– Ну что вы так смотрите? – спросила девушка, чувствуя его взгляд щекой. – Профессиональное?

Это очень раздражает Кюллики, а потому и сегодня, может быть от чересчур невразумительного свидания с Пеккой или от излишне нервного разговора с подружкой Лийсой Кюллики вновь снятся кошмарики. Ей снится, будто к ней ползет змейкой телефонный шнур. И вот он уже опутывает ее по рукам и ногам: не вздохнуть, не продохнуть. А потом — телефонный звонок, как истошный крик матери, вдруг потерявшей собственное дитя. Он так парализовал Кюллики, так сильно перепугал, будто она проглотила этот звонок, этот огромный ледяной ночной ком, и теперь страх сковал даже пальчики ее ног, и мурашки побежали по всему телу.

– Оно, – подтвердил Дима.

И не возникло никаких сомнений: так поздно ночью мог звонить только он, Тайсто. И первые слова, которые произнесла Кюллики в тишину, подняв телефонную трубку, были:

– Не понимаю… Давайте пойдем немного быстрее.

— Ну зачем ты мне опять позвонил, Тайсто?

– Ну, елки-моталки, с вами совершенно невозможно дружить! – Дима всплеснул руками. – То медленнее! То быстрее! С ума сойти. Если вы и во всем остальном так…

— Не знаю, — ответил, помолчав, Тайсто. — Я сам не знаю, зачем я тебе позвонил, Кюллики.

– Я замерзаю немножко, – объяснила она совсем уже мирно, даже виновато. – Ноги устали и не идут, поэтому хочется идти медленнее. А по ребрам мороз, платьице-то пшик, марлевка… поэтому хочется идти быстрее.

– Ясно, Судьба, – с пониманием сказал Дима, и я опять вздрогнул. – Был бы пиджак – накинул бы…

— Наверное, Тайсто, — съязвила Кюллики, — нет, наверняка, Тайсто, ты опять позвонил мне, чтобы всласть помучить. Ведь так, Тайсто?

– Я бы не взяла, – ответила Инга. – Ох, неужто доберусь сегодня до подушки?

– Гарантирую, – заверил Дима.

— Да, — вдруг признался Тайсто. — Я позвонил, чтобы помучить тебя. Ведь я вампир, Кюллики. И мне необходима по ночам женщина, чтобы ее мучить, — ты же это знаешь лучше других.

Она пождала губы.

– Я свою имела в виду, – сказала резко.

— Прекрати сейчас же, Тайсто! — закричала в трубку Кюллики. — С тех пор как я с тобой связалась, я перестала нормально спать! Меня замучили кошмарики! У меня бессонные ночи, и так трудно привести себя в порядок после бессонной ночи! К тому же эти синяки и трещинки, я часами не могу их закрасить по утрам. Не могу со спокойной душой идти на свидания.

– Ясно дело, – удивился Дима, не поняв.

— Вот это новость, Кюллики! У тебя есть женихи? — с нарочитой радостью завопил в трубку Тайсто. — И с каких это пор?

Даже в темноте было видно, как она покраснела. И сама же вспылила. Огрызнулась:

— Да, Тайсто, у меня есть женихи. И, представь себе, они у меня всегда были. И даже очень хорошие и состоятельные женихи.

– По сторонам смотрите, а не мне на ноги!

— Кто, кто они, Кюллики?

– Я не только на ноги.

— Представь себе, Тайсто, это культовый журналист Эса, аппетитный булочник Пекка и даже милейший банкир Суло. Так что, Тайсто, можешь больше не беспокоиться. И перестань мне, пожалуйста, звонить по ночам!

– Не важно. По сторонам. Когда останавливают движение?

– Успеем.

— Ну это же полный бред! — засмеялся в трубку Тайсто. — Как могли тебе понравиться эти нелюди? Этот доходяга Эса, этот сноб Суло, а уж тем более глупый увалень Пекка! — И Тайсто как пошел, что называется, передразнивать эстетские манеры Суло, и интеллектуальный тон Эсы, и флегматичные потуги булочника Пекки!..

– Не верю я вам, ох, не верю! И такси, как назло, ни одного… По каким закоулкам вы меня таскаете?

