– Пожалуйста.

Тело Джона стало падать вниз, в Калифорнию.

– Мне звонят по другой линии, Джон.

Бум!

Джону показалось, что он упал на бетон.



Два дня спустя он, бодрствуя, лежал на больничной койке, а Мелоди сидела в другом конце темной палаты и смотрела по телевизору фильм «Доктор Куинн: женщина-врач».

– Ну что, проснулся? Привет! – громко сказала Мелоди. Она выключила звук и, быстро подойдя к Джону, поцеловала его в лоб.

– Мелоди, черт побери, какой сегодня день?

– Суббота, грубиян. У тебя грипп. И пневмония. Врачи сказали, что сначала подумали, будто у тебя СПИД, потому что от твоей иммунной системы практически ничего не осталось.

Солнце за окном почти село. По коридору прокатилась тележка медсестры.

– Ты была здесь все это время?

– Нет, всего лишь минут десять, правда, – ответила Мелоди с виноватым видом.

Джон повернул голову, бросил быстрый взгляд на свое отражение в зеркале. И поскорей закрыл глаза.

– О господи.

Мелоди порылась в сумочке и нашла несколько мятных пастилок.

– Хочешь пастилку?

– Нет, – Джон почувствовал, как желудок его судорожно сжался.

– Зануда.

Мелоди быстро засунула пастилку в рот и пристально посмотрела на Джона, который, закрыв глаза, пытался восстановить в памяти лицо и голос той женщины из видения. Вместо этого он услышал, как Мелоди рассказывает ему о том, что с ним случилось, как ему было плохо, а потом перешла на сплетни. Положение больного, прикованного к постели, напомнило Джону его детские болезни. Он не хотел об этом вспоминать и резко оборвал Мелоди.

– Excusez-moi. Я просто стараюсь быть доброжелательной. Мне не следовало вообще сюда приходить. Просто Айван позвонил из Швейцарии и заставил меня наблюдать за тобой. Меня – и больше никого из твоих друзей.

– Мел…

– О черт, – Мелоди почувствовала, что зашла слишком далеко. – Извини, Джон. Кстати, твоя мать провела здесь двое суток. Я отправила ее домой спать.

– Неважно.

– Нет, важно. Я ужасно себя чувствую из-за того, что так плохо себя веду, когда ты болен. – Ее глаза оживились. – Знаешь, я приготовила к твоему возвращению сюрприз, двух таких кисок-близнецов!

– Не нужно мне никаких близнецов, Мел. Черт, никого мне не нужно. Никого и ничего.

– А как насчет кокаинчика, Джон? – Мелоди вытащила розовую пластмассовую коробочку в форме сердечка из своей сумочки. – Отменный. Просто пальчики оближешь.

Она протянула коробочку Джону, но тот сильно хлопнул ее по руке, так что было очевидно, что сделал он это намеренно. Коробочка упала на пол, и кокаин рассыпался.

– А вот это уже глупо, Джон!

– Мел, пожалуйста. Я неважно себя чувствую. Мне хочется побыть одному.

– Ну, уж ладно. Не забывай, какие у тебя друзья. И про близнецов! Из самой Флориды.

Джон раздраженно смотрел на Мелоди, с нетерпением ожидая, когда она наконец уйдет и оставит его в покое.

– Ухожу, ухожу, Джон, прежде чем ты ляпнешь очередную глупость. По пути скажу медсестре, что ты проснулся. Au revoir, Джонни.

Глава четвертая

Самые ранние воспоминания Сьюзен сохранились отчетливыми и яркими. Ей было четыре с половиной года, и она ехала в лифте отеля «Бенсон» в Портланде в штате Орегон. Одета она была в расшитое бисером вечернее платье без бретелек, приобретенное на деньги, вырученные за кроликов, которых ее мать, Мэрилин, продала прямо из клеток, что стояли рядом с прицепом, в котором Сьюзен жила с матерью и отчимом.

Мэрилин потратила уйму времени на каждую из бисерных вышивок, используя в качестве образцов вышивки на платьях с фотографий, вырезанных из женских журналов и специальных публикаций конкурсов красоты.

Сьюзен была густо накрашена, макияж наложили с расчетом прибавить ей лет пятнадцать. На ней была полосатая лента с надписью «Юная Мисс из округа Малтнома – Второе место», а лицо ее было мокрым от слез, точно невыжатая губка для мытья посуды. Сьюзен помнила, что нажимала кнопку каждого этажа. На всем пути от пентхауза до подземного этажа двери лифта открывались шестнадцать раз, и всякий раз Мэрилин перед ними не было.

До этого, прежде чем Сьюзен отправилась на сцену, Мэрилин крепко взяла ее за плечи и сказала:

– Побеждают только самые хорошенькие и самые послушные девочки, и, если ты не победишь, я не собираюсь ждать тебя после конкурса. Все поняла? Ясно?

Сьюзен кивнула и прошла по сцене с четким военным изяществом, так, как учила ее Мэрилин, когда они репетировали на условном подиуме, который Мэрилин нарисовала мелом на бетоне недалеко от их прицепа. И все же Сьюзен проиграла, хотя понятия не имела, что же за ошибку она допустила.

Спустившись в лифте до подземного этажа, Сьюзен снова поехала наверх. Когда двери на первом этаже открылись, она увидела множество составленных из матери и дочки молекул – явление, характерное для конкурсов красоты, – которые проталкивались через входные двери. Мэрилин разговаривала с консьержем. Она посмотрела на выходившую из лифта Сьюзен и ледяным тоном произнесла:

– О господи, второе место. – Когда Сьюзен подошла ближе, Мэрилин добавила:

– Да, у меня тоже есть дочка, но ты не можешь быть ею, потому что моя дочь – победительница, а на твоей ленте написано «второе место», а завоевать второе место – все равно что проиграть.

Сьюзен расплакалась.

– Не реви, – сказала Мэрилин и сунула дочери носовой платок. – Запачкаешь платье. Давай за мной. Пошли к машине.

Сьюзен последовала за матерью с робкой покорностью щенка. Ночь была прохладной, почти холодной.

– О, Сьюзен, – начала Мэрилин. – Тебе ли не знать, сколько сил мы потратили и как много мы работали перед этим конкурсом. Я уже несколько недель не притрагивалась к лотерейным билетам и даже телевизор не смотрела. Я потратила уйму времени на то, чтобы сделать из тебя самую боеспособную девочку в Орегоне.

Все то время, что Мэрилин и Сьюзен шли через центр города, бродяги не отставали от них. Глядя на весь этот сброд, Мэрилин сказала:

– Этот город даже замостить толком не могут. Проложили бы шоссе на десять полос прямо через эту рвань и турнули бы отсюда всех этих пьяных уродов.

Сьюзен шмыгала носом, ее каблучки стучали по тротуару, как нож повара по разделочной доске.

– Может, хоть что-нибудь скажешь? – спросила Мэрилин. – Молчишь, как Барби, хотя Барби, уж конечно, не запорола бы реверанс в такой простенькой танцевальной пьеске.

Мэрилин выпустила воздух, как проколотый воздушный шар.

– Могла бы хоть со мной вести себя смелее, – она закурила, – быть хоть немного отзывчивее.

Но Сьюзен хранила молчание. Сьюзен решила стать Барби. Она решила, что теперь всегда будет вести себя как Барби, и, приняв такое решение, покорно следовала за Мэрилин.

Они дошли до своего «корвера» с люком на крыше. Когда выяснилось, что Мэрилин не собирается ей помогать, Сьюзен, забравшись в автомобиль, сама осторожно подняла и сложила подол платья, чтобы не помять его, когда дверца захлопнется.

