Во время следующей встречи он обязательно спросит об этом. «Почему у вас сделались такие глаза?» — спросит он. «Какие такие?» — скажет она и вздернет свой подбородок, как оскорбленная королева. «Ну, не такие, понятно, как сейчас. А очень удивленные и милые, с таким, знаете ли, лучистым блеском…» И он подробно, со вкусом, примется описывать Виктории ее глаза.

Я ударился о стену, но сохранил присутствие духа: «Победа! Победа! Победа» — и снова побежал сквозь рев и рык.

Но сколько ждать новой встречи? Когда и где произойдет она?

Увидев перед собой лицо Уисти, я напрягся и преодолел последние несколько шагов. Я буквально влетел в ее объятия, и она крепко сжала меня.

— Ты великолепен! — с восторгом произнесла она. — Ты отлично держался, Уит.

Шубин с осторожностью переменил положение. В этом «ЛА-5» сидишь в самой жалкой позе, скорчившись, робко поджав ноги, — не задеть бы за вторую пару педалей, которые покачиваются внизу.

К нам шагала Матрона, держа электрошокер на уровне глаз.

— Не засчитано! — прокричала она.

Не засчитано?

Она без предупреждения ударила меня током.

Я толком не понял, что случилось, и упал, выпустив из рук ведра. Они покатились по полу.

— Четыре минуты шесть секунд! — заорала Матрона. — Без еды! Без воды!

И она унесла ведра прочь, пока я продолжал корчиться на полу.

ГЛАВА 31

Уит



Со временем мы с сестрой нашли способ избежать смерти от обезвоживания: мы обнаружили, что за окном, выходящим в вентиляционную шахту, собирается какая-то жидкость, и надеялись, что это дождевая вода или конденсат. Мы пропустили туда кусок проволоки, чтобы жидкость стекала по нему струйкой, а на другом конце повесили бумажный стаканчик, который нашли у себя в камере, и таким образом получали несколько глотков воды каждые три-четыре часа. У нее был привкус гипсокартона, но она спасала нам жизнь.

Все это было отвратительно. На прошлой неделе плохим считался день, когда тебя оставляли после школы за то, что ты решал воспользоваться своим правом не делать домашнюю работу по математике, и тебе приходилось два часа после уроков сидеть взаперти с кем-нибудь из своих лучших друзей.

На этой неделе я бы воспринял учебник по математике с такой радостью, словно это последний выпуск журнала «Клевые тачки».

Однажды днем я лежал на матрасе и думал о Селии, надеясь, что она вернется, пусть даже в очередном сне, и тут моя сестра вдруг воскликнула:

— Уит! Уит! Уит! Посмотри на меня, пожалуйста! Уитфорд!

Голос Уисти вернул меня к тревожному «здесь и сейчас». Я не стал открывать глаза, поскольку хотел снова погрузиться в мысли о Селии.

— Уит! — Сестра запустила мне в ногу своей дурацкой барабанной палочкой. — Открой глаза сейчас же!

— Ой! Что такого важного случилось? — простонал я, садясь и со злостью отшвыривая палочку. — Питту принесли?

Сестра стояла передо мной, держа в вытянутой руке тот самый журнал.

— Посмотри! — Она трясла пыльной книжицей перед моим лицом.

Я взял журнальчик и исследовал обложку. Мне казалось, он точно такой же, как и прежде.

— И что? Старая, замшелая, бесполезная книжка.

— Полистай. Давай, Уит. Ну сделай мне одолжение.

И тут я увидел невероятное. Вдруг оказалось, что страницы испещрены словами, картинками, иллюстрациями. А стиль начертания походил на почерк моего отца.

— Что за… — Я встал. — Это же очередная книжка из серии о Персивале Джонсоне. Предполагалось, что она выйдет только в следующем году. Интересно. «Похититель грома» — одна из моих любимых книг.

— Что? — удивилась Уисти. — Ты видишь то же, что и я?

Я стал переворачивать страницы.

— Вот черт! — Я листал дальше. — Последний выпуск журнала «Клевые тачки»!

— Погоди. Я этого не видела! — Уисти выхватила у меня книгу. — Нет, нет, здесь же «История мирового искусства». И репродукции картин моих любимых художников — Пеле Помпано и Марджи О’Гриффи. А еще тут все мои любимые романы! — Она стала торопливо листать книгу. — Видишь? — Она сунула раскрытый журнал мне под нос. — Смотри, все произведения моего любимого писателя, Кей Джей Мейер. А еще «Чертежи Бруно Дженета» и «Сага об Огненной девочке». Вот!

Я взглянул туда, куда она показывала. На сей раз передо мной оказалось подарочное издание каталога купальных костюмов.

