В 1987 году всего в нескольких милях от места, где мы проезжали, шестьдесят людей погибло, когда по долине Вальтеллины прошел паводок, сметая дома и отели как спичечные коробки. Тем же летом тридцать человек погибло под оползнем во Франции. Если бы на горных склонах не вырубали леса под строительство новых домов и курортов, ничего бы этого не случилось.

— Полностью согласен! — с жаром сказал я. — Павел — очень хороший парень, не мог он играть против нас!

— С другой стороны, — вздохнул Миша, — Павел имел доступ к компьютерам Степанова, и только он, из всех, кого мы на данный момент знаем, мог, при его квалификации, создать компьютерный вирус. Так что, за неимением других кандидатур, мы просто обязаны держать Павла первым подозреваемым.

Оттуда, где я сидел, ничего не было видно, но дама, сидевшая через ряд от меня, пригласила занять свободное место напротив. Она была швейцаркой и прекрасно говорила по-английски. Прошли недели с тех пор, как я имел нормальный разговор с кем-нибудь, и я был настолько захвачен процессом произнесения звуков через предназначенное для этого отверстие на лице, что говорил и говорил, пока дама не уснула, и я снова остался один в своем маленьком тихом мирке.

— Это несправедливо, — сказал я.

Швейцария

— В нашей жизни многое несправедливо, — философски проговорил Миша. И никуда от этого не денешься. Далее. Артем все-таки проверил, у каких фирм на километра полтора — то есть, не больше, чем на пятнадцать минут пешего хода — вокруг есть электронная почта. Всего набралось девять фирм. Среди них — три банка, ювелирная мастерская, салон по продаже эксклюзивной мебели на заказ, офис местного отделения одной из крупнейших политических партий, фирма по торговле недвижимостью и… две страховые компании, достаточно известные: «Соната» и «Гарант». Да, и, конечно, сам компьютерный салон десятый, но его, как вы понимаете, мы можем не считать. Вот со страховыми компаниями и будем разбираться… о, мы уже приехали! — джип притормозил возле пристани. — Ладно, остальное — потом!

Около пяти часов вечера через Домодоссалу и Симплон Пасс я добрался до швейцарского Брига. Здесь было прохладнее, чем в Италии, и улицы блестели после дождя. Я снял номер в отеле «Виктория», находящемся на вокзале, и сразу отправился искать еду, поскольку не ел с тех пор, как в Локарно откусил два раза от чуда с давленым инжиром.

— Один вопрос, — быстро сказал я. — А почему сама страховая компания, в которой застраховался Степанов, может захотеть его потопить?

Все рестораны в городе были немецкими. В Швейцарии часто невозможно понять, где находишься. В одном месте все говорят по-итальянски, через милю-другую — по-немецки или по-французски. По всей извилистой линии швейцарской границы можно найти деревни, расположенные по соседству, но пользующиеся разными языками.

— Да очень просто! — ухмыльнулся Миша. — Чтобы не отдавать ему его деньги! Забрать то, что он переведет на их счета, а страховку выплачивать отказаться. Но для этого им надо поставить Степанова в такое положение, чтобы он не мог им отомстить!

Я обследовал шесть или семь ресторанов, изучая меню и жалея, что не знаю, как по-немецки «свиные ножки» и «вареный глаз» (чтобы невзначай не заказать их). Наконец в центре города нашел заведение, которое привлекло своим почти английским названием — Restaurant de la Place (смесь английского с французским, «Местный ресторан»). Приятный сюрприз, подумал я, заходя внутрь, по крайней мере, буду хоть понимать, что заказываю. Но название оказалось злой шуткой: меню здесь тоже было на немецком.

— Угу, — кивнул я. Теперь мне все было понятно.

Без сомнения, немецкий — самый непригодный язык для названия всего съедобного. Если вам захочется взбитых сливок, то вам придется заказать «мит Шлаг» (mit Schlag). Судите сами, звучит ли это как нечто белое и вкусное или напоминает то, что курильщики сплевывают по утрам. В меню было полно наименований, которые напоминали звуки, производимые кабанами во время случки: Knoblauchbrot, Schweinskotellett ihrer Wahl, Portion Schlagobers (это был десерт).

Мы вылезли из джипа, спустились в катер Степанова, уже поданный к причалу. Точнее, мы с Мишей спустились, его ребята остались на берегу, так же, как охрана Степанова, и поплыли мы вчетвером: Степанов, Миша, Ванька и я.

Я заказал Entrecote и Frites, что после Италии звучало скучновато (и на вкус оказалось таким же), но, по крайней мере, мне не пришлось прятать несъеденные куски под салфетку, чтобы не видеть разочарования официантов, когда они обнаруживают, что вы не притронулись к Goat\'s Scrotum En Croute.

Топа радостно залаял, учуяв наше приближение, и отец выше к берегу.

— Ба, какие люди! — сказал он, помогая нам пришвартовать катер к мосткам, игравшим роль пристани, и выбраться из него. И прищурился. — Эти паршивцы опять во что-то нос сунули?