Машина тронулась с места, и они выбрались из центра города.

– Ладно, Сьюзен. В общем, по подиуму ты прошлась очень даже неплохо. Не семенила. И макияж хорошо смотрелся при том освещении. Может, слегка по-блядски, но хорошо.

– Мамуля?

– Что?

– Что значит «по-блядски»?

Мэрилин решила, что не подобает обсуждать блядство с дочерью, которой четыре с половиной года, и сделала вид, что не услышала вопроса.

– В следующий раз ты должна пройтись по подиуму более естественно. – Она оглядела дочь.

– Сьюзен, твои глаза похожи на вишневые косточки, которые выплюнули на пол, – но Сьюзен уже почти заснула. Моросил дождь, и работали дворники. – Я никогда сама не смогла бы участвовать в конкурсах, Сьюзен. Я только мечтала о них. Это волнение. Эти платья. Радость победы. А мне пришлось гнить в какой-то дыре со своей уродской семейкой. – Мэрилин свернула на шоссе, ведущее к Макминнвиллю. – У меня никогда не было того, что есть сейчас у тебя, – матери, которая заботилась бы о тебе и хотела, чтобы ты победила. И уж если говорить о том, что тебе суждено, то это, конечно, большой успех в жизни. Поверь мне, он тебя ожидает. Я никогда не буду ни самой красивой, ни самой чистой, ни самой лучшей, но ты – ты будешь.

Сьюзен очень хотелось спать, и она очень надеялась, что хорошее настроение не покинет Мэрилин до самого дома.

– Не хочу скулить. В конце концов, я подцепила твоего отца – то есть твоего отчима, – но он не хуже, чем родной. – Тон Мэрилин потеплел. – «Дон Пардон». – Она ласково посмотрела на Сьюзен. – Крошка, в следующий раз ты ведь победишь, правда, моя сладкая?

Сьюзен посмотрела на мать, струи дождя стекали по стеклу, и ее маленький ротик спокойно, отчетливо, как, по ее мнению, могла бы сказать Барби, произнес: «Да».

Глава пятая

– Сьюзи, будь лапочкой, зашвырни этот чертов маленький «киндер-сюрприз» подальше в Большой Каньон, очень тебя прошу.

Уже почти рассвело, и Сьюзен, Крис, двое участников группы и фотограф по имени Руди сидели в шезлонгах на крыше фургончика, потягивая напитки и по очереди примеряя серебристо-оранжевые кисточки для сосков, которые Крис, возвращаясь из Лас-Вегаса и будучи в стельку пьяным, купил у свободной от работы стриптизерши за пятьсот долларов.

– Ладно, – сказала Сьюзен, – но только мы никогда не узнаем, что за маленькая игрушка была внутри яйца.

– В том-то и дело, злая, злая девочка, – ответил Крис. – А теперь я хочу знать: яйцо положено для первого удара по всем правилам?

Сьюзен проверила завернутое в фольгу шоколадное яйцо, которое лежало на пачке «марльборо».

– Можно начинать.

– О\'кей, Суз, тогда приступаем к бомбометанию!

Руди, учуяв добычу, занял позицию под нужным углом позади Сьюзен, на которой в этот момент были кисточки, но тут вмешался Крис:

– Постой! У тебя не кисточки, а черт знает что.

Кончиками пальцев он подправил кисточки на ее сосках и распушил блестки.

– Готово.

– Спасибо, муженек.

– Мы, британцы, такие волевые, такие сильные.

– Солнце сейчас появится, – предупредил Нэш, барабанщик.

Сьюзен приготовилась ударить по «киндер-сюрпризу». Первые лучики солнца уже начали пробиваться из-за скал. «Подаю!» – крикнула Сьюзен и с такой силой грохнула по яйцу, что оно моментально исчезло, будто испарилось, и кануло в туманный каньон. Ее глаза одновременно уловили вспышку фотоаппарата Руди и появление светила, и Сьюзен не смогла бы точно определить, где вспышка, а где солнечный свет. Фото удалось на славу: поблекшая звезда детских подиумов снова расцвела в качестве «рок-н-ролльной мамы».

– Восхитительно, – сказал Крис.

– Все врешь. Просто я тебе нравлюсь, потому что раздобыла для тебя зеленую карту.

– А я тебе нравлюсь, потому что разрешаю стоять на подпевке во время гастролей.

– Вот и нет. Я люблю тебя за те десять тысяч, которые ты кладешь каждый месяц на мой счет.

– Ты любишь меня исключительно за мой мужественный член.

Крис спустил штаны и стал раскачивать бедрами взад и вперед, махая своим маятником, и все сидящие на крыше автобуса дружно завизжали от восторга.

Так проходила гастрольная жизнь. Разъезжая с группой Криса «Стальная гора», Сьюзен чувствовала себя бродягой в этой строго иерархичной семье, которую на время сплотили выпивка, курение, наркотики и игровые автоматы и которая обитала в автобусах, провонявшихся призраками сотен предыдущих групп.

Сьюзен вышла за Криса через два года после того, как «Семейку Блумов» сняли с проката. Ее агент-менеджер-любовник Ларри Мортимер сообщил эту новость по телефону, когда она была на Гуаме и снималась в японском рекламном ролике безалкогольного лимонного напитка «Пот Покари». Телевизионная карьера Сьюзен пошла прахом. Ларри надоело телевидение, он только что вступил в мир рок-менеджмента и свел Сьюзен с Крисом.

Союз этот имел свои плюсы и свои минусы. У Криса водились деньги, у Сьюзен их не было. Мать с отчимом просадили все ее сбережения, скопленные за годы работы на телевидении, – факт, который она тщательно скрывала от средств массовой информации. Кроме того, Крис был геем – информация, которая наверняка удивила бы его ополоумевших фанов. Но прежде всего Сьюзен все еще любила Ларри Мортимера, католика, который страшно боялся развода. Если раньше было сравнительно легко найти повод, чтобы находиться рядом с Ларри, то теперь Сьюзен нужны были более основательные причины: то, что она вышла за Криса и достала ему зеленую карту, давало ей возможность оставаться в кругу приближенных Ларри. Сделка с Крисом была для нее своего рода входным билетом, и какое-то время это срабатывало. Когда Крис не был на гастролях, он жил в Лондоне, а Сьюзен оставалась в Калифорнии, и недели и месяцы, проведенные без партнера, складывались в годы. Она жила большей частью собственными заботами в «Космической Игле» Криса, где поняла, что на самом деле телефон звонит не так уж часто, и даже когда звонит, то спрашивают Криса. Все сценарии, которые присылал ей Ларри, были порнухой. Сьюзен и Ларри часто перезванивались.

– О боже, приезжай, Ларри. Мы сможем придумать и что-нибудь получше. Скажи, сейчас сложно запустить телефильм?

– Теперь ты в мире рока, Сью. Для телефильма надо быть молодой мамочкой. Сама знаешь – двое ребятишек и новенький мини-фургон, в которых они все теперь разъезжают. Облепленные магнитиками холодильники. Люди читают о тебе, о Крисе и о прочих гориллах, которые разносят все вдребезги на своих концертах, и это отпугивает их.

– Просто я никуда не гожусь, Ларри. Так и скажи.

– Ты с ума сошла. Я посылаю тебе по дюжине сценариев в неделю.

– Про маньяков-убийц и титьки.

– Неправда. Это путевка в жизнь.

– Скорее, в никуда. Сейчас я для всех либо девчушка-подлиза из «Семейки Блумов», либо вонючая рок-шлюха.

– Я не собираюсь продолжать этот разговор, Сьюзен, потому что он ни к чему не приведет.