— Уит… кажется, я поняла, — произнесла Уисти с благоговением. — Книга показывает каждому из нас то, что он хочет увидеть. — Потом глаза ее расширились, и она уставилась на меня. — Она волшебная. Вот почему папа дал тебе ее.

Я забрал у Уисти журнал.

— Покажи мне, где Селия, — попросил я неуверенно, а потом задержал дыхание, словно действительно чего-то ждал.

Ничего. Разве что последний выпуск журнала «Клевые тачки» мог каким-то образом привести меня к Селии.

— Нам нужно понять, как все это работает, — сказала Уисти твердо. — Знаю, ты думаешь, твоя сестра сумасшедшая, но я начинаю действительно в нас верить. В нашу магию. Нам только нужно поупражняться, Уит. Поднапрячься. Может, ты действительно колдун. Может, я действительно ведьма.

ГЛАВА 32

Уисти



Когда-то у меня была потрясающая учительница, миссис Соли: она говорила, что ей известен истинный секрет счастья. По ее словам, он заключался в том, чтобы видеть жизнь наполовину полной, а не наполовину пустой, вне зависимости от происходящего. А как насчет полной на 0,000001?

Дни шли, и нас подвергали тестам, тестам, тестам. Медицинским тестам, испытаниям на физическую силу, тестам на интеллект, на «нормальность», на патриотизм, и снова — медицинским.

Однажды ночью — я только что проснулась, у меня все жутко болело от голода — они схватили Уита и забрали из нашей камеры.

— Нет, вы не можете! — закричала я. — Еще не время! Я считала! Еще не время! Ему еще нет восемнадцати!

А потом я вдруг поняла, что Матрона и меня тащит прочь из камеры по длинному коридору к одному-единственному окну.

Она указала мне на бетонный дворик, виднеющийся внизу. И стала напевать. При этом до меня доносилось ее зловонное дыхание.

Если поднять глаза от них, то виден краешек облачного неба. Фуражку нахлобучили Шубину на самые уши, сверху прихлопнули плексигласовым щитком. Сиди и не рыпайся! Печальная фигура — пассажир!

— С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя, с днем рожденья, дорогой Уи-ит… с днем сме-ерти тебя.

Кровь застыла у меня в жилах, а сердце чуть не остановилось. Во дворе стояла виселица — вроде тех, на которых казнили в далеком прошлом.

А что делать пассажиру, если бой?

А она продолжала второй куплет, и вместо «Сколько тебе лет?» получалось:

Одна из педалей резко подскочила, другая опустилась. Справа стоймя встала ребристая синяя стена — море. Глубокий вираж. Зачем?

— Насколько ты мертв? Насколько ты мертв? — После этого она жутко, по-ослиному засмеялась.

Летчик оглянулся. Он был без очков. Мальчишески конопатое лицо его улыбалось. Ободряет? Значит, бой. Но с кем?

Через несколько секунд отряд охраны вывел Уита во двор. Руки и ноги его были закованы в наручники, поэтому он шел спотыкаясь.

Море и небо заметались вокруг. Шубин перестал различать, где облака, а где гребни волн. Очутился как бы в центре вращающейся Вселенной.

Я пыталась сглотнуть комок, но у меня не получалось, охранник тем временем надевал на голову Уиту черный колпак.

— Нет! — закричала я, барабаня кулаком по стеклу. — Нет! — И снова принялась бить и закрыла при этом глаза, а потом вдруг…

Омерзительно ощущать себя пассажиром в бою!

…стала падать.

Руки тянутся к штурвалу, к ручкам машинного телеграфа, к кнопке стреляющего приспособления, но перед глазами прыгает лишь вторая, бесполезная пара педалей. Летчик делает горку, срывается в штопор, переворачивается через крыло — в каскаде фигур высшего пилотажа пытается уйти от врага. А бесполезный дурень пассажир только мотается из стороны в сторону и судорожно хватается за борта, преодолевая унизительную, подкатывающую к сердцу тошноту.

ГЛАВА 33

Но скоро это кончилось. На выходе из очередной мертвой петли что-то мелькнуло рядом, чей-то хищный силуэт. Сильно тряхнуло. На мгновение Шубин потерял сознание и очнулся уже в воде.

Уисти

Волна накрыла его с головой. Он вынырнул, огляделся. Сзади, вздуваясь и опадая, волочилось по воде облако его парашюта…



Посты СНИС засекли быстротечный воздушный бон.

Бам! Задыхаясь и часто моргая, я оглядывала нашу тесную тюремную камеру — здесь у любого началась бы клаустрофобия, — а мозг мой под действием адреналина уже полностью проснулся.

Я увидела перед собой сонного Уита: он удивленно моргал. Потом сел и уставился на меня тяжелым взглядом. В эту минуту я осознала, что у меня болят ягодицы и спина, и все фрагменты сложились в целую картину.

