— Нам разрешается предоставлять эту информацию исключительно лицу, которому принадлежит документ, — ответил он.

— Вы имеете в виду человека, которому принадлежит карта?

— Совершенно верно.

— Но это моя жена, — прошипел я.

— Нам разрешается предоставлять эту информацию исключительно лицу, которому принадлежит документ.

— Позвольте, — сказал я. — Если бы я был моей женой, вы бы сразу же сказали мне номер по телефону?

— Совершенно верно.

— Но что, если бы я был кем-то, кто просто назвался ее именем?

Последовала пауза — он думал.

— Мы бы убедились, что запрашивающий информацию человек — действительно человек, на чье имя выписаны документы.

— Минутку, пожалуйста. — Теперь уже я задумался.

Моей жены не было дома, так что я не мог ее позвать, но мне не хотелось снова проходить через все это позже. Я вновь взял трубку и произнес своим обычным голосом:

— Здравствуйте. Это Синтия Брайсон. Вы не могли бы назвать номер моей карты социального страхования?

Последовал нервный смешок.

— Я знаю, что это вы, Билл, — ответил клерк.

— Нет, честное слово. Это Синтия Брайсон. Не могли бы вы сказать мне номер моей карты социального страхования?

— Я не могу этого сделать.

— А если бы я произнес это женским голосом, что-то изменилось бы?

— Боюсь, нет.

— Можно задать вопрос — просто из любопытства? Номер карты социального страхования моей жены сейчас прямо перед вами на экране компьютера?

— Да.

— Но вы мне его не скажете?

— Боюсь, я не могу этого сделать, Билл, — сказал клерк, и это прозвучало вполне искренне.

За долгие годы на горьком опыте я убедился, что нет ни единого шанса — ни малейшего, что работник американской госслужбы нарушит правила, чтобы вам помочь, так что я не стал настаивать. Вместо этого я спросил, не знает ли он, как можно свести клубничные пятна с белой футболки.

— Пищевой содой, — тут же ответил он. — Оставьте ее замоченной на ночь, и пятна сойдут.

Я поблагодарил, и мы попрощались.

Конечно, мне бы понравилось, если бы я узнал то, что мне требовалось, но, по крайней мере, мы подружились, и он оказался прав насчет пищевой соды. Футболка как новая.

Где находится Шотландия и другие полезные заметки

Недавно на борту самолета одной американской авиа-компании я пролистывал журнал и наткнулся на тест под названием «Ваш культурный IQ».

Заинтересовавшись, какой же у меня культурный IQ, я приступил к тесту. В первом вопросе спрашивалось, в какой стране считается дурным тоном обращаться к человеку с вопросом «Где ты живешь?». Ответ, который я с изумлением узнал, перевернув ИЗ страниц, гласил: «Англия».

«Дом — личное дело каждого англичанина», — торжественно пояснил журнал.

Я с ужасом припомнил все те случаи на протяжении многих лет, когда я говорил англичанину: «Ну, и где же ты живешь, Клайв? (или что-то в этом роде, потому что, конечно же, они все не могли быть Клайвами)», даже не подозревая, что совершаю грубую оплошность и что Клайв (или кто бы там ни был) думал в это время: «Болтливый американский мерзавец». Так что, конечно же, теперь я извиняюсь перед всеми, особенно перед Клайвом.

Затем, пару дней спустя, я наткнулся на статью о британском политическом устройстве в «Вашингтон пост», в которой отмечалось, что Шотландия находится «к северу от Англии». Это географическое направление я всегда считал общеизвестным фактом, и тут меня осенило, что, возможно, объяснение относилось не ко мне, а — возможно ли? — ко всей нации.

Мне стало интересно, что вообще знают мои земляки-американцы о Великобритании, но узнать это оказалось не так просто. Нельзя подойти к человеку, даже к тому, кого вы хорошо знаете, и спросить: «Ты в курсе, чем занимается канцлер казначейства?» Или: «Шотландия — это север Англии. Веришь или нет?» И, конечно, еще нельзя спрашивать у англичанина: «Где ты живешь?» Это будет невежливо и нагло и, возможно, смутит собеседника.

Потом мне пришло в голову, что я мог бы получить некоторое представление об истинном положении дел менее болезненным способом, то есть пойти в библиотеку и полистать американские путеводители по Великобритании. Они поведают мне, какая информация необходима американцам, которые собираются посетить Соединенное Королевство.

Так что я отправился в библиотеку и обратился к разделу, посвященному путешествиям. Там нашлись четыре книги исключительно о Великобритании, плюс еще восемь или около того о Европе в целом, с отдельными главами о Британии. Моей любимицей с первого взгляда стала «Европа-1996» Рика Стивза. Я никогда не слышал о Рике, но, как утверждается в аннотации на обложке, он проводит несколько месяцев в году, «чувствуя фьорды и лаская замки», что звучит ужасно занятно — и слегка бессмысленно. Я взял все эти книги с полки и водрузил на угловой стол, где и провел вечер в завораживающем чтении.

Что ж, я получил ответ на свой вопрос — американцы практически ничего не знают о Великобритании (по крайней мере, если верить этим книгам). Согласно многим текстам, американскому туристу, желающему посетить Британию, необходимо знать, что Глазго не рифмуется с «мерзко», что фунты стерлингов принимаются для оплаты в Шотландии и Уэльсе «так же свободно, как и в Англии», что в этой стране есть «хорошо обученные врачи» и «все современные лекарства», и, да, что Шотландия — это север Англии. (Почти крайний север, на самом деле, так что лучше выделить на ее осмотр полный день.)

Американские путешественники, похоже, в большинстве своем совершенно беспомощны. В книгах говорится не только о том, чего ожидать от Британии — в основном дождей и коттеджей с соломенными крышами, — но и о том, как паковать свои вещи, не заблудиться в аэропорту и даже как пройти таможню.

«Будьте приветливы и обходительны, но не слишком болтливы, — советует Джозеф Рафф, автор книги „Место действия — Британия, 1996 год“ об иммиграции в Великобританию. — Держите свой паспорт на всякий случай в руке — не машите им!»

Может, это не мое дело, но если вам нужен совет, как поступать со своим паспортом, мне кажется, вы, возможно, еще не готовы пересечь океан.

Моей фавориткой оказалась в итоге книга «Лучшие советы для путешествий по Европе» парня по имени Джон Уитмен. Эта книга не посвящена исключительно Великобритании, но так хороша, что я прочел ее почти от корки до корки.

Она полна серьезных предупреждений о карманниках, жадных официантах и даже о том, как подать на авиакомпанию в суд, если вас попросили с рейса. Мистер Уитмен явно ждет, что все будет не так. Его первый совет по поводу того, как справляться со специфическими особенностями европейских отелей, гласит: «Узнайте имя администратора, когда будете въезжать». По поводу билетов на самолет он советует: «Внимательно прочтите все документы, чтобы знать свои права».

Среди многих полезных советов он рекомендует брать с собой «одну или две ручки», вешать на дверь номера табличку «Не беспокоить», если вы не хотите, чтобы вас беспокоили (я не шучу, он даже говорит, чтобы вы надели эту табличку на ручку двери), и проницательно отмечает (поскольку ничто не ускользнет от наблюдательного взора мистера Уитмена) в отношении отелей в Европе, что есть «множество мест, где можно остановиться».

В другом месте он предупреждает: «Во многих номерах европейских отелей вы найдете биде и унитаз, — и воинственно добавляет: — Если вы захотите поэкспериментировать с этими фарфоровыми приспособлениями в форме унитаза с целью личной гигиены, пожалуйста».

Спасибо за разрешение, мистер Уитмен, но, по правде сказать, у меня руки заняты табличкой «Не беспокоить».

Джозеф Рафф тем временем предлагает полезный словарик для загадочных британских терминов — «живая очередь», «апартаменты», «картофель фри» и — что многие годы не давало мне покоя — «личный автомобиль». Затем он доверительно сообщает, что фамилия — то, что ставится вначале, а имя — в конце, что было бы полезно, не будь совершенно неверно.

Боюсь, все эти книги изобилуют ошибками. Оказывается, пиво, которое мы пьем, называется «настойкой», рынок в Лондоне — «Ковент-Гарден», что, когда вам захочется прогуляться, вы можете «зайти в синематограф», что одна из гор в Озерном крае называется Скарфел-Пайк, и — вот уж перл! — архитектора времен Елизаветы звали Индиго Джонс, а никак не Иниго.

Из книги «Поедем в Европу-96» я узнал, что Кардифф — «единственный город» в Уэльсе. Это может в каком-то смысле шокировать жителей города Суонси. А с помощью «Бюджетного путеводителя Беркли по Великобритании и Ирландии» я выяснил, что «практически в каждом городе, деревне, поселке, селении или кучке домов в любой глухомани есть почтовое отделение — будь оно хоть в мясной лавке, винном магазине („Продажа спиртных напитков“) или аптеке („Лекарства“)».

На самом деле американцам нужны новые путеводители. Я подумываю о том, чтобы написать один самому и наполнить его советами вроде следующих: «Разговаривая с полицейским, всегда обращайтесь к нему „Мистер Тормоз“» и «Чтобы привлечь внимание неуловимого официанта, вытяните два пальца и резко помашите рукой вверх и вниз несколько раз. Он примет вас за своего». И под конец, что очевидно: «Никогда не спрашивайте Клайва, где он живет».

Вымирающие диалекты

Есть один парень по имени Уолт, который иногда немного плотничает в нашем доме. На вид ему лет 112, но он до сих пор умеет обращаться с пилой и молотком. Уолт работает руками в нашем городе уже по крайней мере пятьдесят лет.