– Только не вешай трубку, Ларри.

– Бери уроки актерского мастерства. Займись каратэ. Надень голубой кружевной пеньюар, который ты надевала для меня, и появись в нем перед Крисом. От такого он сменит ориентацию.

– Тебе нравилось это неглиже?

– Нравилось? О, Сьюзен!

– Я выглядела в нем сексуально? По тебе этого было не видно.

– Я даже сейчас возбуждаюсь.

Ларри замолчал. Немного погодя Сьюзен сказала:

– Сегодня ты можешь приехать?

Молчание.

– До свидания, Ларри.

Она грохнула трубку, и почти сразу раздался звонок. Сьюзен снова схватила трубку и прорычала:

– Алло!

– Сьюзи, если ты собираешься разводить такую бодягу из-за какого-то телефонного звонка, я не буду попусту тратить время.

– Привет, Крис. Да это Ларри звонил, придурок. Ты где?

– На шикарном званом вечере в Кенсингтоне, тут все такие знатные, просто голова кружится. Вот прячусь в библиотеке.

– Что за вечер, Крис?

– Угадай.

– Знаешь, я сейчас не в настроении…

– А слово «дворец» тебе ни о чем не говорит?

– Не может быть!

– А вот и да!

– Господи боже. Просто не верится. Ответь мне только на один вопрос: как Она одета?

На какое-то время Сьюзен отвлеклась от своих проблем и забыла о Ларри и о том, что он все больше отдаляется от нее.

– Укради для меня пару Ее туфель, и я никогда больше не буду разбрасывать твои пленки.

Глава шестая

Две недели спустя после выписки из медицинского центра «Сидарз-Сайнай» Джон физически чувствовал себя вполне нормально, но прежняя его жизнь и ее атрибуты казались ему архаичными, глупыми и совершенно не соответствовали тем переменам, которые он в себе чувствовал: словно от вас хотят, чтобы вы прокрутили лазерный диск на старом проигрывателе с тупой иглой. Джон все время пытался взглянуть на свою жизнь с точки зрения Сьюзен, или, вернее, он пытался увидеть свою жизнь такой, какой она могла показаться той женщине из его видения, личность которой оставалась для Джона неизвестной. Он ходил по своему суперсовременному дому и выстукивал нестройные ритмы. Да, он испытывал какую-то свободу, связанную с тем, что не надо больше изображать богатство, но вместе с этой свободой появилось необычное ощущение, от которого кружилась голова, совсем как тогда, в детстве, когда мучительно долгими неделями он ждал почтальона, который должен был принести ему заказанную картонную подводную лодку. Эта лодка, как ему казалось, унесет его в новую удивительную страну. Но когда Джон получил свой заказ, то понял, что его картонная подводная лодка мало чем отличается от обычной коробки из-под торта. Но – ах! – каким же упоительно сладким было ожидание.

Солнце село. Вот и еще день прошел. Утро Джон посвятил беседе с юристом, уточняя подробности своего завещания. После обеда занимался оформлением кое-каких бумаг. Он по-прежнему выстукивал какую-то мелодию, когда в дверь позвонили. Это были обещанные Мелоди близняшки. Джон вздохнул и впустил их в дом.

– Я Синди, – сказала одна из сестер в розовом свитере из ангоры, открывавшем живот.

– А я Криста, – сказала другая – в зеленом свитере.

Переглянувшись, сестры улыбнулись и засвидетельствовали и без того очевидное:

– Мы близнецы.

– Да, да.

Он показал им гостиную, стены которой были задрапированы под замшу. Панорама окон открывала созвездия городских огней.

– Принести вам выпить? – спросил Джон, отметив про себя, что задает этот древний вопрос бог знает в который раз. Девушки переглянулись.

– По одной, – ответила Криста.

Еще в конце прошлого века Зигмунд Фрейд и Иосиф Брейер пришли к выводу, что невротические симптомы — истерия, некоторые виды боли, ненормальное поведение — имеют еще и символическое значение. Как и сновидения, они являются способом самовыражения подсознательной части разума и так же несут символическую нагрузку. Например, у пациента, столкнувшегося с невыносимой ситуацией, может возникнуть спазм при глотании: воспоминание о ней заставляет его поперхнуться. В аналогичной ситуации у другого пациента начинается приступ астмы: его угнетает «атмосфера дома». Третий страдает от особой формы паралича ног, он не ходит, поскольку «продвигаться» далее так невозможно. Четвертого мучают приступы рвоты во время еды, потому что он не может «переварить» какой-то неприятный факт. Я мог бы привести много аналогичных примеров, но подобная физическая реакция является лишь одной из форм выражения подсознательно беспокоящих нас проблем. Чаще всего они приходят к нам во сне.

– Нам больше нельзя, – добавила Синди. – «Джек Дэниелз», если есть.

– Почему только по одной? – спросил Джон. Снова последовал обмен взглядами.

Любой психолог, которому приходилось выслушивать содержание снов пациентов, знает, что символов, встречающихся в сновидениях, много больше, чем физических симптомов невроза. Зачастую сны состоят из сложных и красочных

– Мы слышали, что у вас могут быть какие-то особенные требования, – сказала Синди, а Криста добавила: – Мы должны сохранить способность хорошо соображать.

– Хорошо соображать? – спросил Джон. – О боже, успокойтесь. Садитесь. Взгляните-ка лучше на вид из окна. Мне ничего не нужно. Нет, постойте, нужно. Просто поговорить.

фантазий. Однако, если использовать для анализа этого материала фрейдовскую методику «свободных ассоциаций», окажется, что все разнообразие сновидений можно свести к нескольким базисным сюжетам. Этот метод сыграл важную роль в развитии психоанализа, позволив Фрейду использовать сны пациентов в качестве отправной точки для изучения их неосознанных проблем.

– Хорошо, – сказала Криста. – Мы все время этим занимаемся.

Фрейд сделал простое, но глубокое наблюдение: если пациента поощрить к разговору об увиденном во сне, попросить поделиться мыслями по данному поводу, то он неизбежно «раскроется» и обнажит бессознательный фон своих недомоганий как тем, что он расскажет, так и тем, что в рассказе опустит. Его рассказ может показаться иррациональным и не имеющим видимой связи с его проблемами, однако через некоторое время нетрудно разобраться, чего он избегает, какие неприятные мысли и воспоминания подавляет. Как бы он ни старался не выдать себя, все его слова будут указывать на переживание, от которого он страдает. Врачам настолько часто приходится сталкиваться с неприглядной стороной жизни, что они редко ошибаются в расшифровке намеков, порождаемых беспокойным подсознанием пациента. И то, что им открывается, к сожалению, обычно соответствует их предположениям. Все сказанное до сих пор лишь подтверждает фрейдовскую теорию о подавленных и осуществленных желаниях как очевидных источниках символики сновидений.

– Что?.. Неужели есть парни, которым нужно просто поговорить?

– Нет, скорее, парни, которые не хотят думать, что общаются с какими-то шлюшками, и которые верят, что предварительная милая беседа убережет их от нравственного заражения.

Фрейд придавал особое значение снам как отправному пункту процесса «свободных ассоциаций». Через некоторое время, однако, я начал понимать, что использовать таким образом все богатство фантазий, генерируемых подсознанием во сне, было бы ошибочно и недостаточно. Первые сомнения у меня появились после рассказа моего коллеги об ощущениях, пережитых им во время долгой поездки по железной дороге в Россию. Хотя он не знал русского языка и не был знаком с написанием букв в кириллице, он увлекся разглядыванием вывесок на железнодорожных станциях, пытаясь угадать, что могут означать эти странные буквы.