Летчик радировал: «Атакован! Прошу помощь!» — то есть вызывал самолеты. С ближайшего аэродрома тотчас поднялись истребители, но дело было в секундах — не подоспели к бою. Когда они прилетели, небо было уже пусто.

Во сне я парила. Кошмар про виселицы меня разбудил, и проснулась я… повиснув в воздухе. К несчастью, моя маленькая костлявая попа не годилась для падений на твердый пол с высоты… примерно полутора метров.

— Эй, Уисти, — пробормотал Уит. — Ты летала. В воздухе висела.

Посты СНИС, однако, наблюдали бой до конца.

«ЛА-5» пытался уйти, пользуясь своей скоростью. Потом самолеты как бы сцепились в воздухе и серым клубком свалились в воду. Видимо, на одном из виражей ударились плоскостями.

Я взглянула на него, счастливая от того, что он жив, а не повешен и находится в этой комнате.

Истребители сделали несколько кругов над морем, высматривая внизу людей.

Я по-прежнему была потрясена своим жутким сном, по затылку стекал холодный пот. Я подняла голову, словно стремясь разглядеть тайные механизмы, пружины и блоки, при помощи которых могла подняться в воздух. Ничего.

— Летала, — повторил Уит пораженно. — Ну почему ты не можешь наколдовать двойной чизбургер или что-нибудь полезное? Огромную порцию мороженого с фруктами и сиропом? Электрошокер?

Одному из летчиков показалось, что он разглядел след от перископа подводной лодки. Когда он снизился, перископ исчез. Возможно, это был просто бурун — ветер развел волну. Но летчик счел нужным упомянуть об этом в донесении.

Я вздохнула и подошла к нему, сев рядом на матрас.

— Ты смеешься, Уит, но… Вся эта история насчет ведьмы и колдуна… Пламя. Свечение. Молоток, остановившийся в воздухе. А теперь вот полет. Я думаю, мы действительно… волшебники.

С Лавенсари в район боя были высланы «морские охотники». Совместные поиски с авиацией продолжались около часу. Их пришлось прервать, потому что волнение на море усилилось.

Фраза звучала так же странно, как если бы я сказала: «Думаю, я — действительно супермодель».

— Все верно, детектив Олгуд, — проговорил Уит. — А теперь мы должны придумать, как дремлющие в нас чародеи помогут выбраться из этой дыры.

Даже если кто-нибудь и уцелел после падения в воду, у него не оставалось теперь никаких шансов на спасение.

— Ладно. — Я легонько постучала палочкой по полу.

4

Об этом юнга узнал к концу того же дня.

Это была всего лишь дурацкая барабанная палочка, но я обнаружила, что чувствую себя лучше, когда она у меня в руке: может, палочка помогала мне думать или что-то вроде того.

Степакова уложили в один из ленинградских госпиталей, а Шурке приказали приходить по утрам на перевязку. Жить он должен был во флотском экипаже.

— Ну, я могла бы загореться и поджечь Матрону, — предложила я. — Если б только выяснить, как делать это осознанно.

Он шел туда, когда возле Адмиралтейства встретился ему штабной писарь, служивший когда-то в бригаде торпедных катеров.

— Здорово. А потом у нас на руках окажется горелая великанша и орава злых охранников в придачу, — заметил Уит.

— Верно. Может, я могла бы пролететь по вентиляционной шахте, — размышляла я дальше, глядя на маленькое темное окошко над своей головой, а потом представила, как прыгаю в него и падаю на глубину в несколько этажей и меня перемалывает в порошок турбина, установленная внизу.

— Слышал? Командир-то твой? — еще издали крикнул он.

— Может, достаточно щелкнуть пальцами, и из воздуха появится золотая лестница с поющими ангелами, которые будут указывать нам путь к спасению, — угрюмо произнес Уит. — Или мы просто отрастим крылья и вылетим отсюда.

Я фыркнула:

— А что? На остров улетел.

— Ну да. Дети с крыльями. Очень правдоподобно.

Бах!

— Нету, не долетел он!

Мы с Уитом подпрыгнули почти на полметра над землей, а потом резко повернулись к двери. Она распахнулась и с силой ударила в стену. Мы ждали: оба были напряжены, словно пружины.

И писарь рассказал, что знал.

Одно мы усвоили: через эту дверь ничего хорошего к нам не приходит.

— И заметь, — закончил он, желая обязательно вывести мораль. — Не просто погиб, как все погибают, но и врага с собой на дно!..

ГЛАВА 34

— Шубин же! — с достоинством сказал Шурка, привычно гордясь своим командиром, сразу как-то не поняв, не осознав до конца, что речь идет о его смерти.

