– Терпеть не могу пресных блюд, – оправдывался он перед Чарли.
Слесарь Гаврилыч сделал равнодушное лицо и осторожно пошел вперед, стараясь пройти незамеченным.
— Вон он твой-то, павлин! — закричали в толпе.
Кстати говоря, всем блюдам он давал тоже непечатные эпитеты, при этом не без изыска. Тяжелые, сытные блюда снабжались у него прилагательными, образованными исключительно из названий мужских первичных половых признаков. А легкие, кондитерские, игривые были обязаны своими «украшениями» соответственно женщинам.
Марья Максимовна всплеснула руками и ринулась за супругом.
— Прикатилась? — спросил слесарь.
Только одно блюдо – «каша по-гурьевски», которую Патрик терпеть не мог, – удостоилось существительного среднего рода – «говно».
— Прикатилась, Иван Гаврилыч, — сказала супруга. И вдруг почувствовала, что ее распирает сильная злоба.
Знающие люди, готовившиеся к продолжительным любовным утехам, заказывали пищу у француза. Серьезные, солидные, богатые и сытые заказывали у итальянца.
Хорошо было бы, конечно, тут же сцепиться и отчехвостить при всех Гаврилыча. Ах, дескать, ирод, окаянная твоя сила! Такие-то поступки! Так-то ты растого, разэтого, тово…
Только блюда для званых обедов, которые преследовали разнообразные цели, повара готовили сообща. Поэтому столы получались деловые и фривольные, изысканные и сытные, расслабляющие и будоражащие одновременно.
Но Марья Максимовна сдержалась и сказала приветливо:
Таким был и стол на банкете акционеров.
— А идите сюда, Иван Гаврилыч. Мы не препятствуем. А только мы от вас сегодня ни на шаг не отстанем. Вы в портерную — мы в портерную. Вы бильярды гонять — и мы бильярды гонять…
Гости ели, поглядывая на дверь, откуда должна была появиться Чарли, чтобы начать официальную часть банкета, но ее все не было, и это всем казалось странным.
У слесаря Гаврилыча сильно чесался язык. Хорошо бы, думал Гаврилыч, стукануть сейчас по скуле Марью Максимовну. Или на худой конец отчехвостить при народе. Ах, дескать, контроли строить! Муж, может, неограниченную сдельщину делает, преет и потеет, а ты контроли наблюдать…
Но Гаврилыч сдержался и, махнув рукой, вошел в портерную.
Глава 55
Жена решительно шагнула за Гаврилычем.
Ахмат тоже поглядывал на дверь. Но ждал он Чарли совсем по другой причине.
А через час супруги вышли из портерной, обнявшись. Оба были сильно навеселе. Гаврилыч, надрывая свой козлетон, пел «Бывали дни веселые». Марья Максимовна ему подтягивала дрожащим голосом.
Они шли в обнимку и, слегка покачиваясь, пели.
Собственно, по той причине, по которой он вообще вернулся из аэропорта.
Вредные мысли
Он хотел взять ее за руку, чтобы она прижалась к его груди, а он стал бы гладить ее по голове, как маленькую девочку, сам при этом чувствуя себя беззащитным ребенком. Иногда от нежности к ней у него сжималось сердце, в горле появлялся тугой комок, который не давал ровно дышать, сердце начинало бешено колотиться. Но никогда, ни разу в жизни он не сказал ей об этом, он вообще не говорил ей нежных слов. Во всяком случае, она этого не понимала. Он читал по-чеченски стихи Лермонтова «На смерть поэта», единственные стихи, которые он помнил со школы. И теперь ему так не хватало этих рифмованных строк не про поруганную жизнь поэта, а про реку, про горы, деревья, небо, цветы, про ее голубые глаза, нежные руки и ослепительную улыбку.
Вот, граждане, иную газетку прочтешь, и настроение станет паскудное.
Шакир не отпускал его ни на шаг, и это успокаивало Ахмата. Если бы хотел убить, не стал бы разговаривать, не стал бы даже смотреть в его сторону. Нет, он не так глуп, он понял, что проиграл, он, конечно, попереживает, помучается, позлится, но поймет, что так лучше, что худой мир лучше доброй войны. А здесь и войны-то никакой нет.