Джон уставился на Кристу.

Размышляя об этом, он фантазировал, расслабившись, представляя самые невероятные значения незнакомых слов, когда вдруг обнаружил, что «свободные ассоциации» пробудили целый ряд старых воспоминаний, в том числе весьма неприятных и, казалось, надежно погребенных, которые он в свое время желал забыть и сознательно забыл. Фактически он обнаружил свои «комплексы» — так психологи называют подавленные эмоции и воспоминания, которые могут вызывать постоянные психологические расстройства и даже, во многих случаях, невротические синдромы.

– Убережет от нравственного заражения?

– Я женщина образованная, – сказала Криста.

Этот случай открыл мне глаза на то, что для изучения комплексов пациента необязательно использовать сны как отправную точку процесса «свободных ассоциаций». Ведь докопаться до сути можно с разных сторон. Оттолкнуться можно от букв кириллицы, медитации с хрустальным шаром, молитвенного колеса, современной картины и даже от обычного разговора о всяких пустяках. В этом отношении сон не лучше и не хуже, чем любое другое отправное начало. Тем не менее, сны имеют особое значение, даже когда порождены эмоциональными потрясениями, где не обошлось без присущих индивидууму комплексов. (Присущие каждой личности комплексы представляют собой наиболее уязвимые места психики, моментально реагирующие на внешние раздражители). Вот почему «свободные» ассоциации могут привести от любого сна к «запретным» мыслям.

– Не надо, Криста, – сказала Синди.

На этом этапе мне пришло в голову, что (если я был прав в вышеприведенных рассуждениях) сны вполне могут иметь некую особую и более весомую самостоятельную функцию. Очень часто они явно структурированы таким образом, что указывают на породившую их мысль или намерение, которые, однако, распознать сразу почти невозможно. Тогда я подумал: а не лучше ли уделять больше внимания анализу формы и содержания конкретного сновидения, чем выстраивать путем «свободных» ассоциаций цепочку, ведущую к комплексам, обнаружить которые нетрудно и другими методами?

– Что не надо? – спросил Джон.

Последовала пауза.

Эта мысль стала переломной в развитии моей концепции. Я постепенно отказался от ассоциативного метода, слишком далеко уводящего от содержания сна, и предпочел сосредоточиться на самих сновидениях, считая, что они выражают некое сообщение, которое пытается передать подсознание.

– Не надо умничать.

Перемена моего отношения к снам обусловила и изменение методики. Новый метод позволял описывать все разнообразие аспектов сновидения. Если рассказ, поведанный сознающим разумом, имеет начало, развитие и концовку, то во сне все по-другому. Его пространственно-временные координаты отличаются от обычных. Чтобы понять это, сновидение следует тщательно изучить как незнакомый предмет, который мы крутим в руках, поворачивая его снова и снова, пока каждая деталь не станет знакомой.

– Почему нет? – спросил Джон.

Теперь, быть может, я достаточно показал, как я все более отходил от фрейдовского свободно-ассоциативного метода: я хотел держаться как можно ближе к самому сну, исключая все не относящиеся к делу идеи и ассоциации, которые он мог бы пробудить. Конечно, они помогали разобраться с комплексами пациента, приводящими к невротическим расстройствам, но не в этом я видел свою цель. Ведь для распознавания «комплексов» существует множество других методик. Психолог, например, может узнать все интересующие его нюансы через вербально-ассоциативный тест (пациенту называют ряд слов, и он говорит, с чем они у него ассоциируются). Однако, чтобы узнать и понять, как протекает психический процесс у конкретного индивида, не обойтись без изучения его снови их символики.

– Только клиентов распугаешь.

– Неужели вы это всерьез? – взвыл Джон.

Практически все знают, например, что половой акт можно символически изобразить с помощью несчетного количества образов (или аллегорий). Каждый из них может ассоциироваться с половым сношением и, соответственно, пробуждать специфические комплексы, которые каждый человек может иметь в сексуальной сфере. Вместе с тем, раскрыть те же комплексы можно и путем созерцания загадочных русских букв. Так я пришел к предположению, что сновидение несет в себе не обязательно некую сексуальную аллегорию, но всегда причинно обусловленное сообщение. Проиллюстрируем это положение на следующем примере.

– Стоит упомянуть о политике или употребить какое-нибудь длинное слово, и парень сникает, как спущенный шар, – сказала Криста.

Вам может сниться, что вы вставляете ключ в замочную скважину, или деретесь тяжелым жезлом, или высаживаете бревном дверь. Каждый из этих образов можно трактовать как сексуальную аллегорию. Однако не менее важно, какой именно из них — ключ, жезл или бревно — подсознание выбрало для своих целей. В этом-то и заключается главный вопрос: почему выбран ключ, а не жезл, или жезл, а не бревно. В итоге может оказаться, что на самом деле изображался не половой акт, а нечто совершенно другое.

– Вот ты своего и добилась, – проговорила Синди.

– Ничего она не добилась, – ответил Джон.

Исходя из указанной аргументации, я заключил, что для интерпретации сновидения следует использовать лишь явно составляющий его материал. У сна есть свои границы. Его специфическая форма сама подсказывает нам, что является частью сна, а что не является. Там, где «свободные ассоциации» увлекают нас в сторону, заставляя идти зигзагом, разработанный мною метод позволяет, все сужая круг поиска, подбираться к цели — картине сновидения. Шаг за шагом я иду к ней, пресекая любые попытки пациента отвлечься. Раз за разом я повторяю: «Вернемся к вашему сну. Опишите, что вам снилось».

– У меня степень по органической химии, – сказала Криста.

Приведу пример: моему пациенту приснилась пьяная, неряшливо одетая вульгарная женщина. Во сне она была его женой, хотя в реальной жизни его супруга не имела ничего общего с этим образом. Следовательно, если не «копать» глубоко, можно было бы сказать, что сон возмутительно неправдоподобен, и реакцией пациента стало бы незамедлительное неприятие нелепицы. Если бы я, как врач, позволил ему углубиться в поток ассоциаций, он наверняка попытался бы удалиться куда угодно, лишь бы забыть о неприятном сновидении. В этом случае он пришел бы к одному из своих устоявшихся комплексов, — возможно, и не имеющему никакой связи с женой, — и мы ничего бы не узнали о значении данного сна.

– Спасибо, мадам Кюри, – сказал Джон. – А ты в чем отличилась, Синди?

– Горячие питательные завтраки, – быстро ввернула Криста.

Но что же на самом деле пыталось передать его подсознание таким очевидно ложным сообщением? Понятно, что оно выражало в такой форме идею опустившейся женщины, тесно связанную с жизнью пациента. Но поскольку проекция на жену была необоснованной и фактически ложной, мне пришлось как следует поискать, пока я не раскусил загадку этого отталкивающего образа.

– Я изучала питание. Флоридский государственный университет, выпуск 97 года.

В средневековье считалось, что «внутри каждого мужчины таится женщина». Эта мысль родилась задолго до открытия физиологами присутствия в каждом из нас, в силу особенностей строения гормональной системы, мужского и женского начала. Это женское начало, присущее каждому мужчине, я назвал «анима». Суть его заключается преимущественно в чувстве некой привязанности подчиненного характера по отношению к окружающим, особенно к женщинам. Это чувство тщательно скрывается ото всех, в том числе и от самого себя. Иначе говоря, хотя внешне человек выглядит вполне нормальным, его женское начало пребывает в жалком состоянии.

– Звоните в Нобелевский комитет, – сказала Криста.