Уолт живет в Вермонте, сразу через реку Коннектикут, напротив нашего маленького городка, и он настоящий житель Новой Англии — честный, работящий, от рождения не любитель тратить зря время, деньги или слова. (Он общается так, будто в один прекрасный день ему вышлют за это счет.) Кроме того, как и все жители Новой Англии, он очень рано встает по утрам. Боже мой, до чего же жители Новой Англии любят вставать рано утром! У нас есть несколько друзей, которые переехали сюда из графства Суррей несколько лет назад. Вскоре после приезда жена одного из друзей позвонила дантисту, чтобы записаться на прием, и ей назначили на шесть тридцать следующего дня. Она пришла на следующий вечер и застала кабинет дантиста закрытым — еще бы, ведь имелось в виду 6:30 утра. Если бы Уолту велели прийти на прием к дантисту в этот час, я уверен, он бы спросил, а можно ли пораньше.

В любом случае, он как-то пришел к нам домой в начале седьмого и извинился за опоздание из-за того, что движение на дорогах Норвича было «ужасно плотным». Меня заинтересовало отнюдь не замечание, что дорожное движение в Норвиче могло оказаться ужасно плотным, а то, что он произнес название города как «Норидж», на английский манер. Это удивительно, поскольку все в Норвиче и на сто миль вокруг произносят «Норвич» (как «сандвич»).

Я спросил Уолта об этом. «Э-ммм», — ответил он. В Новой Англии этот термин имеет множество значений, произносится обычно растянуто и как правило сопровождается снятием кепки и задумчивым почесыванием головы. Это означает: «Возможно, я собирался что-то сказать, но потом передумал».

Уолт объяснил мне, что эта деревня называлась до 1950-х годов «Норидж», а потом начали приезжать люди из Нью-Йорка и Бостона, которые почему-то принялись менять произношение. Сейчас практически все, кто моложе Уолта, а это практически все, произносят название города как «Норвич». Мне это показалось немного грустным — сама мысль, что традиционное местное произношение забылось лишь потому, что приезжие были слишком ленивы и невнимательны, чтобы его сохранить; и это лишь одно из проявлений гораздо более серьезной тенденции.

Тридцать лет назад три четверти всего населения Вермонта были коренными жителями. Сегодня это число сократилось до половины, а местами — еще до более низкого уровня. В результате сегодня гораздо меньше шансов, чем раньше, услышать местный говор («каровва» вместо «корова» и «ни я тоже не», вместо «я тоже не»), использующий яркие и отчасти таинственные выражения, наподобие «здоровее, чем мертвый министр» и «голова разгуделась» — вот два, которых, увы, больше не услышишь из уст жителей Вермонта.

Если вы отправитесь в дальние уголки штата и заглянете в местную лавку, вы сможете подслушать разговор пары пожилых фермеров («фермверов»), которые попросят «еще чарочку кофе» или скажут: «Ну, только не было бы это матушкиной бодягой» — впрочем, скорее всего, вам попадется приезжий из города в костюме от Ральфа Лорана, спрашивающий продавца, есть ли у них гуава.

И то же самое происходит по всей стране. Недавно я прочел одну исследовательскую работу о диалекте острова Окракок-Айленд у побережья Северной Каролины. (Все ради вас, честно.) Окракок — часть Аутер-Бэнкс, цепи барьерных островов, жители которых когда-то общались на говоре, настолько богатом и таинственном, что приезжие иногда думали, будто столкнулись с каким-то почти забытым английским отрядом времен королевы-девственницы.

Местные жители — их порой именуют «прилифщиками» из-за того, как они произносили слово «прилив», — говорят со странным, мелодичным акцентом, на языке, который содержит многие архаичные термины, такие как «муторно» (чувствовать себя нехорошо или неудобно), «шматок» (для части чего-либо) и «печалить» (в значении «беспокоить»), которых я не встречал в употреблении с тех пор, как Шекспир отложил свое перо. Будучи островитянами, при любом удобном случае они также использовали морские термины. К примеру, «идти под парусом» означало просто «передвигаться», так что местный житель вполне мог пригласить вас пройтись под парусом в его автомобиле. В конце концов, чтобы окончательно смутить приезжих, они переняли некоторые неанглийские слова, такие как «пицер» (видимо, от итальянского «пицца») для названия подъезда, и произносили их так, что сразу вспоминался западный акцент Джорджа Формби. Короче, это был интересный диалект.

Все продолжалось, как вы, возможно, отметите, до 1957 года, когда федеральные власти построили мост между островом Окракок и материком. Практически тут же на остров потянулись туристы, и диалект Окракока начал исчезать.

Все это научно изучено и записано лингвистами Государственного университета Северной Каролины, которые совершали периодические поездки на остров более полувека. Затем, к всеобщему изумлению, диалект Окракока начал возрождаться. Исследователи выяснили, что люди пожилого возраста — которые выросли в 1950–1960-х годах, когда туризм только становился основной чертой островной жизни, — используют диалект чаще, чем это делали их родители. Как объясняют ученые, жители острова «чаще используют островной диалект, сознательно или нет, так как хотят, чтобы никто не сомневался в том, что они „настоящие“ окракокцы, а не туристы или новые поселенцы, только что переехавшие с материка».

В другом месте обнаружен крайне схожий феномен. Исследование диалекта у побережья Массачусетса, на острове Мартас-Винъярд, выявило, что основные традиционные типы произношения — удлинение звука «о» в таких словах, как «дом» и «ром», делающее их похожими, скорее, на «доум» и «роум», — неожиданно проявились вновь после почти полного угасания. Движущей силой возрождения, как выяснилось, оказались местные жители, которые вернулись на остров после проживания в других районах и стали применять старые речевые формы как способ выделиться среди неместного населения.

Значит ли это, что богатый «жевательный» акцент Вермонта также вернется и что однажды мы снова сможем услышать, что «разболится там, где и синяка раньше не бывало», или что они «чувствуют себя хуже, чем зад хряка»? К сожалению, вряд ли.

Очевидно, все возрождения диалектов происходят только на островах или в обществах, относительно изолированных.

Так что, похоже, когда старина Уолт окончательно отложит свои молоток и пилу, кто бы ни занял его место, он не будет говорить как житель старого Вермонта, даже если родился и вырос здесь. Я лишь надеюсь, что он не будет и вставать в такую рань по утрам.

Отчет о некомпетентности

Однажды кое-что в нашей местной газете привлекло мое внимание, а именно статья о том, что диспетчерская башня и другие здания местного аэропорта перешли в частную собственность. Аэропорт теряет деньги, так что Федеральное авиационное управление пытается снизить затраты путем передачи наземных служб в руки тех, кто сможет работать с меньшими затратами. Но больше всего меня заинтересовало одно предложение в середине текста, которое гласило: «Пресс-секретарь регионального отделения Федерального авиационного управления в Нью-Йорке Арлин Сарлак не смогла назвать компанию, которая собирается приобрести диспетчерскую башню».

Что ж, это утешает. Иначе, наверное, я буду слишком сильно нервничать, потому что иногда пользуюсь услугами аэропортов и имею некоторую заинтересованность в их способности сажать самолеты — желательно традиционным способом. Так что я бы предпочел не знать, что диспетчерская башня была куплена, скажем, компанией по производству бумажных полотенец из Новой Англии или Аварийной службой Панамы, а в следующий раз, когда мой самолет будет заходить на посадку, мне лучше не знать, что за штурвалом сидит парень, обычно размахивающий на лестнице метлой. Мне бы также хотелось надеяться, что Федеральное авиационное управление, в самом крайнем случае, вообще имеет представление о том, кому они продают диспетчерский пункт. Назовите меня дотошным, но мне кажется, что такого рода вещи следует где-то хотя бы записывать.

Нужно сказать, что Федеральное авиационное управление — не самая компетентная организация. Апрельский отчет правительства показал, что управление многие годы страдало от аварийных отключений энергопитания, неисправностей приборов и их устаревания, от перегруженного работой и нервозного персонала, от неадекватных программ подготовки и низкого уровня управления, проистекающего из запутанной системы подчинения. Относительно стандартов оборудования из отчета стало известно, что «21 отделение выпустило 71 приказ, 7 правил и 29 требований». В результате Федеральное авиационное управление не имеет ни малейшего представления о том, каким оборудованием оно располагает, поддерживается ли то в рабочем состоянии и даже чья очередь идти за кофе.

Как сообщает «Лос-Анжелес таймс», «по меньшей мере, три авиакатастрофы можно было предотвратить, если бы Федеральное авиационное управление не отставало от графика запланированной модернизации оборудования по контролю воздушного сообщения».

Я говорю об этом потому, что тема этой недели — массовая некомпетентность. Несмотря на все мои старания, существует ужасный миф, который я бы с удовольствием развенчал раз и навсегда; миф о том, что Америка — страна квалифицированных кадров. Все что угодно, только не это.

Отчасти некомпетентность объясняется тем, что США — большая страна. Большие страны порождают бюрократию. Все бюрократические институты порождают множество отделений, а каждое из этих отделений выпускает множество правил и норм.

Одно из неизбежных последствий такого расклада — с таким количеством отделений не просто левая рука не знает, что делает правая, но даже зарождаются сомнения, что правая рука вообще существует. Это интересно и наглядно демонстрирует пример с замороженной пиццей.

В Соединенных Штатах за качеством замороженной сырной пиццы следит Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. За качеством замороженной пиццы с пепперони, с другой стороны, следит министерство сельского хозяйства. Каждое ведомство устанавливает собственные стандарты относительно состава пиццы, маркировки и прочего, располагает собственной группой инспекторов и собственным набором норм, которые требуют лицензий, сертификатов соответствия и остальных продуктов дорогостоящей бумажной работы. И все ради замороженной пиццы! Такого рода сумасшествие невозможно в маленькой стране, например в Великобритании. Для этого есть Евросоюз.