Ресторанчик был темным и простым, с темными пятнами от табачного дыма на потолке, но официантка была приветливой, а пиво подавали холодное и в больших кружках. Посередине стола стояло большое чугунное блюдо, которым я воспользовался как пепельницей. Но потом мне в голову пришла ужасная мысль, что это могло оказаться хлебницей, и через минуту официантка положит туда хлеб. Я огляделся по сторонам в надежде, что кто-нибудь стряхивает в этот чугунок пепел, но вообще не заметил в зале курящих. Пришлось срочно убрать окурок с обгоревшей спичкой и тайком выбросить в цветочный горшок. Потом я попытался сдуть пепел, но он разлетелся по всей скатерти. Смахивая его, я опрокинул кружку с пивом.

— Сунули, — весело кивнул Миша. — И, как всегда, не по своей воле и не по своей вине.

К тому времени, как официантка принесла мой заказ, большая часть скатерти была в больших желтых пятнах, подозрительно напоминавших мочу. Я попытался заслонить их, растопырив локти и навалившись грудью на стол, но она сразу же заметила, что я натворил, и смерила меня взглядом не презрительным, чего я ожидал, но — хуже того, сочувствующим. Так смотрят на паралитика, у которого отнялось все на свете, но храбро пытающегося есть самостоятельно. В ее взгляде, ясно читалось: «Помоги тебе Господи, бедняжка».

— Мой компьютер оказался с подвохом, Семеныч, — объяснил Степанов. И, похоже, в нем спрятана разгадка того, что со мной произошло. А пацаны этот подвох учуяли и забили тревогу.

В какой-то ужасный момент мне показалось, что она собирается повязать мне салфетку и покормить меня с ложечки. Но вместо этого она заняла свой пост за стойкой бара, и оттуда все время бросала на меня сочувствующие взгляды, готовая броситься на помощь, если я вдруг выроню нож или вилку. Я с радостью покинул это место. Кстати, чугунное блюдо все же оказалось пепельницей.

— Так вам надо компьютер проверить? — осведомился отец. — Что ж, милости прошу.

И он повел нас в дом. Топа хоть и лаял, но вилял хвостом: ведь шли все свои и знакомые.

Бриг был странным местом. Исторически он служил промежуточным пунктом между Цюрихом и Миланом, а теперь выглядел как-то растерянно, словно не мог понять, зачем он сам себе нужен. Этот сравнительно большой город почти не предлагал никаких развлечений. В магазинах продавались только самые заурядные товары — холодильники, пылесосы, телевизоры. Это чисто туристическая проблема: сегодня вы сидите с капуччино на террасе у моря, а назавтра стоите под дождем в самом сером городе Швейцарии, глядя на «Занусси».

— Здравствуйте, Татьяна Сергеевна, — вежливо поздоровались Степанов и Миша с мамой, тоже вышедшей встретить гостей.

Меня вдруг осенило, что в Италии я ни разу не видел в продаже ни холодильников, ни пылесосов, ни других скучных бытовых вещей. Не может быть, чтобы они ездили за ними в Бриг, но в Италии их на самом деле не было. А в Бриге не было ничего другого. Поэтому я засел в баре моего отеля, где весь вечер пил пиво и читал классический трактат Филиппа Зеглера о чуме, незатейливо озаглавленный «Чума», — как раз то, что нужно туристу одинокими дождливыми ночами в чужой стране.

— Заходите, спасибо вам за ребят! — сказала мама. — Я сейчас чай накрою!

Книга была очень увлекательной, и не только потому, что описывала места, которые я только что проехал. Например, во Флоренции всего за четыре месяца погибло 100 тысяч человек — половина населения. А в Милане новости из Флоренции так напугали население, что те семьи, в которых подозревалось наличие больных, полным составом заживо замуровывались в домах.

— Ой, какой там чай, мы в ресторане от пуза наелись! — Миша похлопал себя по животу. Мы только на компьютер взглянем ваш замечательный — и домой.

— А, так они и вас извели, чтобы вы посмотрели, какие замечательные компьютерные игры они в него напихали? — рассмеялась мама. — С них станется! А чай я все равно поставлю. Полезно бывает, знаете, запить сытный обед.

Нет ничего полезнее, чем читать о людях, которых хоронили живьем, — тогда собственные проблемы кажутся сущим пустяком. Лично я вполне могу впасть в пессимизм, если долго не могу найти место для парковки. А представьте себе, что значило быть итальянцем в XIV веке. Вот вам небольшой экскурс в историю: в 1345 году дождь лил не переставая в течение шести месяцев, превратив большую часть страны в болото и сделав невозможным земледелие. Экономика пришла в упадок, банки обанкротились, тысячи людей умерли от голода. Два года спустя страну потрясли страшные землетрясения — в Риме, Неаполе, Пизе, Падуе, Венеции, — вызвавшие новые смерти и хаос. Чуть позже, когда люди только начали надеяться, что теперь-то должно, наконец, стать получше, некий безымянный матрос, сойдя на берег в Генуе, сказал: «Что-то меня знобит». И через несколько дней великая чума начала свое долгое странствие по Европе.

— Чай не водка, много не выпьешь, — пробормотал Степанов.

На этом бедствия не прекратились. Чума возвращалась в 1360-1361, 1368-1369, 1371, 1375, 1390 и 1405 годы. Особенно необъяснимо то, что этот кошмар по времени совпал в Европе с одним из периодов усиленного строительства церквей. Не знаю, как вы, но если бы я жил в городе, где Бог уничтожил каждого третьего посредством гнойных бубонов, то вряд ли воспринял бы это как знак Его благосклонности.

— Водку достать? — сразу спросил отец.