В этом и заключалась ситуация моего пациента. Его женское начало было непривлекательным. Его сон фактически предупреждал: «В некоторых ситуациях ты ведешь себя как опустившаяся женщина» — что и вызвало необходимое для пациента потрясение. (Разумеется, примеры такого рода не следует воспринимать как свидетельство того, что подсознание занимается моральными предписаниями. Сон не предписывал пациенту «лучше себя вести», а просто пытался исправить перекос в его сознании, продолжающем держаться за миф о собственной непогрешимости, безупречности и добропорядочности).

– Криста, заткнись, ладно?

– Так что же два бакалавра делают в притоне Мелоди? Неужели во всей Америке не нашлось более приличного места для вас?

Легко понять, почему мы обычно игнорируем или даже отвергаем сообщения, увиденные во сне. Естественно, что сознание противится подсознательному и неизвестному. Я уже упоминал о распространенном среди первобытных людей «мизонеизме» — так антропологи называют глубокий суеверный страх нового, тождественный реакции дикого животного на неблагоприятную ситуацию. «Цивилизованный» человек, однако, зачастую реагирует на новые идеи весьма сходным образом, воздвигая психологические барьеры, чтобы защититься от шока встречи с чем-то новым. Это особенно заметно в реакции любого человека на свои собственные сны, когда в них встречаются неожиданные сюжеты. Многим философам, ученым и даже литераторам, шедшим непроторенными путями, пришлось испытать на себе врожденный консерватизм своих современников. Психология, совсем молодая наука, в силу того, что изучает работу подсознания, неизбежно столкнулась с «мизонеизмом» в самых экстремальных его проявлениях.

– Забавно, мистер Джонсон, – сказала Криста, – но мы хотим играть. В свое время мы играли в школьном театре. – Джон начал падать духом. – А то, что мы сейчас делаем, просто позволяет оплачивать счета.

– Послушайте, – сказал Джон, – вам надо усвоить, что если вы переспали с одним из продюсеров, значит, переспали со всеми; а это значит, что, вероятно, вы снимались до этого во всякой дряни, которую журналы тут же откопают и подадут как смачную сенсацию, стоит вам только появиться в какой-нибудь второстепенной роли или сняться в фильме с расчлененкой для кабельного телевидения. Иными словами, вам не дадут даже роль в рекламе собачьего корма.

Прошлое и будущее в подсознании

– Мы готовы рискнуть.

Выше я набросал некоторые принципы своего подхода к сновидениям, ибо для изучения нашей способности вырабатывать символы они являются наиболее элементарным и доступным материалом. В работе со снами необходимо исходить из двух основополагающих положений. Во-первых, следует относиться к ним как к фактам, заранее не предполагая ничего кроме того, что некий смысл они все-таки содержат, во-вторых, понимать, что сон является специфическим языком подсознания.

– Ладно, – сказал Джон. – Так что, подружки, хотите сегодня что-нибудь сыграть?

Синди подмигнула Кристе:

Вряд ли возможно более кратко сформулировать эти принципы. Даже человек, имеющий невысокое мнение о подсознании, должен был бы признать, что оно стоит изучения, по меньшей мере как и вошь, которая пользуется заслуженным интересом энтомологов. Если человек, мало сведущий в сновидениях, считает их ничего не означающими хаотическими явлениями, что же—у каждого есть право на свое мнение. Однако, если допустить, что сны — это обычные события (каковыми они и являются), то отсюда следует, что они либо каузальны, то есть имеют рациональную причину, которой обязаны своим возникновением, либо целенаправленны, либо и то и другое.

– Конечно. И кстати, «Бель Эр» – отличный фильм. Я смотрела его три раза этой весной, после того как мне выдернули зуб мудрости.

– Что нам делать, мистер Джонсон?

Рассмотрим теперь чуть подробнее, как связаны между собой сознательный и подсознательный аспекты мышления. Возьмем знакомый каждому случай, когда мы теряем мысль, забываем, что хотели сказать, хотя секунду назад слово «вертелось» на языке. Например, вы собираетесь представить друга, но его имя улетучивается из памяти в тот момент, когда вы хотели его произнести. Вы говорите: «забыл»; на самом же деле мысль стала подсознательной или по меньшей мере моментально отделившейся от сознания. То же случается и с нашими органами восприятия. Если вслушиваться в какой-нибудь еле слышный, но долго тянущийся звук, то будет казаться, что он периодически пропадает и вновь появляется. В действительности, периодически прерывается не звук, а наше внимание.

– О боже. Ведите себя нормально.

Когда идея выскальзывает из нашего сознания, она не перестает существовать — так же, как машина, скрывшаяся за углом, вовсе не растворяется в воздухе. Просто она оказалась вне поля зрения. Позже мы опять можем встретить эту машину, как можем и натолкнуться на ранее утерянные мысли.

– Нормально? – переспросила Синди. – Как домохозяйки? Как люди, которые живут в какой-нибудь дыре вроде Огайо?

Таким образом, наше подсознание бывает занято множеством временно угасших образов, впечатлений, мыслей, которые продолжают влиять на наше сознательное мышление, хотя и являются потерянными. Отвлекшийся или рассеянный человек пересекает комнату, чтобы что-то взять. На полпути он останавливается в смущении — он забыл, за чем шел. Он механически, как лунатик, перебирает вещи на столе — хотя первоначальное намерение забыто, оно подсознательно движет им. Наконец он вспоминает, что хотел. Подсознание подсказало ему.

– Нет. Просто будьте сами собой. Обращайтесь ко мне просто как к обыкновенному человеку, а не как к клиенту.

– Это мы можем, – сказала Криста, общаясь с Синди на их собственном языке подмигивания. – Да, давай попробуем.

Наблюдая за поведением невротика, кажется, что он действует осознанно и намеренно. Однако, если спросить его, окажется, что он либо не осознавал своих действий, либо имел в виду совсем не то. Он слушает, но не слышит, смотрит, но не видит, знает, но не ведает. Подобные ситуации настолько хрестоматийны, что для специалиста очень скоро становится ясным, что подсознательная часть мышления проявляет себя подобно сознательной; тем самым становится невозможным точно определить, осознанны или нет мысли, речь и действия пациента в такой ситуации.

После этого все трое какое-то время сидели молча, потягивали свои напитки и смотрели на городские огни.

Именно поэтому многие терапевты воспринимают как явную ложь рассказы истеричных пациентов. Такие люди действительно говорят неправду чаще, чем большинство из нас, однако вряд ли будет правильно называть все их слова ложью. Дело в том, что состояние их разума диктует неопределенность поведения, поскольку их сознание подвержено непредсказуемым затмениям из-за вторжений подсознания. Даже их кожная чувствительность может колебаться аналогичным образом. Подверженный истерии человек, уколовшись иголкой, может не почувствовать этого. Подсознание же пациента будет знать обо всем, что происходит.

– Трусики мне слишком узки, – сказала Синди.

Это будет особенно заметно при гипнозе такого пациента. Легко показать, что он помнит все детали происшедшего: и укол в руку, и реплику врача, прозвучавшую при отключившемся уже сознании, — все вспоминается им настолько отчетливо, будто никакой анестезии или забывчивости не было. Я помню одну женщину, привезенную в клинику в состоянии полного ступора. Обретя сознание на следующий день, она не помнила, как она здесь оказалась и почему, какое сегодня число, хотя и осознавала, кто она. Когда же я ввел ее в гипнотическое состояние, она рассказала и как заболела, и как добралась до клиники, и кто дежурил на приеме больных. Все это легко подтвердить документально. Она даже сказала, в котором часу ее приняли в клинику, так как видела часы у входа. Ее память под гипнозом была столь ясна, будто все это время она пребывала в сознании.