В целом, по оценкам, соблюдение всего вороха федеральных норм обходится нации в 668 миллиардов долларов в год, в среднем 7000 долларов с семьи. Довольно дорогое занятие, не находите?

Вдобавок американской некомпетентности придает столь резкий привкус исключительно безрассудная экономия. Здесь наблюдается своего рода неспособность смотреть в будущее, которая просто интригует. Возьмем хотя бы пример с Федеральной налоговой службой, аналогом Налоговой службы Великобритании.

Каждый год в Соединенных Штатах ожидаемую сумму налогов в 100 миллиардов долларов — безусловно, колоссальная сумма, достаточная, чтобы одним махом избавиться от дефицита федерального бюджета, — собрать так и не удается. В 1995 году, в качестве эксперимента, правительство выделило Федеральной налоговой службе дополнительно 100 миллионов долларов на поиски хотя бы части этих средств. К концу года удалось найти и собрать 800 миллионов — вроде бы крупица от потерянных средств, но все же это 8 долларов дохода государству за каждый доллар затрат на поиск средств.

Налоговая служба уверенно прогнозировала, что, если программу расширить, в будущем году это бы принесло правительству по меньшей мере 12 миллиардов долларов доходов с пропавших налогов, а в последующие годы — еще больше. Вместо того чтобы расширять программу, Конгресс ее урезал — только вдумайтесь — в рамках программы по сокращению дефицита федерального бюджета. Начинаете понимать, что я имею в виду?

Или взять продовольственную инспекцию. Существует всякого рода высокотехнологичное оборудование для тестирования мяса на микробиологические инфекции вроде сальмонеллы и кишечной палочки. Однако власти экономят на инвестициях в этот сектор, поэтому федеральные продовольственные инспекции продолжают проверять качество мяса на глазок, по мере того как оно проезжает мимо на производственной линии. Теперь вы можете представить, насколько внимательно инспектор, которому платят гроши, будет осматривать каждого из 18 тысяч одинаковых ощипанных цыплят, проезжающих мимо на ленте каждый день его трудовой жизни. Назовите меня циником, но я очень сомневаюсь, что после десятка лет такой работы инспектор подумает: «Эй, да сегодня цыплят больше обычного. На них надо взглянуть повнимательнее». В любом случае — и это могло бы прийти наконец кому-нибудь в голову — микроорганизмы невидимы.

В результате, как признает само правительство, 20 % всех кур и 49 % всех индюшек заражены. Сколько все стоит, можно только предполагать, однако существует мнение, что ежегодно 80 миллионов людей могут заболеть от зараженных на заводе продуктов питания, что обойдется экономике страны приблизительно в 5 миллиардов долларов, а 10 миллиардов долларов пойдут на дополнительные расходы на здравоохранение, возмещение потерь рабочей силы и так далее. Каждый год в США от пищевых отравлений умирают 9 тысяч человек.

Все это возвращает нас к старому доброму Федеральному авиационному управлению (на самом деле не то, чтобы возвращает, но надо было как-то к нему вернуться). Федеральное авиационное управление, возможно, не самый некомпетентный бюрократический институт в Соединенных Штатах, однако это несомненно единственное учреждение, которое держит мою жизнь в руках, когда я лечу на высоте 32 тысячи футов над землей, так что можете представить мое беспокойство по поводу того, что ФАУ передает диспетчерский пункт каким-то людям, имен которых оно даже не может вспомнить.

Как сообщалось в нашей газете, передача имущества завершится к концу месяца. Через три дня после этого я приговорен к полету в Вашингтон через местный аэропорт. Я это сообщаю на случай, если через пару недель вы больше не увидите моих статей.

Но, вероятно, до этого не дойдет. Я только что спросил жену, что у нас будет на ужин.

«Бургеры с индейкой», — сказала она.

День у моря

Каждый год в этот день моя жена будит меня игривым шлепком и говорит:

— У меня идея. Давай проедем три часа к океану, разденемся и весь день просидим на песке.

— Зачем? — осторожно спрашиваю я.

— Это весело, — настаивает она.

— Я так не думаю, — отвечаю я. — Люди смущаются, когда я снимаю рубашку на улице. Я сам смущаюсь.

— Нет, будет здорово. Песок в волосах. Песок в туфлях. Песок в сэндвичах, а потом и во рту. Мы загорим от солнца и ветра. А потом, когда устанем сидеть, мы сможем поплескаться в воде, настолько холодной, что будет даже больно. А в конце дня мы соберемся домой одновременно с еще тридцатью семью тысячами человек и попадем в такую автомобильную пробку, что не доберемся до дома раньше полуночи. Я буду делать язвительные замечания по поводу твоих навыков вождения, а дети смогут провести время, покалывая друг друга острыми предметами. Это будет весело.

Трагедия заключается в том, что моя жена — англичанка, и потому, неизвестно по каким причинам, все, что касается морской воды, она в самом деле считает веселым. Честно говоря, я никогда не понимал британской преданности отдыху у моря.

Айова, где я вырос, находится в тысяче миль от ближайшего побережья, так что для меня (и, думаю, для большинства других жителей Айовы, хотя мне еще не предоставлялся шанс опросить всех) слово «океан» предполагает такие опасности, как стремительный прилив и подводные течения. (Думаю, жители Нью-Йорка переживают подобный ужас, когда слышат слова «кукурузные поля» и «сельская ярмарка».) Озеро Акваби, где я обычно плавал и загорал, возможно, не обладает романтикой Кейп-Кода или великолепием скалистого побережья Мэна, зато оно никогда не схватит вас за ноги и не утащит, беспомощного, в сторону Ньюфаундленда. Нет, я убежден, что лучше держаться от моря — от каждой его капли — подальше.

Поэтому, когда на прошлых выходных моя жена предложила поехать к океану, я проявил твердость и сказал:

— Никогда, решительно нет.

После чего, конечно же, через три часа мы были на пляже Кеннебанк в штате Мэн.

Вы можете сказать, что в это трудно поверить при моей жизни, похожей на ураган приключений, но за все мои годы я был на американском побережье океана всего дважды — один раз в Калифорнии, когда мне было двенадцать и (это правда) набежавшая не вовремя волна содрала с моего носа всю кожу, а затем я — вполне в духе человека из Айовы — прочесал головой зернистый песок; второй раз — во Флориде, в мою бытность студентом, и меня слишком тошнило, чтобы я мог восхищаться океанским пейзажем.

Так что не стану притворяться, что в таких делах я знаток. Скажу лишь, что, если судить по пляжу Кеннебанк, американские пляжи совершенно непохожи на британские. Для начала, там не было никаких пирсов, набережных или аркад, магазинов, где можно купить все по удивительной цене — 1 фунт стерлингов, никаких местечек, где можно приобрести веселые открытки или стильные шляпки, никаких общественных туалетов, кафе, где подают рыбу с жареной картошкой, никаких гадалок, никаких бесплотных голосов из зала с бинго, выкрикивающих загадочные, кодированные фразы:

— Номер 37 — священник опять в кусты.

Ну, и прочее, что они обычно говорят.

На самом деле там вовсе не было торговых мест — просто улица с летними домиками, широкий солнечный пляж, а за ним — бесконечное и враждебное море.

Не стоит уточнять, что люди на пляже — сотни людей — прекрасно обходились без всего этого, потому что привезли с собой все, что только может пригодиться: еду, напитки, пляжные зонты, ширмы от ветра, складные стулья и гладкие надувные матрасы. Амундсен шел к Южному полюсу с меньшими запасами провизии, чем эта публика.

По сравнению с ними мы выглядели довольно жалко. Мало того, что выглядели бледнее смерти, так из снаряжения прихватили только три пляжных полотенца и тряпичную сумку, в которой лежали, как у порядочных англичан, бутылка с лосьоном для загара, неистощаемые запасы влажных салфеток, запасное белье для всех (на случай автомобильной аварии, с последующим посещением реанимации) и скромный пакет с сандвичами.

Наш младший — которого я пристрастился называть Джимми, на случай, если однажды он станет главным прокурором, — задумчиво изрек:

— Отлично, папа, вот что. Я хочу мороженое, надувной матрас, хороший набор с ведром и лопаткой, хот-дог, сахарную вату, спасательную надувную лодку, снаряжение для подводного плавания, собственную водяную горку, сырную пиццу с дополнительной порцией сыра и туалет.

— Здесь нет такого, Джимми, — хмыкнул я.

— Мне правда нужно в туалет.

Я сообщил об этом своей жене.

— Тогда тебе придется отвезти его в Кеннебанк-порт, — невозмутимо заметила она из-под невообразимой шляпы от солнца.

Кеннебанкпорт — старый город, на пересечении дорог, который растянулся в длину еще до того, как кто-то подумал о создании автомобиля, в нескольких милях от пляжа. Он сжат плотным движением транспорта со всех направлений. Мы припарковались ужасающе далеко от центра и начали поиски туалета. К тому времени, когда мы его нашли (на самом деле это была задняя стена аптеки «Райт-эйд», только, пожалуйста, не говорите моей жене), малышу Джимми он уже не понадобился.

Поэтому мы вернулись на пляж. Когда мы наконец туда добрались, несколько часов спустя, я обнаружил, что все ушли купаться и остался всего один недоеденный сандвич. Я сел на полотенце и стал покусывать сандвич.