Уисти

Сильный психический удар, в отличие от физического, иногда ощущается не сразу. Есть в человеческой душе запас упругости, душа пытается сопротивляться, не хочет впускать внутрь то страшное, чудовищно-несообразное, от чего вскоре придется ев содрогаться и мучительно корчиться.



Так было и с Шуркой. Он попрощался с писарем и вначале по инерции думал о другом, постороннем. Подивился великолепию Дворцовой площади, которое не могли испортить даже заколоченные досками окна Эрмитажа. Потом заинтересовался поведением шедшей впереди женщины с двумя кошелками. Вдруг она изогнулась дугой и пошла очень странно, боком, высоко поднимая ноги, как ходят испуганные лошади.

Проследив направление ее взгляда, Шурка увидел крысу. Не торопясь, с полным презрением к прохожим, она пересекала площадь — от Главного штаба к Адмиралтейству. Голый розовый хвост, извиваясь, тащился за нею.

— Завтрак подан! Яйца пашот с беконом, свежие фрукты, вафли с сиропом. Я шучу, детки.

Крыс Шурка не любил; их множество водилось на Лавенсари. А эта вдобавок была на редкость самодовольная, вызывающе самодовольная.

В дверном проеме появился Посетитель, снова весь в черном, а ледяные глаза его лихорадочно блестели. Мне подумалось: если он долго будет смотреть на меня, кровь начнет застывать у меня в жилах.

Все-таки был не 1942, а 1944 год! Блокада кончилась, фашистов попятили от Ленинграда. Слишком распоясалась она, эта крыса, нахально позволяя себе разгуливать среди бела дня по Ленинграду.

Он прошел в комнату, осмотрелся, словно дотошный криминалист, изучающий место преступления, постучал по стенам, проверил на прочность армированное окошко в двери.

Шурка терпеть не мог непорядка. Крысе пришлось с позорной поспешностью ретироваться в ближайшую отдушину.

— Держать вас здесь — напрасная трата времени, пространства и денег, — пробормотал он, не удостаивая нас взглядом. — Ждать, пока вам исполнится восемнадцать, — это каприз. Вы — дыра в карманах налогоплательщиков… они вас кормят, дают вам жилье…

— Гм… я не эксперт в области экономики, сэр, — произнес Уит с улыбкой, да такой фальшивой, что у меня зубы заныли, — но даже я знаю, что налогоплательщикам и десяти центов в день не стоит наше содержание здесь.

Вслед за тем юнга с удивлением обнаружил, что в этом полезном мероприятии ему азартно помогала какая-то тщедушная, неизвестно откуда взявшаяся девчонка.

Посетитель уставился на нас с порога «ванной».

— Ненавижу крыс! — пояснила она, отбрасывая со лба прядь прямых, очень светлых волос.

— Я думал, ты уже усвоил, что нельзя мне дерзить, идиот. — Он полез в карман и вытащил оттуда древнюю зубную щетку. — В качестве наказания будешь оттирать сортир при помощи вот этого инструмента для чистки. Когда вернусь, там должно быть чисто, как в операционной. — Посетитель записал что-то на бумаге, лежащей у него на планшете. — Для таких, как вы, в Новом Порядке нет места, — пробормотал он.

Шурка, однако, не снизошел до разговора с нею и в безмолвии продолжал свой путь.

— Простите, сэр, — наконец подала голос я, — а что такое Новый Порядок?

На Дворцовом мосту он остановился, чтобы полюбоваться на громадную, медленно текущую Неву. И тут, когда он стоял и глядел на воду, наконец дошло до него сознание непоправимой утраты. Гвардии старшего лейтенанта нет больше!

Черный хлыст, перекинутый через руку, угрожающе свешивался.

А потом он заговорил нараспев:

В такой же массивной, тяжелой, враждебной воде исчез Шуркин командир, и всего несколько часов назад. Вместе с самолетом, с обломками самолета, камнем пошел ко дну. Умер! Бесстрашный, стремительный, такой веселый выдумщик, прозванный на Балтике Везучим…

— Новый Порядок — это яркое новое будущее. Это будущее, которое пришло на смену развращающим и иллюзорным свободам так называемой демократии и заменило их высоким уровнем дисциплины. Для его установления потребовалось на протяжении многих лет разрабатывать план, делать стратегически важные политические назначения, проводить научные опросы, демографические исследования, вести грамотную пропаганду и тщательный контроль за выборами. В этот редкостный момент в истории человечества люди, обладающие принципами и системой ценностей, имеют возможность совершить самое лучшее, на что только способны. И часть этого самого лучшего — шаги, направленные на искоренение выродков, преступников и всех, кто угрожает процветанию народа и принципам Нового Порядка. — Он провел рукой по своим зализанным назад волосам. — Таким, как вы двое.