– А мой свитер слишком жаркий, – добавила Криста. – Умираю от жары. Придется снять свитер.

– Прекрати! – расстроенно произнес Джон. – Я не имел в виду обычные грязные разговорчики. Я имел в виду нормально. Как будто мы разговариваем в ресторане, где невозможно заниматься сексом.

Разбирая подобные случаи, мы обычно опираемся на материалы клинических наблюдений. По этой причине многие критики считают, что подсознание со всеми его тонкими проявлениями относится исключительно к сфере психопатологии. Они считают любое проявление подсознательного невротическим или психическим расстройством, не имеющим ничего общего с нормальным состоянием разума. Однако невротические явления вовсе не являются исключительно результатом заболевания. В действительности это не более чем патологическое преувеличение нормальных событий, которое лишь в силу своей преувеличенности более заметно, чем его нормальный аналог. Истерические симптомы можно обнаружить у всех нормальных людей, однако они столь незначительны, что никто их не замечает.

В заведении Мелоди близнецы слышали об извращенных пристрастиях Джона. Может быть, тут всегда так начинают.

Например, забывание — нормальный процесс, при котором отдельные осознаваемые идеи теряют свою специфическую энергию из-за отвлечения внимания. Когда мы переключаем интерес на что-то, мы тем самым оставляем в тени те вещи, о которых думали ранее. Так луч прожектора, осветив одно место, оставляет другое в темноте. Этого нельзя избежать, поскольку сознание может удержать одновременно ясными лишь несколько образов, причем эта ясность подвержена колебаниям.

– Давайте я налью вам еще, – сказал Джон, – а потом вы расскажете мне о себе. Как вы стали такими, какие вы есть. О себе. Расскажите так, как если бы вас снимали в кино.

Забытые идеи, вместе с тем, не прекращают своего существования. Хотя их нельзя воспроизвести по собственному желанию, они пребывают под порогом сознания, как раз ниже порога памяти, — откуда могут всплыть в любой момент, иногда после многих лет, казалось бы, полного забвения. В данном случае я говорю о ситуации, когдамы видим и слышим что-то вполне осознанно, а впоследствии забываем. Наряду с этим мы видим, слышим, чувствуем запах и вкус множества вещей, не замечая этого либо потому, что наше внимание отвлечено, либо потому, что раздражитель, воздействующий на наши органы чувств, слишком слаб для осознанного восприятия. Тем не менее, эту информацию впитывает подсознание, и подобное подпороговое восприятие играет значительную роль в нашей повседневной жизни. Хотя мы не осознаем этого, оно влияет на наше восприятие событий и людей.

– Скорее, в конкурсе красоты, – откликнулась Синди, пока Джон бренчал бутылками и стаканами.

– Я была «Мисс округа Дейд», – сказала Криста.

Особенно показателен в этом плане случай, происшедший с одним преподавателем, прогуливавшимся как-то раз за городом со своим учеником. Поглощенный серьезной беседой, профессор вдруг заметил, что в его мысли неожиданно вторгся поток воспоминаний раннего детства. Почему это случилось, он никак не мог понять, ведь ничто из сказанного, казалось, не имело никакой связи с ними. Поглядев назад, преподаватель увидел ферму и понял, что воспоминания нахлынули в тот момент, когда он проходил мимо. Дотошный профессор предложил ученику прогуляться обратно к этому месту. Оказавшись там, он почувствовал запах гусей и мгновенно понял, что именно этот запах пробудил к жизни памятные картины детства.

– А я была «Мисс Юнайтед Фрут», – добавила Синди.

Ребенком он жил на ферме, где разводили гусей, и их характерный запах с детства врезался ему в память, хотя и был забыт со временем. Проходя мимо фермы, преподаватель услышал этот запах неосознанно, и это подсознательно воспринятое впечатление пробудило давно забытые впечатления детства. Восприятие было неосознанным, потому что внимание было занято другим, и раздражитель не был достаточно сильным, чтобы привлечь внимание и напрямую «достучаться» до сознания. Зато он всколыхнул «забытые» воспоминания.

– И мы обе были «Мисс Флорида», – продолжала Криста. – По очереди: один год я, другой – Синди, одна за другой. «USA Today» писал про нас. Просто ужас, что за люди сидят во всех этих конкурсных жюри.

В таких ситуациях намек играет роль пускового механизма, вызывающего прилив невротических симптомов, как, впрочем, и благоприятных воспоминаний, когда что-то своим видом, запахом или звучанием напоминает обстоятельства прошлого. Вот, например, машинистка в офисе цветущий вид и хорошее настроение. Через секунду у нес раскалывается от боли голова и налицо другие признаки крайнего утомления. Она услышала вдалеке, не осознавая этого, гудок корабля, подсознательно напомнивший ей о мучительном разрыве с любимым человеком, воспоминания о котором она пыталась выбросить из памяти.

– Расскажите, – попросил Джон, возвращаясь с напитками.

– С чего начать? – сказала Синди. – Я думаю, с самого рождения. Очень важно иметь неудовлетворенную, недовольную жизнью мать, которой нужно, чтобы частичка ее стояла там, на высшей ступеньке, и упивалась бы лестью. Звездные дети сами по себе не появляются. Звездные дети неотделимы от своих матерей. Это как Земля и Солнце.

Помимо обычного забывания Фрейд описал несколько разновидностей забывания неприятных воспоминаний, с которыми память стремится поскорее расстаться. Как говорил Ницше, там, где гордость непреклонна, память предпочитает отступить. Таким образом, среди утерянных воспоминаний немало таких, чья неосознанность (а значит, и неспособность быть воспроизведенными по желанию) обусловлена их же неприятным и невыносимым содержанием. Психологи называютих «подавленными».

– В этом смысле нам действительно не повезло, – сказала Криста. – Когда наша мать училась на первом курсе Флоридского университета, ее не взяли в мюзикл «Годспелл», и она поклялась отомстить штату Флорида. Мы должны были стать ее оружием.

Иллюстрацией на эту тему могла бы послужить секретарша, испытывающая чувство ревности к одному из компаньонов своего руководителя. Раз за разом она забывает приглашать его на совещания, несмотря на то, что в списке участников всегда фигурирует его фамилия. Однако, если спросить ее об этом, она скажет, что забыла или что ее отвлекли, и никогда не признается — даже себе самой — в истинных причинах этой забывчивости.

– Нужно иметь такую мать, – продолжала Синди, – которая все время и всюду вас как бы проталкивает. Большинство из нас даже не подозревает, как гнусно нас используют, и понимаешь это уже слишком поздно. Ты им нужна, пока молоденькая.

Многие ошибочно преувеличивают значение силы своих желаний, полагая, что им не может ничего прийти в голову помимо их воли. Вместе с тем, надо научиться различать намеренное и ненамеренное в нашем мышлении. Первое исходит от эго, второе — от «обратной стороны» эго, вовсе не тождественной ему. Именно эта «обратная сторона» заставляла секретаршу забывать о приглашении.

– А твоей маме приходится покупать тебе тысячу всяких безделушек, – сказала Криста, – и одевать тебя, как стриптизершу, лет так, скажем, с пяти.

Сколь непохожи причины, из-за которых мы забываем то, что увидели или испытали, столь разнообразны и пути вспоминания. Интересный пример представляет криптомнезия, или «скрытое воспоминание». Скажем, писатель работает, развивая в строгом соответствии с заранее составленным планом сюжетную линию или действие повести. Вдруг он неожиданно отклонился от темы. Может быть, ему пришла на ум свежая идея или новый образ, или даже сюжетный ход. Если спросить писателя, чем вызвано это отклонение, он не сможет объяснить. Он мог даже не заметить изменения, хотя создаваемый им материал совершенно новый и явно не был известен ему ранее. В то же время, в некоторых случаях можно доказать наличие поразительного сходства написанного с чьей-то еще работой, которую он полагает абсолютно незнакомой.