— О, посмотри, мама, — весело сказала наша вторая дочка, когда они через несколько минут вернулись после купания. — Папочка ест сандвич, который не доела собака.

— Скажите мне, что это неправда, — застонал я.

— Не переживай, дорогой, — успокаивающе сказала моя жена. — Это был ирландский терьер. Они очень чистоплотны.

После я мало что помню. Я прилег немного вздремнуть и, проснувшись, увидел, что Джимми закапывает меня в песок по самую грудь — да, мило, если не считать того, что начал он с головы; и я умудрился так сгореть на солнце, что один дерматолог пригласил меня на конференцию в Кливленд на следующей неделе в качестве экспоната.

За два часа мы потеряли ключи от машины, вернулся ирландский сеттер и украл одно из пляжных полотенец, а затем тяпнул меня за руку за то, что я съел его сандвич, а наша вторая дочка залезла волосами в смолу. Другими словами, это был типичный день на море. Мы вернулись домой около полуночи после случайного объезда канадской границы, хотя это, по крайней мере, дало нам тему для общения во время долгой поездки через Пенсильванию.

— Милый, — сказала моя жена. — Мы должны поскорее это повторить.

И мое сердце сжалось оттого, что она не шутила.

Интересно, но неуместно

А теперь история, которая мне очень нравится.

В прошлом году, как раз перед Рождеством, одна американская компания — производитель компьютерных игр под названием «Максис инкорпорейтед» выпустила сюжетную игру «СимКоптер», в которой надо летать на вертолетах со спасательной миссией. Когда игроки успешно прошли десятый, последний уровень, как сообщает «Нью-Йорк », победителей, как предполагалось, ожидала видеозвуковая кутерьма, включая «толпу, фейерверк и духовой оркестр».

Вместо этого, к их нескрываемому удивлению, победители увидели на экране целующихся друг с другом мужчин в плавках.

Как оказалось, эти дерзкие картинки были работой зловредного 33-летнего программиста Жака Сервина. В интервью «Таймс» мистер Сервин заявил, что создал целующихся парней, чтобы «привлечь внимание к дефициту персонажей-геев в компьютерных играх». Компания поспешно отозвала 78 тысяч копий игры и предложила мистеру Сервину поискать работу где-нибудь в другом месте.

А вот еще одна из моих любимых историй.

В июне этого года, путешествуя по Америке на машине, миссис Рита Рапп из Талсы, штат Оклахома, подумала, что ее вполне могут похитить какие-нибудь гнусные люди. Поэтому на всякийтайме случай она заранее написала записку, как полагается, прыгающим почерком, в которой говорилось: «Помогите. Меня похитили. Позвоните в дорожный патруль». В записке она указала свое имя, адрес и номера телефонов соответствующих спасательных служб.

Так вот, если вы пишете такую записку, вы должны быть уверены, что либо а) вас похитят, либо б) вы случайно не выроните эту записку из сумки. Ну, вы уже догадались, что произошло? Незадачливая миссис Рапп выронила записку, ее поднял и развернул один сознательный гражданин, и затем, знаете ли, полиция четырех штатов перекрыла дороги, повсюду разослала официальные сообщения и, в общем-то, сама тоже немного заволновалась. Тем временем миссис Рапп ехала своей дорогой в сладком незнании того, какой хаос начался по ее вине.

Проблема этих двух историй, несмотря на их очарование, состоит в том, что я так и не придумал, каким образом включить их в одну из моих колонок. Думаю, это проблема всех журналистов. Я постоянно сталкиваюсь с любопытными и стоящими упоминания пикантными новостями (в Штатах мы называем их «интересными», дабы не вводить никого в излишнее смущение), и, по мере того как нахожу эти разнообразные факты, я аккуратно их вырезаю или делаю ксерокопию, а затем подшиваю к папке «Компьютерные игры (Целующиеся мужчины)», или «Самые ужасные шутки во время поездок по шоссе», или к любой другой, подходящей по теме.

Потом, некоторое время спустя — ну, этим вечером, если быть точным, — я снова перелистал бумаги и поразился самому себе. О чем я только думал?! Назовем это коллекционирование интересной, но абсолютно бесполезной информации синдромом Игнаца Земмельвейса, в честь австро-венгерского врача Игнаца Земмельвейса, который в 1850 году первым пришел к выводу, что степень распространения инфекций в больничных палатах можно значительно снизить, если мыть руки. Вскоре после этого потрясающего открытия доктор Земмельвейс умер — от инфекции, попавшей в кровь через порез на руке.

Понимаете, что я имею в виду? Прекрасная история, но мне некуда ее вставить. С тем же успехом я мог назвать этот феномен синдромом Версаля, в честь оперного певца Ричарда Версаля, который в 1996 году, во время мировой премьеры «Средства Макропулоса» в «Метрополитенопера» в Нью-Йорке пропел роковые слова: «Очень жаль, что лишь ты можешь жить так долго», а потом, бедняга, упал замертво из-за сердечного приступа.

Опять же я мог бы назвать этот синдром в честь великого генерала федеральных войск Джона Седжвика, чьи последние слова в битве при Фредриксберге во время гражданской войны были: «Я вам говорю, господа, с такого расстояния они и в слона не попа…»

Всех этих людей объединяет то, что они не имеют ни малейшего отношения к чему-либо, о чем я когда-нибудь писал или, возможно, буду писать. Проблема в том, что я никогда полностью не уверен, о чем именно собираюсь написать (сказать по правде, не могу дождаться, чтобы увидеть, куда выведет эта статья), поэтому собираю все факты, на случай, что когда-нибудь в трудную минуту они смогут мне пригодиться.

В результате мои бумажные конверты заполнены вырезками вроде таких вот — это цитата из газеты Портленда, штат Мэн, — «Снова найден мужчина, прикованный к дереву». Именно слово «снова» приковало мое внимание. Если бы заголовок гласил «Найден мужчина, прикованный к дереву», я бы, скорее всего, просто перевернул страницу.

В конце концов, каждый когда-нибудь может оказаться прикованным к дереву. Но дважды — это уже, пожалуй, проявление детской беспечности.

Человека, о котором шла речь, звали Ларри Дойен. Сам из Мехико, штат Мэн, он, как оказалось, имел очень интересное хобби — приковывать себя к деревьям цепью с висячим замком и выбрасывать ключ. В этот раз он провел в лесу две недели и чуть не умер от истощения.

Забавная история и, несомненно, полезный урок для каждого из нас, кто подумывает о том, чтобы вступить в добровольное рабство в качестве хобби, однако трудно вообразить, если исключить нравоучения, что я надеялся извлечь из нее для многоуважаемого журнала «Найт энд дэй».

Я впадаю в известное замешательство при воспоминании об истории из «Сиэтл таймс» о группе десантников, которые, в качестве PR-акции, согласились спрыгнуть с парашютами на школьное футбольное поле в Кеннеуике, штате Вашингтон, чтобы вручить мяч квотербэку местной команды. С достойной восхищения точностью они спрыгнули с самолета, пустили цветной дым из специальных ракет, исполнили несколько ловких и захватывающих акробатических трюков и приземлились на пустом стадионе на другом конце города.

Я также не в состоянии полностью объяснить еще одну историю из «Нью-Йорк таймс» — о паре, записавшей булькающие звуки, которые издавала их маленькая дочка, в стихотворной форме (примерная строчка: «Ба-ба ба-ба ба-ба») и отправившей это творение на нечто под названием «Открытый конкурс североамериканской поэзии». Они получили второй приз!

Увы, иногда я сохраняю не целую статью, а только абзац, и остаюсь в результате с загадочными обрывками. Вот цитата из мартовского 1996 года номера журнала «Атлантик мансли»: «Дерматолог имеет законное право заниматься нейрохирургией в своем кабинете, если найдет пациента, который выразит желание лечь на стол и заплатить за операцию». А вот еще пример из «Вашингтон пост»: «Ученые Университета Юты выяснили, что большинство мужчин дышат в основном через одну ноздрю в течение первых трех часов и в основном через другую следующие три часа». Кто знает, что они делают остальные восемнадцать часов, я ведь не сохранил остаток статьи.

Я все еще надеюсь, что найду применение всем этим странностям, но пока ничего не придумал. Однако одно могу обещать твердо — когда я это сделаю, то прочту первым.

Вылет из родного гнезда

Это может прозвучать немного сентиментально, за что я сразу извиняюсь, но вчера вечером, когда я работал за своим столом, наш самый младший ребенок подошел ко мне с бейсбольной битой на плече и шлемом на голове и спросил, не хочу ли я немножко с ним поиграть. Я пытался закончить одно важное дело до того, как отправиться в длительную поездку, и уже был готов отказать сыну, но тут мне пришло в голову, что никогда снова ему не будет семь лет, один месяц и шесть дней, так что, пока можем, мы должны насладиться моментом близости сполна.

Поэтому мы вышли на газон перед домом, и именно оттуда начинается сентиментальная история. Некая красота, настолько волшебная, что невозможно описать, была в том, как лучи вечернего солнца падали на газон, в напряженности позы сына, в самом факте, что мы занимаемся самым главным делом, каким только могут заниматься отец и сын, в огромном удовольствии просто от того, что мы вместе, — и я не мог поверить, что когда-нибудь мне придет в голову, будто закончить статью, написать книгу или совершить еще что-нибудь в том же духе может быть важнее и приятнее этого.

А таким чувствительным меня внезапно сделало то обстоятельство, что около недели назад мы отправили нашего старшего сына в небольшой университет в Огайо. Он первым из четырех наших детей покинул родное гнездо, взрослый, самостоятельный; теперь он далеко — и я вдруг осознал, как быстро дети взрослеют.