Шурку ни с того ни с сего повело вбок, потом назад. Он удивился, но тотчас забыл об этом. Он видел перед собой Шубина, державшего в руках полбуханки хлеба, к которой была привязана бечевка. Стоявшие вокруг моряки хватались за бока от хохота, а Шубин, улыбаясь, говорил Шурке: «Учись, юнга! Заставим крыс в футбол играть».

— Но… А что с нами не так, сэр? — спросила я тоном школьного двоечника.

Ледяные глаза Посетителя сузились, и он двинулся мне навстречу. Подошел так близко, что я уловила исходящий от него запах нафталина и средства для укладки волос.

Во время войны на Лавенсари не стало житья от крыс. Днем они позволяли себе целыми процессиями прогуливаться по острову, ночами не давали спать — взапуски бегали взад и вперед, стучали неубранной посудой на столе, даже бойко скакали по кроватям.

— Ты знаешь, что с вами не так. Вы — вирусы, — прошипел он. — Вы двое — наихудшие из выродков. Чародеи. Фокусники.

У меня рот открылся от изумления.

Однажды Шубин проснулся от ощущения опасности. Открыв глаза, он увидел, что здоровенная крысища сидит у него на груди и плотоядно поводит усами. Он цыкнул на нее, она убежала.

— Но ведь мы всего лишь дети!

— Дети, — с отвращением фыркнул он так, словно говорил «гнойный нарыв». — Многие, многие дети не годятся для Нового Порядка.

Тогда Шубин пораскинул умом. Он придумал создать «группу отвлечения и прикрытия». С вечера на длинной бечеве подвешивалось в коридоре полбуханки (хоть и жаль было хлеба). Крысы принимались гонять по полу этот хлеб, вертелись вокруг него, дрались, визжали, а Шубин и Князев тем временем мирно спали за стеной.

Мне следовало тут же заткнуться, убрать со своего лица какое-либо выражение и стоять тихо до тех пор, пока он не уйдет. Но вместо этого я топнула ногой.

«Учись, юнга, — повторял Шубин. — В любом положении моряк найдется!» И как беззаботно, как весело смеялся он при этом!

— Мы. Всего. Лишь. Дети!

Ох, командир, командир!..

Последнее слово я практически выкрикнула, а Посетитель уже поднял над головой свой хлыст, и лицо его исказила садистская гримаса.

Шурке стало бы, наверное, легче, если бы он заплакал. Но он не мог — не умел. Только мучительно давился, перегнувшись через перила, словно бы пытался что-то проглотить, и кашлял, кашлял, кашлял…

Хлыст свистнул в воздухе, и вдруг… Я вспыхнула впервые с того момента, как мы попали в свою тюрьму Алькатрас. Пламя было огромно. Впечатляюще даже для такой опытной поджигательницы, как я.

Через минуту или две, когда пароксизм горя прошел, Шурка услышал над ухом взволнованный тонкий голос, похожий на звон комара. Кто-то суетился возле него, пытаясь заглянуть в лицо.

— Молодец, сестренка! — обрадовался Уит.

— Раненый, раненый! — донеслось издалека. — Обопритесь о меня, раненый!

Сквозь пелену танцующего пламени я видела Посетителя, смотревшего на меня с ужасом и торопливо отступающего к двери камеры. Я развела руки в стороны и медленно двинулась на него, словно зомби.

— Не хочешь обняться со мной, парень?

Это была давешняя девчонка, вместе с ним гонявшая крысу. А кто же был раненый?.. О, это он сам. Ведь руки-то у него забинтованы.

— Выродок! — завопил Посетитель и захлопнул снаружи дверь в нашу камеру.

Мельком взглянув на девочку, Шурка понял, что блокаду она провела в Ленинграде — уж очень была тщедушная. И лицо было худенькое, не по годам серьезное. Цвет лица белый, мучнистый, под глазами две горизонтальные резкие морщинки. «Блокадный ребенок», — говорят о таких. Ошибиться невозможно.

— Хороший способ доказать, что мы — всего лишь дети, адская девочка, — пробормотал Уит. — Но это было очень клево.

Хлопотливая утешительница уверенным движением закинула Шуркину руку себе на плечо и попыталась тащить куда-то. Обращаться с ранеными было ей, видно, не в диковинку.

ГЛАВА 35

А комариный голос немолчно звенел:

Уисти

— Сильней налегайте, сильней! В нашей сандружине я…



Шурка дал отвести себя от перил и усадить на какое-то крыльцо. Но от подсчитывания пульса с негодованием отказался.

Я окунула зубную щетку в унитаз, наполненный серой водой, и стала отскребать следующий дюйм пола. При этом я напевала — будто спятила. Возможно, так оно и было.