– Некоторые родители готовы на все. Есть одна актриса… Сьюзен – как ее, Крис? Словом, «из бывших» – ну та, которая еще исчезла год назад.

Я сам обнаружил потрясающий пример такого рода в книге Ницше «Так говорил Заратустра», где автор воспроизводит почти слово в слово происшествие, описанное в одном корабельном вахтенном журнале за 1686 год. По счастливой случайности я прочел эту морскую историю в книге, вышедшей в свет, если мне не изменяет память, в 1835 году (за полвека до того, как Ницше взялся за перо). Обнаружив аналогичное описание в «Заратустре», я обратил внимание на необычный стиль, отличающийся от свойственного Ницше. Я убежден, что Ницше тоже попало в руки то старинное издание, хотя он и не сослался на него. Я написал сестре Ницше, тогда здравствующей, и она подтвердила, что читала с братом эту книгу, когда ему было одиннадцать лет. Судя по всему, Ницше и представить не мог, что занимается плагиатом. Я уверен, что та история через пятьдесят лет неожиданно впорхнула в его сознание. Подобная ситуация, в которой человек не отдает себе отчет, характерна для подлинного воспоминания. Почти то же может случиться с музыкантом. Услышанный им в детстве деревенский напев или популярную песенку он может, будучи в зрелом возрасте, вставить в качестве ведущей темы в сочиняемую симфонию. Это идея или образ вернулась из подсознания в сознающий разум.

– Колгейт. Сьюзен Колгейт, – подсказала Криста.

Все, что я выше говорил о подсознательном — этой сложной составляющей нашей психики — суть лишь беглый набросок его природы и механизма действия. Кроме того, следовало бы охарактеризовать тот подсознательный материал, из которого могут спонтанно генерироваться символы наших снов. Этот материал может включать всевозможные побуждения, импульсы и намерения, восприятия рациональные и интуитивные, обобщения и посылы, а также разнообразнейшие чувства. Каждое из них и все вместе могут становиться — частично, временно или постоянно — неосознаваемыми.

– Да. Когда она была маленькой, ее родители переехали в Шайенн в штат Вайоминг только для того, чтобы увеличить шансы представлять целый штат на общенациональном конкурсе. Да – «Мисс Вайоминг», ха!

Описанный материал большей частью переходит в подсознание из-за того, что в сознательном мышлении для него, если можно так выразиться, не хватает места. Часть наших мыслей теряет свою эмоциональную энергию и опускается под порог осознания (то есть не привлекает более осознанного внимания), став неинтересными или неактуальными, или мы сами запихиваем их подальше по какой-либо причине.

– Я ее не видел, – сказал Джон. – Я вообще перестал обращать внимание на то, что показывают по телевизору. В восьмидесятых телевидение окончательно превратилось в дерьмо. Я уже давно не смотрю телевизор.

Для нас является нормальным и необходимым «забывать» именно таким образом, чтобы освобождать место для новых впечатлений и идей в нашем разуме. Если бы это было не так, то все, что мы испытываем, оставалось бы над порогом осознания и привело бы к невообразимому беспорядку рассудка. Это явление сегодня настолько известно, что большинство людей, мало-мальски знающих психологию, считают его само собой разумеющимся.

Тут в комнате зазвучала музыка – трубы и джаз. Лампы засветились неярко, как свечи. «Освещение на таймере», – сказал Джон. Комната как-то сразу уменьшилась, воздух сгустился, как летним вечером, и все трое одновременно звякнули льдинками, оставшимися на дне стаканов. Сестры начали снимать свои свитера.

Однако, как осознанное может исчезать в подсознании, так и новое содержание, никогда не находившееся ранее в сознании, может появляться из подсознания. Можно почувствовать, что в сознании вот-вот появится нечто — тогда мы говорим: «идея витает в воздухе» или: «у меня нехорошее предчувствие». Открытие того, что подсознание — не просто обиталище прошедшего, но и вместилище будущих психологических явлений и идей, находящихся в зачаточном состоянии, привело меня к новому взгляду на психологию. По этому вопросу было сломано много копий, высказывались самые противоречивые суждения, но факт остается фактом: кроме воспоминаний из далекого прошлого, из подсознания могут появляться совершенно новые мысли и творческие идеи, которые ранее никогда не посещали сознание. Они поднимаются лотусообразно из темных глубин разума и образуют наиболее важную часть подсознательного в психике.

– Не надо, – сказал Джон. – Не надо. Все и так отлично.

Мы находим подтверждение этому в повседневной жизни, когда сталкиваемся с неординарно смелыми решениями запутанных проблем: многие люди искусства, философы, даже ученые почерпнули свои самые вдохновенные идеи в подсознании, внезапно вытолкнувшем их на божий свет. Одной из отличительных черт гениев как раз и является способность найти такой источник вдохновения и направить его поток в русло философских, художественных и музыкальных работ или научных открытий.

– Хорошо, – ответили девушки.

В истории науки много свидетельств подобного рода. Например, во Франции математик Пуанкаре и химик Кекуле сделали важные открытия (по их собственному признанию) благодаря неожиданно увиденным во сне «подсказкам» в виде графических изображений. Пресловутое «мистическое» переживание французского философа Декарта заключалось в аналогичном «откровении» подсознания, когда он в один миг узрел «порядок всех наук». Английский писатель Роберт Льюис Стивенсон долгие годы вынашивал замысел истории, которая отразила бы его «сильное ощущение людской раздвоенности», и вдруг во сне увидел сюжет о докторе Джекиле и мистере Хайде.

– Хотите поработать на меня? – спросил Джон.

Ниже я опишу более детально, каким образом подобный материал поднимается из подсознания, и рассмотрю формы его выражения. Сейчас я хотел бы отметить лишь, что способность человеческой психики создавать нечто новое, особенно важна для понимания символики сновидений, поскольку образы и идеи, приходящие к нам во сне, невозможно объяснить только воспоминанием — с этим я неоднократно сталкивался в своей профессиональной работе. Они выражают новые мысли, никогда ранее не переступавшие порог сознания.

– Что? – одновременно спросили обе девушки.

– Моими ассистентками. Мне нужна помощь прямо сейчас.

Функция сновидений

После паузы Криста ответила:

– Не знаю, я, наверное, так не сумею, мистер Джонсон.

Я позволил себе углубиться в проблему происхождения жизни, проживаемой нами во сне, поскольку именно на этой почве обычно произрастает большинство символов. К сожалению, сны нелегко понять. Как я уже отмечал, сон совсем не похож на историю, рассказанную бодрствующим разумом. В повседневной жизни мы думаем, преждечем сказать, выбираем, как лучше сказать, стараемся, чтобы наши реплики были к месту. Воспитанный человек, например, постарается не употребить двусмысленную метафору, чтобы не исказить впечатление от своих слов. Сны же скроены из другого теста. Во сне на нас наваливаются образы, кажущиеся противоречивыми и смешными, чувство времени утрачивается, обычные вещи могут стать захватывающими или угрожающими.

– Нет, нет. Речь не о сексе. Никакого секса. Клянусь. Вы девочки смышленые и с амбициями, – сказал Джон.

Может показаться странным, что подсознательное мышление распоряжается своим содержимым совсем не упорядоченным образом, который, казалось бы, является привычным для нашего бодрствующего, дневного образа мыслей. Любой, кто попробует вспомнить, что ему приснилось, обнаружит это различие, являющееся одной из главных причин, почему нам обычно так трудно понять свои сны. С точки зрения обычного опыта, приобретенного в бодрствующем состоянии, они не имеют смысла; поэтому мы склонны либо пренебречь ими, либо признать, что их содержание ставит нас в тупик.