— Едва уезжают учиться, они пропадают навсегда, — глубокомысленно заметил однажды сосед, потерявший подобным образом уже двоих сыновей.

Это совсем не то, что я хотел услышать. Мне мечталось, что многие возвращаются, причем за ними больше не надо вешать одежду, они восхищаются твоими умом и мудростью, и тебе не приходится ставить бриллиантовые заклепки на все эти странные дырки в их головах… Но сосед, конечно, прав. Наш сын уехал. И дома стало пусто.

Я не ожидал, что так будет, потому что последние пару лет, хотя сын вроде бы жил с нами, его на самом деле тут не было, если вы понимаете, о чем я. Как и большинство подростков, он не жил дома в полном смысле слова — скорее, просто заскакивал пару раз в день, чтобы заглянуть в холодильник, побродить по комнатам с полотенцем на талии и спросить:

— Мам, а где моя…

Ну, сами знаете: «Мам, где моя желтая рубашка?» или «Мам, где мой дезодорант?» Иногда я видел его макушку в кресле перед телевизором, на экране которого люди восточной внешности колотили друг друга по головам, но в основном он жил в месте под названием «не дома».

Все мои обязанности при отправлении сына в университет заключались в том, чтобы подписать чеки — много чеков — и выглядеть соответствующе, то есть бледнеть и скрежетать зубами по мере увеличения расходов. Вы не поверите, сколько стоит в Соединенных Штатах отправить ребенка в университет в наши дни. Возможно, это потому, что мы живем в обществе, где к подобному относятся серьезно, так что почти каждый молодой человек в нашем городе заканчивает школу и засматривается на полдюжины потенциальных университетов с невероятной стоимостью обучения. (Плюс плата за допуск к вступительным экзаменам и отдельная сумма за каждую заявку в каждый университет.)

Но эти расходы — капля в море по сравнению с общей стоимостью обучения в университете. Год обучения моего сына стоит 19 тысяч долларов — почти 12 тысяч фунтов стерлингов в нормальной валюте, — что, как мне сказали, вполне разумная цена в наши дни. Стоимость обучения в некоторых университетах составляет 28 тысяч долларов. Плюс 3 тысячи долларов в год за комнату в общежитии, 2400 долларов за еду, около 700 долларов за книги, 650 долларов за медицинское обслуживание и страховку и 710 долларов на «общественные мероприятия». Не спрашивайте меня, что это такое. Я только подписываю чеки.

Также надо прибавить билеты на самолет до Огайо и обратно на День благодарения, Рождество и Пасху — праздники, в которые каждый второй студент в Америке летит домой и потому билеты стоят ошеломляюще дорого, — а еще случайные расходы, вроде самостоятельных покупок и телефонных счетов. К тому же моя жена звонит сыну почти каждый день, чтобы спросить, хватает ли ему денег, хотя на самом деле, как мне кажется, все должно быть наоборот. И это продолжается четыре года, не то что в Великобритании, где учатся три года. И последнее: на будущий год мы отправляем в университет нашу старшую дочь, так что мои заботы удвоятся.

Поэтому вы уж простите, надеюсь, когда я скажу, что эмоциональную сторону события немного омрачал предстоящий финансовый шок. Только когда оставили сына в университетском общежитии, такого трогательно растерянного и смущенного, среди груды картонных коробок и чемоданов в аскетичном помещении, подозрительно смахивавшем на тюремную камеру, мы наконец ощутили, что он ушел из нашей жизни, чтобы начать собственную.

Теперь мы дома, и от этого еще хуже. Никакого кикбоксинга по телевизору, никаких груд кроссовок в конце коридора, никаких криков «Мам, где моя…» со второго этажа, никого моей комплекции, кто бы говорил: «Классная рубашка, пап. Старьевщика ограбил?» На самом деле теперь-то я осознаю, что он был здесь, если вы понимаете, о чем я. И теперь его здесь нет.

Всякие мелочи — вроде скомканных свитеров, засунутых под заднее сидение автомобиля, или нескольких комков жвачки, недонесенных в свое время до мусорного ведра — заставляют меня часто моргать, чтобы совладать с наворачивающимися на глаза слезами. Миссис Брайсон вообще не нужны никакие внешние раздражители. Она просто рыдает с утра до вечера, то и дело прячась в ванной комнате. «Мой ребенок», — стонет она в отчаянии и громко сморкается в любой подходящий для этого кусок ткани, а потом снова плачет.

За последнюю неделю я заметил за собой, что провожу много времени, бесцельно бродя по дому, рассматриваю разные предметы — сыновьи призы за баскетбольные матчи и забеги, старый снимок с праздника — и думаю обо всех тех беспечно проведенных днях, о которых вещи напоминают. Тяжело и неожиданно осознавать, что моего сына не просто больше здесь нет, а что тем, каким был, он больше никогда не вернется. Я бы отдал все, чтобы вернуть и сына, и того мальчишку, каким он когда-то был. Но, конечно, это невозможно. Жизнь меняется. Дети вырастают и уезжают, и, если вы еще этого не поняли, поверьте, они взрослеют быстрее, чем вы можете себе представить.

Вот почему я бегу играть в бейсбол с младшим сыном — ловлю шанс, пока он еще есть.

Дорожные развлечения

Если вы внимательно читали мои статьи (а если нет, можно узнать, почему?), вы вспомните: недавно я рассказывал о том, как мы ездили из Нью-Гэмпшира в Огайо, чтобы отвезти нашего старшего сына в университет, новый дом и место обучения на ближайшие четыре года в обмен на сумму денег, соизмеримую со стоимостью полета на Луну.

О чем я умолчал тогда, поскольку не хотел вас расстраивать на первой же неделе после своего отпуска, так о том, насколько кошмарной оказалась эта поездка. Поймите, пожалуйста, что я люблю свою жену и детей, и не важно, во сколько они мне обходятся в год, включая обувь и игры «Нинтендо» (по правде сказать, очень дорого), но не могу сказать, что хотел бы когда-либо снова провести с ними неделю в закрытом железном ящике на американском шоссе.

Проблема не в моей семье, спешу добавить, а в американских трассах. Скучны ли американские трассы? Британец никогда не сможет вообразить скуку такого масштаба (возможно, если только он не из Стивенейджа). Одна из бед американских трасс — они очень длинные: от Нью-Гэмпшира до центра Огайо 850 миль и, подтвержу лично, столько же назад. А главное то, что по пути не встречается ничего интересного.

Так было не всегда. Когда я был маленьким, трассы в Соединенных Штатах были интересны. Совсем уж потрясающих развлечений не попадалось, но это было абсолютно не важно.

В любой день в любом месте вы могли с большой долей вероятности увидеть щит, на котором было написано что-то вроде: «Посетите всемирно известную Атомную скалу — она действительно светится!». Через несколько миль стоял еще один щит с надписью: «Взгляните на скалу, которая повергла науку в шок! Всего 162 мили!». На плакате был изображен серьезный ученый с мультяшным «пузырем» у рта, внутри которого значилось: «Это настоящее чудо природы!» (или «Я в шоке!»).

Через несколько миль новая надпись гласила: «Испытайте силовое поле Атомной скалы… если осмелитесь! Всего 147 миль!». На этом щите изображен был человек, удивительно похожий на моего отца, которого некая необычная радиационная сила отбрасывает назад. И мелким шрифтом приписано: «Внимание: возможно, опасно для маленьких детей».

Ну да, так все и было. Мои старший брат и сестра, стискивавшие меня на заднем сиденье, пользовались всеми возможностями развлечься, что проявлялось в прижимании меня к спинке и рисовании ярких геометрических форм на моем лице, руках и животе шариковой ручкой, а при виде очередного щита начинали бурно выражать желание увидеть все эти чудеса природы, и я, не обладая силой воли, их поддерживал.

Люди, которые устанавливали все эти щиты, настоящие гении, истинные маркетинговые гуру нашей эпохи. Они знали наверняка — с точностью до мили, я бы предположил, — в какой момент детвора в машине сможет сломить упорное сопротивление отца посещению чего-либо, на что требуется тратить время и деньги. В итоге мы всегда все посещали.

«Всемирно известная Атомная скала», конечно же, в реальности была не такой, как рекламировали: чуть ли не до смешного меньше, чем на картинке, и совсем не светилась. Она была обнесена забором, видимо, для безопасности зрителей, а забор увешан предупреждениями вроде: «Внимание: опасное силовое поле! Приближаться запрещено!». Но всегда попадался какой-нибудь ребенок, который пролезал под забором, подбегал и трогал скалу, обязательно на нее залезал, и никакая таинственная сила его не сбрасывала, и каких-либо других явных последствий также не было. Как правило, мои экстравагантные тату, нанесенные шариковой ручкой, вызывали у толпы больший интерес, чем сама скала.

Так что недовольный отец запихивал нас назад в машину, клянясь, что никогда больше не совершит подобной глупости, и мы ехали дальше до тех пор, пока через несколько часов мимо не проплывал щит, приглашавший: «Посетите всемирно известные поющие пески! Всего 214 миль!». И все начиналось заново.

На западе, в действительно скучных штатах, таких как Небраска и Канзас, могли ставить щиты практически ни о чем: «Посмотрите на мертвую корову! Часы веселья для всей семьи!» или «Деревянная доска! Всего 132 мили!». Я хорошо помню, как на протяжении поездки мы осмотрели отпечаток ноги динозавра, нарисованную пустыню, окаменелую лягушку, яму, которая претендовала на звание самого глубокого в мире колодца, и дом, полностью построенный из пивных бутылок. Если честно, из многих своих каникул я запомнил только эти.