— Чего еще! — пробурчал он и сердито вырвал руку.

— «Я работала на железной дороге — целый день, целый день».

— Вы раненый, — сказала девочка наставительно.

К тому моменту я уже перебрала все хорошие песни, слова которых смогла вспомнить, а таких немало, можете мне поверить, и, исчерпав все ресурсы, вернулась в дошкольные времена. Я была королевой караоке, потому что в нашем доме благодаря родителям всегда играла музыка: старая, новая, классическая, блюз, джаз, рок, поп и даже — о да! — хип-хоп. То есть действительно все, от «Тостерфейс» до Рона Сэйера и Лэй-Зи.

— Заладила: «Раненый, раненый»!.. — передразнил он. Помолчал, негромко добавил: — Просто, понимаешь, переживаю я…

Вот какие у меня были суперские родители. Ну вернее, они и есть.

Он запнулся. Теперь, вероятно, надо встать, поблагодарить и уйти. Но куда он пойдет? Друзья его находятся очень далеко, на Лавенсари. В Ленинграде нет никого. А остаться с глазу на глаз со своим горем — об этом даже страшно подумать.

Щемящая и сладостная мысль о маме и папе нахлынула на меня и сбила мой рабочий настрой, и мне пришлось еще громче петь, чтобы вернуться в него. А Уиту, конечно, совсем не хотелось слушать.

Иногда человеку дороже всего слушатель, а еще лучше слушательница. Шурка был как раз в таком положении.

— Итак, Посетитель, кажется, боится огня. — Уит оторвался от работы и прислонился к стене.

— Переживаю я за своего командира, — пояснил он и шумно вздохнул, как вздыхают дети, успокаиваясь после рыданий. — Был, знаешь ли, у меня командир…

— Да, Уитфорд, а большинство людей ведь нисколечко не пугаются, когда перед ними кто-то внезапно вспыхивает. — Я закатила глаза. — Ну и слабак этот Посетитель.

И Шурка рассказал про Шубина.

— Мы — ведьма и колдун. И что это должно значить? — продолжал Уит. — Я уже давно не читаю сказок. Даже не могу вспомнить, что полагается делать ведьмам и колдунам, разве что… Мы ведь вроде должны творить чудеса по своей воле, а не так, как сейчас, когда совершенно не умеем контролировать всю эту хрень?

— Знаю. Если бы мне платили по десять центов за каждое заклинание, которое я произнесла безрезультатно, то могла бы себе гардероб сменить. Причем к каждому наряду у меня была бы симпатичная маленькая собачка, которая влезала бы в сумочку… Погоди-ка. Беру свои слова обратно. Я этого даже не хочу. Я хочу…

«Наверное, очень стыдно, что я рассказываю ей, — думал он. — Но она же видела, как я переживал. И потом, она ленинградка, провела в Ленинграде блокаду. Она-то поймет. А рассказав, я встану и уйду, и мне не будет стыдно, потому что мы никогда больше не увидимся с нею. Ленинград большой…»

Уит прервал мои размышления вслух:

— Должен быть какой-то момент…

Понурив голову, он сидел на ступеньках грязного крыльца, заставленного ящиками с песком. Рядом слышалось взволнованное дыхание.

Он вдруг осекся и охнул. Я вскочила. Уит, вытаращив глаза, пялился на свою руку. И я тоже.

«Слабый пол», — подумал Шурка. Потом девочка по-бабьи подперла щеку рукой, и очень добрые синие — кажется, даже ярко-синие — глаза ее наполнились слезами.

Его рука погрузилась в стену. Нет, он не пробил бетон кулаком. Создавалось впечатление, будто молекулы, из которых состояла стена, просто перегруппировались вокруг его руки.

— Гм… а вынуть ты ее оттуда можешь? — спросила я. — Пожалуйста, попробуй.

И Шурке, как ни странно, стало легче от этого…

На лице моего брата появилось выражение беспокойства, но руку он вытащил — судя по всему, без труда и болезненных ощущений. Мы оба осмотрели ее: все та же, прежняя рука. А потом он поднес ее к стене и снова тихонечко нажал. Рука ушла внутрь, контуры ее на границе со стеной расплывались.

— Я могу погрузить ее туда только до локтя, — сообщил Уит. — А дальше стена как будто снова становится твердой.

Я покачала головой:

— Очень странно. А польза от этого есть? Не очень-то много. По крайней мере до тех пор, пока ты не сможешь пройти ее насквозь. Ради Бога, не пихай больше туда руку, — попросила я.

ХОЛОД БАЛТИКИ

А потом до меня донесся приглушенный голос Уита.

1

Он засунул в стену голову.

А с Шубиным произошло вот что.

Очутившись в воде, он прежде всего освободился от парашюта.