Столь недостойные речи Тайсто, сначала только позабавившие, к концу очень рассмешили Кюллики. Ведь самым смешным ей казался Тайсто, который обвинял Пекку в его трудолюбии, Суло — в хороших доходах и возможности вырасти по службе, а Эсу — в чрезмерной интеллектуальности и изощренном уме. В общем, всех Тайсто мог раскритиковать ни за что.

– Послушайте, Инга. Неужели у меня такой мерзкий вид?

— Тайсто! — вдруг прервала Тайсто Кюллики, хотя от Лийсы не раз слышала: ни в коем случае нельзя так поступать. — Тайсто, это, правда, так забавно, то, что ты сейчас говоришь! Особенно если учесть, что ты ничего не нашел хорошего в хороших людях, которые нашли это в тебе — полном мерзавце. У тебя, Тайсто, просто талант ставить все с ног на голову в этом мире.

Она печально усмехнулась. Но это тоже была еще не настоящая ее улыбка.

— Да, Кюллики, ты права, у меня есть такой талант.

– Симпатичный у вас вид, симпатичный. Толку-то что? Я же совсем одна здесь, Дима. И я очень устала. А вы все хихикаете.

— Но я тебя умоляю, Тайсто, пожалуйста, Тайсто, верни все на прежнее место! Сделай все, как было раньше, Тайсто, до встречи с тобой! Я же знаю, Тайсто, ты это можешь. Ты ведь все можешь, Тайсто. Я это знаю.

– Нет, – сказал он, – нас двое.

— Ты, правда, этого хочешь, Кюллики? — помрачнев, как никогда, поинтересовался Тайсто. — И ты уверена, что потом не пожалеешь об этом?

– Автобус мне нужен, а не вы. Понимаете?

– Понимаю. Я работаю честно, шеф.

— Пожалуйста, Тайсто! — Из голоса Кюллики, как из надрезанного березового ствола, сочилась ничем не прикрытая мольба. — Пожалуйста, Тайсто, избавь меня от этих ночных кошмаров. Верни мне нормальную жизнь!

Он действительно работал честно. Расставаться с нею он не хотел; он решил уже, что тоже сядет в автобус и не уйдет, пока будет хоть малейшая возможность не уходить. Но, хотя его дом был в каких-то трех-четырех километрах от того места, где они шли, в этом углу города он почти не бывал, и сейчас перепутал улицы. Он сам беспокоился, ему было жалко девочку, но он ничего не мог сделать. Остановка, которую искали, безвозвратно уплывала от них, скрытая углом серого неопрятного дома. Только что до нее было семьдесят метров. Теперь уже двести.

— Это очень просто сделать, Кюллики, — вдруг неожиданно легко для Кюллики согласился Тайсто. — Это очень просто сделать, Кюллики. — Хотя по его опустошенному и усталому голосу можно было догадаться: подобное решение было не из самых легких в его жизни. — Ведь для этого, Кюллики, тебе достаточно сменить позу, поменяв расположение кровати.

– Конечно, я стараюсь, Инга, – сказал он. – Приказ есть приказ. Где слово царя, там и власть, как говаривал Экклезиаст, и кто скажет царю, – Дима тяжко вздохнул, – что ты делаешь?

– Экклезиаст?

— Что? — боясь, что она уже упустила что-то важное, переспросила Кюллики.

– Это из Библии, – мирно пояснил он.

— Да, Кюллики, тебе просто необходимо сменить тактику, поменяв стратегию. И если ты сейчас лежишь головой на север, а я знаю, ты сейчас лежишь именно так, отодвинь пианино и разверни свою кровать изголовьем к окну.

Она фыркнула.

— И что тогда?

– Тпру! – сказал Дима и натянул воображаемые вожжи. Инга даже сбилась с шага.

— Тогда я уйду из твоей жизни, и твои ночные кошмары прекратятся. И ты проснешься как ни в чем не бывало, отдохнувшая. И выйдешь замуж за кого-нибудь из этой счастливой троицы Пекка — Эса — Суло. Впрочем, ты никогда не будешь счастлива по-настоящему, потому что любовь это…

– Что, впрямь похоже?

– Как две капли.

— Спасибо, Тайсто, — сказала Кюллики, как только вновь услышала о страдании, — спасибо тебе, Тайсто! — И бросила трубку.