Реальность всегда разочаровывает, однако это не главное. Вы не платили 75 центов за то, чтобы на что-то посмотреть; вы платили 75 центов в качестве награды человеку с богатым воображением, который помог вам проехать 127 миль скучной трассы в состоянии искреннего любопытства и, в моем случае, не изрисованным ручкой. Мой отец этого никогда не понимал.

А сейчас, жаль говорить, мои дети тоже этого не понимают. Когда мы ехали через Пенсильванию, настолько нелепо огромный штат, что на его пересечение уходит целый день, то на обочине промелькнул знак: «Посетите всемирно известную Придорожную Америку! Всего 79 миль!».

Я не имел ни малейшего понятия, что собой представляла Придорожная Америка, и нам было совсем не по пути, но я настоял, чтобы мы все равно туда заехали. Такие развлечения нынче практически вымерли, и в наши дни самое интересное, что можно встретить на американском шоссе, — «Хэппи Мил» от «Макдоналдс». Поэтому Придорожная Америка, чем бы она ни была, согревала душу. Ирония в том, что я единственный в машине (подавляющее меньшинство) захотел на нее посмотреть.

Придорожная Америка оказалась моделью железной дороги, с маленькими поселками и туннелями, фермами, миниатюрными коровами и овцами и множеством поездов, которые ездили по бесконечному кругу. Она немного запылилась и была плохо освещена, но все равно очаровывала своей неизменностью с 1957 года. Мы оказались в тот день единственными посетителями, возможно, первыми за многие дни. Мне очень понравилось.

— Разве не здорово? — спросил я у младшей дочери.

— Папа, ты безнадежен, — грустно произнесла она.

Я с надеждой повернулся к ее маленькому брату, но тот затряс головой и пошел за сестрой.

Естественно, я был разочарован, но, думаю, я знаю, что делать в следующий раз. Я буду держать их два часа пригнутыми к сиденью и разрисовывать их шариковой ручкой. Тогда они оценят развлечения на дороге. В этом я уверен.

Шпионы на работе

Есть кое-что, о чем нужно помнить, когда вы оказались в примерочной в каком-либо американском универсальном магазине или любом другом торговом заведении. Это полностью законно и на самом деле, по-видимому, является вполне обыденным. Магазин шпионит за вами, пока вы примеряете одежду.

Я это знаю, потому что только прочел книгу Эллен Олдермен и Каролин Кеннеди под названием «Право на частную жизнь», в которой содержится множество тревожных историй о том, каким образом компании и работодатели могут — и с удовольствием делают — вторгаться в то, что, как правило, должно считаться частной жизнью.

О шпионаже в примерочных стало известно в 1983 году, когда один из покупателей во время примерки одежды в магазине в Мичигане заметил, что один из работников магазина забрался на стремянку и наблюдает за ним через металлическую вентиляционную решетку. (Не слишком вежливо, вам не кажется?) Покупатель настолько возмутился, что подал на магазин в суд за вторжение в частную жизнь. И проиграл. Суд штата назвал слежку «мерой, необходимой для предотвращения воровства в магазинах».

Ничего удивительного. В Америке в наши дни в той или иной степени наблюдают почти за всеми. Сочетание технического прогресса, паранойи работодателя и скупости торговцев ведет к тому, что жизни многих миллионов американцев изучаются способами, которые были невозможны (никто даже предположить не мог) всего лет десять назад.

Войдите в Интернет — почти каждый сайт, который вы посетите, запомнит, что вы изучали и как долго вы на нем пробыли. Эту информацию можно, и чаще всего так и происходит, продать компаниям почтовых рассылок или маркетинговым агентствам; иными словами, использовать для того, чтобы засыпать вас настойчивыми предложениями потратить деньги.

Что еще хуже — есть множество поставщиков информации, индивидуальных электронных шпионов, которые собирают о людях персональную информацию через Интернет. Если вы живете в Америке и хоть раз участвовали в выборах, они могут узнать ваш адрес и дату рождения, потому что электронные списки избирателей хранятся на серверах государственных архивов во многих штатах. С этой информацией (всего за 8 или 10 долларов) вам доступны практически любые личные данные о любом человеке, о котором вам захотелось бы узнать: судебные и медицинские записи, водительские данные, кредитная история, хобби, покупательские привычки, ежегодный доход, телефонные номера (включая внутренние номера компаний) и тому подобное.

Многое из этого было доступно и раньше, однако на звонки и визиты в разные государственные инстанции уходило много дней. Теперь все можно выяснить за одну минуту, в условиях полной анонимности, через Интернет.

Многие компании пользуются преимуществами новых технологий, чтобы повысить эффективность бизнеса. В штате Мэриленд, как сообщает журнал «Тайм», один банк изучал медицинские записи своих заемщиков — видимо, на законном основании, — чтобы выяснить, кто из них страдает какими заболеваниями, и использовал эту информацию, чтобы отказывать в ссудах. Другие компании сосредоточились не на клиентах, а на собственных сотрудниках — к примеру, для того, чтобы следить, какие медицинские препараты те принимают. Одна крупная фирма сотрудничала с фармацевтической компанией, дабы иметь возможность прочесывать медицинские записи работников и узнавать, кто способен преуспеть на работе благодаря антидепрессантам. Фирма желала получить более спокойных сотрудников, а фармацевтическая компания — больше клиентов.

По данным Американской ассоциации управления, две трети компаний в Соединенных Штатах следят за своими работниками тем или иным способом. Тридцать пять процентов из них отслеживают телефонные звонки, а десять процентов даже записывают на пленку телефонные разговоры, чтобы на досуге их прослушивать. Около четверти компаний признают, что просматривают компьютерные файлы работников и читают их электронную почту.

А остальные следят за работниками тайно. Секретарь одного колледжа в штате Массачусетс обнаружила в кабинете скрытую видеокамеру, которая снимала ее двадцать четыре часа в сутки. Кто знает, что руководство надеялось узнать с помощью этого приспособления, но получило оно лишь фильм о женщине, каждый вечер менявшей свой деловой костюм на спортивный, чтобы пробежаться от работы до дома. Теперь секретарь судится с работодателем и, возможно, получит кучу денег. Но в других штатах суды всегда защищали право компаний следить за сотрудниками.

В 1989 году, когда одна из работниц крупной японской компьютерной компании узнала, что руководство постоянно читает электронную почту сотрудников, вопреки собственным заявлениям, она подняла скандал и тут же была уволена. Она подала в суд за несправедливое увольнение — и проиграла. Суд встал на сторону компании, пускай та не просто просматривала частную переписку работников, но и лгала, что этого не делает. Вуаля!

Вернемся к избитой теме — паранойе по поводу наркотиков. У меня есть друг, который около года назад получил работу в крупной производственной компании в штате Айова. Через улицу от офиса компании находился бар, который становился пристанищем работников компании после рабочего дня. Однажды вечером мой друг пил пиво со своими коллегами, к ним подошла еще одна сотрудница и спросила, не знает ли он, где можно достать марихуану. Он ответил, что сам не употребляет, но чтобы отделаться от нее — она была весьма настойчива, — дал номер телефона одного знакомого, который иногда продавал «травку».

На следующий день его уволили. Эта женщина оказалась шпионкой; компания наняла ее, чтобы выяснить, употребляют ли сотрудники наркотики. Вы понимаете? Мой друг не давал ей марихуану, не предлагал попробовать, ясно сказал, что сам не курит «травку». Тем не менее его уволили за «подстрекательство и поощрение использования нелегальных веществ».

Девяносто один процент крупных компаний — я нахожу эту цифру почти невероятной — проверяет работников на наркотики. Многие компании ввели так называемые правила ТАН — сокращение от «табак, алкоголь и наркотики», — которые запрещают работникам употреблять любые из этих веществ в любое время, в том числе дома. Есть компании, как ни сложно в такое поверить, которые запрещают своим сотрудникам пить и курить — под запретом даже кружка пива в субботний вечер — и проверяют добросовестность по анализу мочи. Это возмутительно, но тем не менее так и есть.

И с каждым годом становится все суровее. Два ведущих производителя электроники совместно запатентовали нечто под названием «активный бейдж», который отслеживает передвижения работника, приговоренного к его ношению. Бейдж посылает сигнал каждые пятьдесят секунд. Этот сигнал принимает центральный компьютер, который записывает, где находится работник, которому принадлежит бейдж, сколько раз он ходил в туалет или пил воду — короче, в курсе всех перемещений человека во время рабочего дня. Если это не страшно, тогда не знаю, что может быть страшнее.

Однако, рад сообщить, есть устройство, которое определенно полезно. Одна компания в Нью-Джерси получила патент на прибор, который определяет, моют ли работники ресторана руки после посещения туалета. Вот это мне нравится.

Как взять автомобиль напрокат

Мы вернулись в Штаты около двух с половиной лет назад, если сможете поверить (а если не сможете, попробуйте), так что вы наверняка решите, что я уже ко всему должен был привыкнуть, но, увы, это не так. Лабиринты современной американской жизни до сих пор приводят меня в замешательство. Здесь все очень сложно, знаете ли.

Не так давно мне представилась возможность поразмышлять на эту тему, когда в аэропорту Бостона я зашел в офис фирмы проката автомобилей и служащий после записи всех номеров, какие только имели ко мне отношение, и снятия ксерокопий нескольких моих кредиток предложил:

— Хотите страховку от возможного отказа третьей стороны от материальной ответственности за автомобиль в случае аварии?

— Не знаю, — неуверенно сказал я. — А что это такое?

— Она покроет расходы в случае, если требования о компенсации затрат будут направлены на вас второй стороной, либо вы дважды исключите первую или вторую сторону от имени четвертой.