— Ты не поверишь! — Слова его было трудно разобрать. — Просто крышу сносит.

По счастью, в кармане был перочинный нож. Он вытащил его. Движения были автоматические, почти бессознательные, как у сомнамбулы. Все было подчинено умному инстинкту самосохранения.

ГЛАВА 36

Уит

Долой лямки парашюта, долой тяжелый, тянущий ко дну пистолет!



Я моргнул — ну знаете: кто первый моргнет — проигрывает.

От этой обузы он избавился легко. Но с ботинками и одеждой пришлось повозиться. Никак не расстегивались проклятые крючки на кителе, потом, как назло, запуталась нога в штанине. Наконец Шубин остался в одном белье. Оно было трофейное, шелковое — шелк не стесняет движений.

Я видел перед собой… мир абсолютного мрака. Это было как совсем иное измерение, иная реальность. Все вокруг было черное, или серое, или сияло зеленоватым светом. Я различал какие-то размытые фигуры и слышал обрывки разговоров.

Я как будто смотрел фильм ужасов по старому телевизору с невероятно плохим качеством приема.

Он лег на спину, чтобы отдышаться. Море раскачивалось под ним, как качели.

Уисти, стоящая по ту сторону стены, начала тянуть меня за рубашку. Я едва слышал ее голос, и это меня очень пугало.

Некоторые тени постепенно становились четче, поскольку приближались, и мне такое положение вещей не слишком нравилось.

Плыть не имело смысла. Он не знал, куда плыть. Ориентироваться по солнцу нельзя, небо затянуто облаками. Встать бы, чтобы осмотреться, так ноги коротковаты, надо бы подлинней. До дна верных полсотни метров.

«Оставайтесь на местах», — хотел я им сказать, но будто потерял голос.

Но пустота не пугала. Шубин был отличным пловцом. Сначала он даже не почувствовал холода.

А потом одна из теней обернулась ко мне, словно услышала. Она, несомненно, походила на человека. Тень открыла рот — всего лишь бесформенное пятно в темной ткани теневого мира. Если это существо что-то и говорило, то я не мог понять.

— Места людные, — бормотал он, успокаивая себя. — Подберут. Не могут не подобрать. Надо только ждать и дождаться.

Тень медленно и осторожно приблизилась ко мне. Потом я отчетливо услышал слова:

Это было самое разумное в его положении — сохранять самообладание, не тратить зря сил.

— Здесь кто-то есть?

— Сескар почти рядом, — продолжал он прикидывать, раскачиваясь на пологой волне. — Посты СНИС, конечно, засекли воздушный бой. На поиски уже спешат катера, вылетела авиация…

Я смотрел на нее молча, пораженный, и постепенно лицо тени становилось яснее, на нем прорисовывались детали. Разглядев их как следует, я вскрикнул.

(Он не знал, не мог знать — и это было счастьем для него, — что «ЛА-5» и вражеский самолет, кувыркаясь в воздухе, ушли далеко с курса и Шубина ищут совсем в другом месте).

Передо мной стояла Селия. И это был не сон.

Вдруг что-то легонько толкнуло в плечо. Он быстро перевернулся на живот. Волна качнула, подняла его, и он увидел человека в ярко-красном полосатом жилете. Человек плавал стоймя, подняв плечи и запрокинув голову. Шлема на нем не было. Виден был только стриженый крутой затылок.

ГЛАВА 37

Шубин сделал несколько порывистых взмахов, чтобы зайти с другой стороны. Он ожидал увидеть юношу, который, обернувшись, ободряюще улыбнулся ему несколько минут назад. Нет. Рядом покачивался мертвый вражеский летчик. У него было простое лицо, светлобровое, очень скуластое. Лоб наискосок пересекала рана. Выражение лица было удивленное и болезненно жалкое, как почти у всех умерших.

Уит

Мертвеца держал на воде резиновый надувной жилет с продольными камерами.



Если пуля пробьет одну из таких камер, остальные будут выполнять свое назначение. Жабо-пелеринка подпирает подбородок, держит его высоко над водой, чтобы раненый или потерявший сознание не захлебнулся. Но этому летчику жабо было уже ни к чему.

— Селия! — позвал я, но в горле у меня саднило, а голос снова куда-то пропал, не говоря уже о том, что начали дрожать колени.

Шубин отплыл от него и «лег в дрейф». Пошире раскинув руки, стал глядеть на небо. Небо, небо! Слишком много неба. Еще больше, пожалуй, чем моря…

Селия замерла и стала оглядываться, как будто не видела меня, хотя я стоял совсем неподалеку.

— Селия! Это я, Уит. Я тебя вижу. Я здесь. Что бы это ни было за место.