– Ладно, не буду. Постараюсь.

После чего, следуя совету Тайсто, Кюллики, опершись пятками об пол, чуть-чуть подвинула пианино. Затем, приложив все имеющиеся, оставшиеся у нее после тяжелого свидания с Пеккой силы, подвинула его еще чуть-чуть. Затем, издавая жуткий скрежет, развернула свою кровать изголовьем к окну. Взбила пуховые подушки и наконец-то улеглась поудобнее.

– Да ради бога, фырчи! Обожаю лошадей! Сразу хочется дать кусочек сахару. Чтоб губами брала с ладони и помахивала хвостом от дружелюбия.

Странное дело, но она впервые за долгие месяцы почему-то поверила Тайсто. Может быть, потому, что эта тактика — сменить тактику — показалась гениальной до простоты. И тогда, чтобы успокоиться окончательно, Кюллики решила на ночь глядя начать ругать, как это всегда делала Лийса и как только что сделал Тайсто, всех мужчин подряд. Суло — за его чрезмерную осторожность и аккуратность, Пекку — за его неповоротливость, Эсу — за его холодность. Ругать — словно считая облака. Но всех больше, разумеется, досталось Тайсто, — и чего это она, поймала вдруг себя на слове Кюллики, сказала ему спасибо, и за что, спрашивается, — ведь его надо хорошенечко отстегать плеткой — это единственное, чего он заслуживает, стегать за его лень, за трусость, за никчемство. И вот так, перечисляя мысленной плеткой все многочисленные пороки Тайсто, Кюллики сама не заметила, как вскоре заснула сладким-сладким сном.

– Не дождетесь, – сказала она сухо. Помолчала. – Что за охота забивать память дурацкими цитатами. Дурам-бабам головы дурить, единственно. Вот, мол, какой я эрудит, Библию знаю!

– Да нет, Инга. Дурам-бабам Библия до лампочки. Просто хорошо сказано, компактно и четко. На все времена.

И даже не почувствовала, как из-под покрова ночи и штор в ее комнату проник Тайсто и прямо в ботинках и плаще лег рядом с ней, свернувшейся калачиком Кюллики, и ласково, кончиками пальцев, чтобы не потревожить то, что пуще всего оберегала Кюллики, погладил ее вьющиеся волосы и нежную щеку:

– Компактно и четко… – это, кажется, произвело на нее впечатление. – Все равно читать бы не стала.

– Тебе сколько лет?

— Спи, спи, любимая. Завтра у тебя все будет по-прежнему. Завтра ты разродишься, избавишься от ложной беременности, называемой Сонники кошмаром, Лийсой — дурью и блажью, а мной — любовью. Спи, спи сладко.

«Тебе» вырвалось самой собой, и Дима сразу напрягся, готовясь услышать что-нибудь хлесткое и враждебное, но она то ли не заметила, то ли не придала значения.

– Много.

Он с облегчением расслабился.

— Спасибо, любимый, — сладко улыбнулась во сне Кюллики и даже попыталась расплывшимися губами поцеловать пальцы Тайсто. — Спасибо, любимый, — сама в блаженстве не понимая: и за что это она вдруг третий и четвертый раз за день говорит спасибо человеку, которому говорить спасибо, в общем-то, не за что.

– В твоем возрасте я тоже думал, что не стану.

– А сколько мне, по-твоему?

– Маленькая, очень злая и ожесточенная девочка, – ответил Дима. – Кто знает, почему?

– Девочка, – повторила она с непонятной интонацией. – Мне уже девятнадцать!

– Да брось! – сказал Дима. – Люди столько не живут!

Она вдруг остановилась, и Диму выбросило вперед на два шага.

– Что? – спросил он, обернувшись.

– Сейчас… – наклонившись с какой-то беззащитной, щемящей грацией, она теребила задник левой туфельки. – До крови стерла…

– Слушай, может, бумажку подложить? У меня блокнот есть!

– Да я уж вату подпихивала – все равно, – она распрямилась, поправила ремешок сумочки на плече. – Километров пятнадцать в новых валенках…

– Ты героиня.

Она улыбнулась.

У Димы снова горячо сжалось горло – точно так же, как в момент появления Инги из тьмы.

Улыбка была как взгляд очень близорукого человека, снявшего очки.