— Если только вы не претендуете на возмещение остаточной суммы первой стороной, — добавил мужчина, стоявший за мной в очереди, что заставило меня повернуть голову.

— Нет, это только в Нью-Йорке, — поправил работник компании. — В Массачусетсе вы не можете претендовать на возмещение остаточной суммы, если только не останетесь с одной ногой и, как правило, если вы не гражданин Штатов с точки зрения налоговых служб.

— Вы имеете в виду страховку от отказа второй стороны из-за нетрудоспособности? — уточнил еще один человек в очереди, обращаясь к первому. — Вы из Род-Айленда?

— Ну да, — ответил первый.

— Тогда это все объясняет. У вас двойная отрицательная надбавка за различные несчастные случаи.

— Я не понимаю вообще ничего! — вскричал я жалобно.

— Объясняю, — сказал работник компании с легким раздражением. — Предположим, вы врезались в автомобиль, владелец которого имеет страховку от отказа второй стороны из-за нетрудоспособности, но он не оплатил компенсацию первой и третьей стороны при несчастном случае. Если у вас есть страховка от возможного отказа третьей стороны от материальной ответственности за автомобиль в случае аварии, вам не придется самому лично требовать разового обратного отказа от ответственности. Какую сумму вам осталось выплатить за кредит?

— Не знаю, — признался я.

Он удивленно уставился на меня.

— Не знаете? — произнес он недоверчиво.

Краем глаза я заметил, как другие люди в очереди обменялись удивленными взглядами.

— Такими делами занимается миссис Брайсон, — немного недовольно сказал я.

— Каков средний размер ваших штрафов?

Я беспомощно посмотрел на него, умоляя не бить больно, и ответил:

— Не знаю.

Он втянул воздух с шумом, возможно, скрывая сильное желание вытурить меня вон.

— Похоже, вам нужна универсальная полная многоразовая страховка с двойным покрытием.

— С дифференцированной страховкой в случае смерти, — предложил второй мужчина в очереди.

— Что это такое? — грустно спросил я.

— Все описано в нашей брошюре, — сказал работник компании и протянул мне книжку. — Как правило, вы можете получить сто миллионов долларов в случаях кражи, пожара, несчастного случая, землетрясения, ядерной войны, взрыва болотного газа, падения метеорита, съезда с дороги, ведущих к потере волос и преднамеренному летальному исходу, — при условии, что все это произойдет одновременно, и у вас будут сутки, чтобы записать и отправить отчет о несчастном случае.

— И сколько она стоит?

— Сто семьдесят два доллара в день. А в подарок набор ножей для стейка.

Я посмотрел на других в очереди. Те закивали.

— Хорошо, беру, — сказал я смиренно.

— Хотите купить дополнительную услугу «Не беспокойся о дозаправке» или услугу «Заправься сам дешево»?

— Что это такое? — спросил я в отчаянии, осознав, что ад еще не закончился.

— С услугой «Не беспокойся о дозаправке» вы можете вернуть машину с пустым баком при единовременной выплате тридцати двух долларов девяносто пяти центов. С другим бонусом вы заполняете бак сами до того, как вернуть машину, и мы ставим отметку «Тридцать два девяносто пять» на счете в графе «Прочие непредвиденные расходы».

Я проконсультировался со своими советниками и приобрел услугу, избавляющую от всех беспокойств.

Работник отметил галочкой соответствующую строку в формуляре.

— А автомобильный локатор?

— Что это?

— Мы скажем вам, где стоит автомобиль.

— Возьмите, — с чувством начал убеждать меня ближайший ко мне в очереди мужчина. — Как-то в Чикаго я не взял локатор и провел два с половиной дня, бродя по аэропорту в поисках этой проклятой железяки. Оказалось, она была под брезентом на кукурузном поле недалеко от Пеории.

И понеслось. В конце концов, когда мы разобрались с двумя сотнями страниц и сложными многоуровневыми бонусами, работник протянул мне контракт.

— Просто подпишите здесь и здесь, — указал он. — И поставьте имя здесь, здесь, здесь и здесь и еще здесь. И здесь, здесь и здесь.

— Что я подписываю? — осторожно спросил я.

— Этот документ дает нам право приехать к вам домой и изъять одного из ваших детей или какое-либо хорошее электронное оборудование, если вы не вернете автомобиль вовремя. Этот документ — ваше согласие на принятие сыворотки правды в случае возникновения спора. Этот лишает вас права обратиться в суд. Этот признает, что любой вред, нанесенный автомобилю сейчас или в будущем, будет на вашей ответственности. А это — ваше пожертвование двадцати пяти долларов в фонд Бернис Ковальски.

До того, как я успел произнести хоть слово, он выхватил у меня контракт и положил его на стойку с картой аэропорта.

— Теперь как найти автомобиль, — продолжил он, рисуя на карте, как в детских книжках-раскрасках обычно рисуют загадки с лабиринтами. — Следуйте по красным указателям через терминал А в терминал Д2, потом идите по желтым указателям — и по зеленым — через парковку к эскалаторам сектора Р. Спуститесь по эскалатору до зала прибытия К, сядьте на автобус, идущий по маршруту «Остановка шаттлов — Долина Миссисипи» и езжайте до парковки номер А4–27-Запад. Сойдите там, идите по белым стрелкам через туннель, через карантинную зону и станцию очистки воды. Перейдите взлетно-посадочную полосу 22-Левая, перелезьте через забор на самом крайнем участке и спуститесь к набережной, и вы найдете свою машину, припаркованную на пляже номер 12 604. Это красный «Флаймо». Вы не пройдете мимо.

Он отдал мне ключи и большую коробку с документами, страховками и прочими подобными вещами.

— И удачи вам! — крикнул он вслед.

Естественно, я так и не нашел автомобиль и опоздал на несколько часов к назначенному времени, но, должен признаться, мы получили большое удовольствие от ножей для стейка.

Осень в Новой Англии

Ах, осень!

Каждый год в это время за исключительно короткий промежуток — неделю, самое большее две — здесь происходит что-то удивительное. Вся Новая Англия взрывается цветом. Все те деревья, которые месяцами были темно-зеленым фоном, внезапно вспыхивают мириадами сверкающих красок, и вся природа, как выразилась Фрэнсес Троллоп, «покидает этот бренный мир».

Вчера, сославшись на жизненно важное исследование, я отправился на автомобиле в Вермонт, а затем отправил свои онемевшие ноги на самую вершину Киллингтонпик, на высоту 4235 футов пышного великолепия в самом сердце Зеленых гор. Был один из тех потрясающих дней, когда мир наполнен чистым и пряным совершенством, а воздух настолько прозрачен и ясен, что чувствуешь, будто можно дотянуться, стукнуть его пальцем — и он зазвенит, как винный бокал. Даже цвета были свежими: ярко-синее небо, темно-зеленые поля, листва тысяч сверкающих оттенков. И вправду поражает, когда каждое дерево в пейзаже становится уникальным, а каждый уходящий в даль поворот дороги и закругленный горный склон внезапно и бесконечно расцветают тонкими оттенками, какие только может даровать природа — огненно-алым, сияющим золотым, пульсирующе-терракотовым, жгуче-оранжевым.

Простите, если кажусь по-детски восторженным, но просто невозможно описать столь величественную картину одним словом. Даже великий натуралист Дональд Калросс Питти, человек, чья проза настолько суха, что ею можно натирать полы, абсолютно потерял голову, когда пытался передать чудо осени в Новой Англии.

В своей классической работе «Естественная история деревьев Востока и Центра Северной Америки» Питти на 434 страницы растянул воспевания на языке, который можно с полным правом назвать профессиональным (типичная фраза: «Дуб — обычно массивное и широкое лесное дерево, с чешуйчатой или морщинистой корой и более или менее пятиконечными ветками и соответственно пятиконечными листьями…»), но, когда в конце концов он обратил свое внимание на сахарный клен, который растет в Новой Англии, и на яркое осеннее облачение этого дерева, все изменилось, будто кто-то разогнал всю серость. В потоке метафор, произнесенных на одном дыхании, Питти описывает кленовые цвета как «подобные крику великой армии… подобные языкам пламени… подобные могущественному маршу, который несется на гребнях бушующего моря и своей воинственной песней придает значение всему умышленному диссонансу оркестра». И кажется, будто вот-вот его жена произнесет: «Да, Дональд. А теперь прими свои таблетки, дорогой».

В двух лихорадочных параграфах Питти продолжает в том же духе, а затем резко возвращается к рассуждениям о провисании пазух листьев, чешуйках почек и отвислых побегах. И я его вполне понимаю. Когда я добрался до необычно чистого, увлажненного осенним сиянием воздуха пика Киллингтон, откуда видно все вокруг, я понял, что мне остается лишь раскинуть руки в стороны и броситься вниз под музыку Джона Денвера. (Вот почему нужно забираться на эту вершину с опытным товарищем и походной аптечкой в полной комплектности.)

Возможно, вы читали об одном академике, который предъявил публике ученый аналог цветной диаграммы и объявил тоном первооткрывателя, что листва кленов Мичигана и дубов Озарка достигает еще более глубоких оттенков, но он полностью забыл о тех особенностях, которые делают осенний пейзаж Новой Англии уникальным.