– Именно этого вы требуете от своих ассистентов? – спросила Криста.

– Да, черт возьми. Смышлености, увлеченности, жадности и расторопности.

Сказанное выше будет более понятно, если принять во внимание, что наши мысли, с которыми мы имеем дело в нашей будто бы упорядоченной сознательной жизни, вовсе не такие уж четкие, как нам хотелось бы думать. Напротив, чем ближе мы с ними знакомимся, тем более расплывчатым становится их смысл (и эмоциональное значение для нас). Ведь все, что мы увидели или испытали, может опуститься ниже порога сознания, то есть в подсознание. И даже те мысли, что мы удерживаем в сознании и которыми можем манипулировать по желанию, приобретают в подсознании каждая свой индивидуальный оттенок, сопровождающий их всякий раз, когда мы к ним обращаемся. Наши осознанные впечатления быстро окрашиваются их подсознательным значением, имеющим для нас реальный смысл, несмотря на то, что мы не осознаем его существования или характера его взаимодействия с обычным значением.

– И обычно вы именно так подбираете ассистентов? – продолжала Криста.

Разумеется, эти оттенки психического восприятия различны у разных людей. Каждый из нас индивидуально воспринимает абстрактные или общие понятия, и, соответственно, каждый по-своему интерпретирует и применяет их- Когда я использую в разговоре термины «государство», «деньги», «здоровье» или «общество», я предполагаю, что мои собеседники понимают их более или менее так же, как и я. В этом «более или менее» вся соль. Любое слово имеет чуточку отличающееся значение у разных людей, даже если они одного культурного уровня. Так происходит, потому что общее понятие, пройдя через призму индивидуальности, трактуется и применяется каждым слегка по-своему. Отличия в трактовке, разумеется, возрастают, когда социальный, политический, религиозный или психологический опыт собеседников значительно разнится.

– Н-н-ет. Обычно я даю объявление в газету о том, что по смехотворно низкой цене продается мебель Чарльза Имза.

До тех пор, пока понятие исчерпывается своим названием, вариации в его понимании почти не ощутимы и не имеют практического значения. Однако, как только оно требует точного определения или тщательного объяснения, то появляются самые невероятные трактовки, и не только в чисто интеллектуальном понимании термина, но особенно в его эмоциональной окраске и способе применения. Как правило, эти различия являются неосознаваемыми и таковыми остаются.

– Это что-то из пятидесятых? – спросила Синди.

– Точно. Это мебель, спроектированная специально для бедняков, но беднякам она никогда не нравилась, и единственные люди, которые знают о ней или интересуются ею, либо богатые, либо смышленые. Так что всякий, кто быстро откликается на это объявление, действительно смышленый, расторопный, жадный и увлеченный.

Казалось бы, подобные различия можно было бы отбросить как излишние и преходящие нюансы, имеющие мало общего с будничными потребностями. Однако сам факт их существования показывает, что даже самое обыденное содержимое сознания имеет оттенок приблизительности. Даже тщательнейшим образом сформулированные философские или математические понятия, не имеющие, по нашему убеждению, иного содержания, чем вложенное нами, на самом деле наделены более широким значением, чем мы предполагаем. Это — психическое явление, и как таковое оно познаваемо не полностью. Даже числа, используемые при счете, и те представляют из себя нечто большее, нежели мы думаем. Они несут еще и мифологическую нагрузку (а пифагорейцы обожествляли их), о чем мы, конечно, не задумываемся, складывая или перемножая их.

– А что скажет Мелоди? – спросила Синди.

Если сказать коротко, то у каждого понятия, имеющегося в нашем сознательном мышлении, есть свое ассоциативное соответствие в психике. Ассоциация, соответствующая понятию, может быть более или менее яркой (в соответствии с важностью этого понятия для нашей индивидуальности или в увязке с другими идеями и даже комплексами нашего подсознания) и может изменять «обычный» смысл понятия. Временами — при смещении под порог сознания — этот смысл значительно видоизменяется.

– У Мел два страшных маленьких отродья, которых я помог устроить в престижные колледжи. Она у меня в долгу.

Подсознательные аспекты всего, что случается с нами, играют, как может показаться, весьма малую роль в нашей повседневной жизни. Однако они очень важны для психологов при анализе снов — языка подсознания — и являются, в сущности, зародышами-невидимками наших осознанных мыслей. Вот почему обычные вещи или мысли во сне могут оказывать на нас мощное психическое воздействие. Нам снится всего лишь запертая комната или ушедший поезд, а мы просыпаемся в тревоге.

– Но тогда, скажем, как насчет зарплаты?

– Видите, я был прав. Вы немного жадноваты. – Услышав это, девушки туг же обиделись. – Расслабьтесь. В кинобизнесе это комплимент.

Приснившиеся образы обычно всегда ярче и живее, чем аналогичные понятия и впечатления в жизни. Одна из причин здесь в том, что во сне может открываться подсознательное их значение. Когда мы сознательно мыслим, мы ограничиваем себя рамками рационального — тем самым заставляя тускнеть любые слова, ибо мы лишим их большинства присущихим психических ассоциаций.

– Так чего же вы хотите? – спросила Синди.

Я припоминаю один свой сон, который мне трудно было истолковать. Мне снилось, что какой-то человек пытается зайти мне за спину и запрыгнуть на меня. Я не был с ним знаком в реальной жизни, хотя знал, что он как-то раз подхватил одну из моих фраз и переиначил ее, изменив смысл на гротескно противоположный. Я никак не мог уловить связь между этим фактом и попытками возникшего во сне человека взгромоздиться на меня. Вместе с тем, в моей профессиональной практике часто происходило искажение моих слов — так часто, что я перестал даже рассуждать, стоит ли обижаться. Вообще-то, неплохо бы сознательно контролировать свои эмоции - как я вскоре понял, в этом и заключался урок сна. Здесь оказалось зрительно обыграно австрийское простонародное выражение «Du kannst mir auf den Buckel steigen» («Хоть на закорки мне залезь»), достаточно обычное в разговоре и означающее: «Мне все равно, что ты обо мне говоришь». Его американский эквивалент, который вполне мог бы присниться так же наглядно, гласит «Искупайся-ка в озере».

– Сказать по правде, – ответил Джон, – больше всего на свете мне хотелось бы иметь большой лом, чтобы вскрыть себя, вытащить существо, которое сидит внутри меня, выколотить его, как ковер, а потом отмыть в холодной, чистой озерной воде и положить на солнышко, чтобы оно высохло, выздоровело и снова пришло в себя, а в голове у него воцарился бы ясный и стройный порядок.

Можно сказать, что этот сон был символическим, ибо он не прямо показал ситуацию, а использовал для выражения сути метафору, поначалу мне не доступную. Подобные случаи (а они не редкость) не означают какой-то преднамеренной маскировки со стороны сна-дело здесь в нашем малом умении понимать эмоционально заряженный, образный язык. Повседневность требует от нас точности и четкости в формулировании слов и мыслей, и мы научились обходиться без фантазии с ее приукрашиванием действительности, утратив тем самым качество восприятия, присущее нашим первобытным предкам. Почти поголовно мы перепоручили подсознанию все необыкновенные психические ассоциации, порождаемые вещами или идеями. Первобытный же человек, напротив, знает их психические аналоги и поэтому наделяет зверей, растения, камни силой и качествами, которые для нас непонятны и неприемлемы.