Он заставил себя думать о хорошем, о Виктории. Осенью, когда кончится навигация, они пойдут гулять по Ленинграду. Как это произойдет? Вот он, испросив разрешения, бережно берет ее под руку, и они идут. Куда? «Давайте к Неве!» — предложит она. «Ну нет, — скажет он. — Слишком много воды. Сегодня что-то не хочется смотреть на воду!..»

Ее взгляд вдруг остановился на мне. Она моргнула и удивленно отпрянула.

Фу, какой вздор лезет в голову! Это, наверное, оттого, что она очень болит, прямо раскалывается на куски.

— Это я. Я действительно здесь. Ты сказала, что мы снова встретимся. По-настоящему.

А с той стороны стены Уисти продолжала звать меня, умоляя вернуться. Я же не мог оторвать глаз от Селии. Казалось, кожа у нее теперь еще бледнее, чем в моих снах. Но глаза по-прежнему сверкали и говорили мне правду, и она была прекрасна, как всегда, а может быть, даже прекраснее. Селия сияла.

Кто-то, будто играя, шаловливо подтолкнул его плечом. А! Опять этот в красном жилете. И чего ему надо? Море просторное, места хватает.

— Уит? — Она облизнула губы.

Мне была хорошо знакома эта ее привычка. Я ждал, и Селия наконец подошла ближе.

Вражеский летчик держался преувеличенно прямо, даже мертвый плавал навытяжку. Выражение его лица изменилось. Угроза? Нет, улыбка. Мускулы на лице расслабились, рот ощерился. Из него выпирали два клычка, более длинные, чем другие зубы. Гримаса была злорадной. Она словно бы говорила: «Ага!» Шубин не желал раздумывать над тем, что означает это «ага».

— Уит, теперь я тебя вижу. Как тебе удалось… ты где?

Он отплыл от мертвеца, лег на спину.

— Можешь верить, можешь нет, но я в туалете своей камеры в дурдоме, — сказал я. Слова буквально отскакивали от меня. Возникло ощущение, что мне нужно добраться до нее, дотянуться. Может, удастся утащить Селию обратно с собой. — А ты где?

Селия очень странно на меня посмотрела, и сердце мое словно сжала чья-то ледяная рука.

Но через несколько минут тот опять очутился рядом с ним. Наваждение какое-то! Водоверть здесь, что ли, круговое течение?..

— Уит, — прошептала она поспешно, — тебе надо уходить отсюда, немедленно. Тебе не следует здесь находиться. Это опасно!

И хоть бы не было этого жабо! Слишком задирает подбородок мертвецу. Тот словно бы хохочет, просто закатывается, откидываясь на волне в приступе беззвучного смеха.

— Почему?! — воскликнул я.

Шубин зажмурился, по-детски надеясь, что мертвец исчезнет. Но нет! Открыв глаза, увидел, что тот покачивается неподалеку, и кивает ему, и подмигивает, и зовет куда-то. Куда?

Им двоим тесно на море. Мертвец должен посторониться.

— Прости, — начала Селия, — но мне придется рассказать тебе, что со мной на самом деле приключилось. — Голос ее надломился, и она заплакала. — Они меня убили. Сказали… что это из-за тебя и твоей сестры. Это случилось в лечебнице, Уит. За всем этим стоят Новый Порядок и Тот, Кто Избран. Он такой ужасный и такой могущественный.

Я тоже плакал. Дрожь сотрясала все мое тело, руки и ноги немели.

Шубин попытался стащить с него жилет. Но летчик выскальзывал из рук или делал вид, что хочет отплыть. Волнение усилилось. Волны то опускали, то поднимали обоих пловцов — мертвого и живого. Со стороны могло показаться, что двое загулявших матросов, обнявшись, упали за борт и в воде доплясывают джигу.[2]

— Я вижу тебя. Ты сказала, что мы встретимся. И вот ты здесь, со мной. Ты не умерла, Селия.

В последний момент Шубин вспомнил о документах. Еще немного и отправил бы летчика со всеми его документами к морскому царю. А это нельзя! Морскому царю нет дела до фашистских документов, зато они, конечно, заинтересуют разведотдел флота. А поскольку Шубин должен явиться сегодня в разведотдел…

— Не приходи сюда больше, Уит, — предостерегла она. — Это Страна Теней. Это мир духов. Вот что я теперь такое. Я — призрак.

Что-то перепуталось в его мозгу. Но, вспомнив о документах, он уже не забывал о них.

ГЛАВА 38

Видимо, сказался четко отработанный военный рефлекс. Даже в этом необычном и трудном положении, измученный, продрогший, с помраченным сознанием, Шубин поступал так, как всегда учили его поступать.

Уит

Он бережно переложил воинское удостоверение летчика в кармашек жилета и расстегнул последнюю пуговицу.