Во-первых, пейзаж Новой Англии демонстрирует антураж, с которым не может соперничать ни один другой район Северной Америки. Белые, залитые солнцем церкви, крытые деревянные мосты, крошечные фермы и скопления деревень идеально дополняют богатые природные цвета. Более того, тут разнообразие деревьев, которого нет ни в одном другом регионе: дубы, буки, осины, сумахи, четыре разновидности кленов и другие почти неисчислимые виды, — и оно представляет собою контраст, подавляющий чувства. В конце концов, что самое главное, осенью здесь наблюдается краткий совершенный баланс климата, со свежими прохладными ночами и теплыми солнечными днями, что ведет все теряющие листву деревья к одновременной, так сказать, кульминации. Так что не совершайте ошибок. В течение нескольких прекрасных дней в октябре Новая Англия — без сомнения, самое красивое место на Земле.

А любопытнее всего то, что никто не знает, почему так происходит.

Осенью, как вы легко вспомните из школьного курса биологии (если не удастся, то из телепередачи «Завтрашний мир»), деревья готовятся к долгой зимней спячке, прекращают вырабатывать хлорофилл, вещество, которое и окрашивает их листья в зеленый цвет. Отсутствие хлорофилла позволяет другим пигментам — каротеноидам, которые также содержатся в листьях, немного покрасоваться. Каротеноиды отвечают за желтые и золотые цвета берез, гикори, буков и некоторых дубов, среди прочего. А вот тут становится интереснее. Чтобы позволить золотым оттенкам блистать, деревья должны продолжать кормить листву, несмотря на то что она уже не делает на самом деле ничего полезного, только висит и выглядит довольно симпатично. Вообще-то дерево должно сохранять энергию для будущей весны, вместо этого оно предпринимает попытки подкормить пигменты, которые радуют глаз простого парня вроде меня, но не делают ничего для самого дерева.

Что еще более странно — то, что некоторые разновидности деревьев, за большую для самих себя цену, вырабатывают вещество под названием антицианин, которое отвечает за эффектные оранжевые и алые цвета, столь характерные для Новой Англии. И вовсе не потому, что деревья в Новой Англии вырабатывают больше этого самого антицианина, просто климат и почва Новой Англии предоставляют действительно благоприятные условия для буйства этих красок. В более влажном или теплом климате деревья подвергаются тем же испытаниям — все происходит уже многие годы, — но это ни к чему не приводит. Никто не знает, почему деревья предпринимают такие усилия, явно не получая ничего взамен.

А вот и самая большая загадка. Каждый год буквально миллионы американцев, которых местные жители ласково называют «подсматривающими за листьями», садятся в свои автомобили, едут через огромные расстояния в Новую Англию и проводят выходные бродя вокруг мастерских и лавок с названиями вроде «Антиквариат и редкие вещи у Норма».

Я бы отметил, что из этих гостей не более 0,05 % отходят дальше 150 футов от своих автомобилей. Что за странная, необъяснимая причуда — приехать в край совершенства и повернуться к нему спиной?

Они упускают не только радости отдыха на свежем воздухе — свежесть, богатый природный запах, неописуемое удовольствие побродить по кучам опавшей листвы, — но и удовольствие услышать гуляющее по холмам эхо песни «Забери меня домой, сельская дорога», исполняемой громкими голосами с приятно выделяющимся гнусавым акцентом жителей Новой Англии. А это, лично для меня, определенно стоит того, чтобы отойти от машины.

Небольшие неудобства

Сегодня наша тема — удобства в Америке, или Как стремление сделать удобнее все только портит.

Однажды я задумался об этом (вы знаете, я все время думаю — это удивительно), когда взял своих младших детей в «Бургер Кинг» на ланч, и у окошка экспресс-обслуживания выстроилась очередь из десятка машин. В наши дни экпресс-обслуживание, несмотря на название, не означает обслуживание в поездах, это просто окошко, к которому вы подъезжаете и забираете еду, заказав ее при подъезде в громкоговоритель. Идея заключается в том, что еду продают на вынос тем, кто спешит.

Мы припарковались, зашли, сделали заказ, съели и снова вышли минут через десять. Когда мы отъезжали, я заметил, что белый грузовичок, который был последним в очереди, когда мы подъехали, все еще стоит за четырьмя-пятью машинами от окошка. Было бы гораздо быстрее, если бы водитель, как и мы, припарковался, зашел внутрь и сам заказал еду, но он никогда бы до этого не додумался, потому что экспресс-обслуживание предположительно быстрее и удобнее.

Конечно, вы понимаете, о чем я. Американцы настолько привержены идее удобства, что мирятся с любыми неудобствами, только бы добиться желаемого. Это абсурд, я знаю, но так и есть. Нечто предположительно упрощает нашу жизнь настолько часто, что имеет обратный эффект; вот я и задумался (видите, опять!), почему так должно быть.

Американцы всегда испытывали странную приверженность к идее принудительной помощи. Интересно, что почти все ставшие привычными изобретения, которые облегчают нашу жизненную борьбу — эскалаторы, автоматические двери, пассажирские лифты, холодильники, стиральные машины, замороженная еда, фаст-фуд, — были изобретены в Америке, или, по крайней мере, впервые здесь опробованы. Американцы так привыкли к постоянному потоку облегчающих труд преимуществ, что к 1960-м годам стали считать, будто машины должны делать для них практически все на свете.

Помню, впервые я осознал, что идея не столь уж хороша, когда на рождество 1961 или 1962 года папе подарили электрический разделочный нож. Это была одна из первых моделей, довольно внушительных размеров. Возможно, память меня подводит, но я четко вспоминаю, как отец надевал защитные очки и толстые резиновые перчатки до того, как включить нож в розетку. Что точно правда, это что, когда папа взялся за индейку, нож не столько разделывал птицу, сколько разбрасывал ее куски повсюду, своего рода белым мясным снегом, пока лезвие не уперлось в тарелку; сполох голубых искр — и все выскочило из отцовских рук, понеслось по столу и вылетело из комнаты, как чудовище в фильме «Гремлины». Кажется, мы так и не нашли этот нож, хотя иногда по ночам слышали, как он бьется о ножки стола.

Как и большинство патриотичных американцев, мой отец вечно покупал штуковины, которые оказывались катастрофой — отпариватели одежды, которые не убирали складки с костюмов, зато обои после них отходили от стен рулонами, электрические точилки для карандашей, которые могли сточить карандаш полностью (включая металлический наконечник и ваши пальцы, если вы не проявили достаточной сноровки) меньше чем за секунду, водные зубочистки (для тех, кто не знает, это водомет, который струей жидкости чистит ваши зубы), которые были настолько мощными, что удержать их спообны были лишь два человека вместе, и после которых ванная становилась похожа на автомойку, и многое другое.

Но все это несравнимо с сегодняшней ситуацией. Сегодня американцы окружены устройствами, которые делают за них почти все, до абсурда — автоматические диспенсеры для кошачьего корма, электрические соковыжималки и консервные ножи, холодильники, которые сами готовят кубики льда, автоматические автомобильные окна, одноразовые зубные щетки с уже положенной на них зубной пастой. Люди настолько пристрастились к удобствам, что попали в замкнутый круг: чем больше они покупают предметов, облегчающих труд, тем больше им приходится работать; а чем больше им приходится работать, тем больше требуется предметов, облегчающих труд.

Нет ничего, и не важно, насколько это смехотворно, что не нашло бы благодарную аудиторию в Америке, если это «нечто» обещает хоть какое-то избавление от физических усилий. Недавно я видел рекламу «вращающейся вешалки для галстуков с подсветкой» за 39,95 долларов. Вы нажимаете кнопку и устраиваете просмотр всем своим галстукам до того, как надеть один из них, что избавляет вас от жестокого испытания перебирать оные руками.

Наш дом в Нью-Гэмпшире наполнен хитроумными устройствами, установленными прежними владельцами; все они спроектированы так, чтобы сделать жизнь немного проще. В известной степени некоторые из них на самом деле выполняют свою задачу (мой любимый прибор, конечно же, кухонный диспоузел), однако большинство представляет собой поразительно бесполезные предметы. К примеру, в одной из наших комнат установлены автоматические шторы. Щелкаешь выключателем на стене — и четыре пары штор легко открываются и закрываются. По крайней мере, таков был замысел. На практике же одна из них открывается, другая закрывается, третья закрывается и открывается постоянно, а еще одна не делает абсолютно ничего первые пять минут, а потом начинает дымиться. Мы не подходим к ним близко с самой первой недели проживания.

Еще мы унаследовали автоматические гаражные ворота. Теоретически звучит прекрасно и даже довольно-таки модно. Вы заезжаете на свою дорожку, нажимаете кнопку на пульте дистанционного управления и затем, в зависимости от вашего умения выбрать подходящий момент, либо медленно въезжаете в гараж, либо тараните нижний край ворот. Потом снова нажимаете кнопку — и двери за вами закрываются, а кто-то, проходя мимо, думает: «Ух ты! Стильный парень!»

В реальности, как я выяснил, ворота нашего гаража закрываются, только когда уверены в том, что раздавят трехколесный велосипед или искромсают грабли, а затем, однажды закрывшись, уже не откроются до тех пор, пока я не залезу на стул и не произведу какое-нибудь темпераментное действие с отверткой и молотком, направленное на распределительный щит, или в конце концов не позвоню в мастерскую по ремонту гаражных ворот парню по имени Джек, который проводит свой отпуск на Мальдивах с тех пор, как мы стали его клиентами. Я заплатил Джеку денег больше, чем заработал сам за первые четыре года после окончания колледжа, и до сих пор у меня нет в гараже ворот, на которые я мог бы положиться.

Вы снова меня понимаете. Только кажется, что автоматические шторы и гаражные ворота, электрические диспенсеры кошачьего корма и вращающиеся вешалки для галстуков облегчат вашу жизнь. На самом деле все, чему они служат, — сделать ваше существование дороже и сложнее.