Давеча попалась нам под руку ростовская газета. Взяли мы эту ростовскую газету и пошли на травке поваляться. После обеда это очень даже симпатично выходит… Лежишь, а тут знаете ли, кругом природа, птички и букашки порхают, червячки чирикают…
Ахмат так и не доехал до банка, так и не взял деньги. Сейчас он удивлялся, что такая мысль вообще пришла ему в голову – это была минута отчаяния, но теперь все позади – страшно, когда не видишь, когда только представляешь, он читал, что этот закон открыл известный режиссер Хичкок, как-то у него это мудрено называется – саспенс, да.
Так пришли мы с этой газеткой. И надо бы эту газетку не читать, а от мух, например, ею прикрываться. А мы сдуру читать начали. А в газетине такие вещи напечатаны, что не только себе, а и дорогим своим читателям сейчас настроеньице попортим. Уж извините. Не можем иначе.
Наши фантазии страшнее реальности.
Но где же Чарли?
А дело все в работниках просвещения шахтинского совпрофа. Захотели эти отчаянные просвещенцы, представьте себе, собственный клуб иметь. Ну, и натурально шахтинскому окрсовпрофу сообщили об этом своем безумном желании. Дескать, разрешите. А совпрофу это оказалось — нож вострый. Нету, говорят, не разрешим. Атанде!
Это даже смешно, но он чувствовал себя сейчас как-то совершенно по-новому. Где-то он читал об этом, где-то видел, что-то слышал в хорошей музыке. Да, это называется романтическим ожиданием. Значит, он романтик? Он, трезвый финансист, тонкий дипломат, ставший в последнее время даже весьма циничным, он, который спокойно изменял жене, лгал друзьям, льстил врагам, он, оказывается, романтик.
В письменной форме этот отказ звучит примерно так:
Ахмат чуть заметно улыбнулся.
Межсоюзная организация никогда не допустит, чтобы работники просвещения имели свой клуб, потому что это — стремление к кастовой замкнутости.
Извольте работать в межсоюзном клубе…
Ну, и не допустили.
– Что, весело? – спросил Шакир.
И действительно: наглость этих работников просвещения не поддается описанию. Ишь, черти, чего захотели: собственный клуб иметь!
– Да нет, это я так, своим мыслям.
Да это если так пойдет, то и металлисты тоже того же захотят. А там, глядишь, и деревообделочники туда же сунутся.
И чего, собственно, смотрит шахтинский окрсовпроф? Под самым евонным носом находятся такие, можно сказать,
– Расскажи, о чем думаешь.
вредные «кастовые» организации, как разные там союзы — просвещенцы и прочие, а совпроф их не распускает. Распустить надо этих отчаянных крамольников. За глаза хватит одного совпрофа. А то от этих союзов одни только вредные мысли идут насчет клубов и всякие неприятности этому шахтинскому окрсовпрофу.
Ахмат обернулся к Шакиру и уже приготовился сказать что-нибудь необязательное, дежурное, привычно соврать, но почему-то произнес:
А неприятностей ему теперь действительно не обобраться.
– О любви.
Мы, при всей нашей доброте сердечной, и то, с удовольствием пихнем. На те!
Шакир прищурил желтые глаза.
– Любовь – это хорошо. Надо любить друзей, свою родину, своих родных…
Туман
А ведь сейчас, граждане, ни черта не разберешь — кто грамотный, а кто неграмотный.
– Да-да, – сказал Ахмат, – я именно об этом.
Но лгать у него уже не получалось. Шакир отвернулся, он понял, о какой любви думает Ахмат.
Один, например, гражданин знает свою фамилию с закорючкой подписывать, а писать вообще не знает. Другой гражданин писать знает, а прочесть, чего написал, не может. Да и не только он не может, а дайте ученому профессору, и ученый профессор ни черта не разберется. Даром что профессор. Такое написано — будто кура наследила или дохлая муха нагадила.
Впрочем, Ахмату уже было все равно.
Ну а теперь, дорогие товарищи, как же этих граждан считать прикажете? Грамотные эти граждане или они неграмотные? Одни говорят: да, грамотные. Другие говорят: да нет. Вот тут и разбирайся.
Или, например, Василий Иванович Головешечкин. Да он и сам не знает, грамотный он или нет. Человек, можно сказать, совсем сбился в этом тумане просвещения.
Это уже происходило помимо его воли – он все больше и больше ненавидел Шакира за все: за то, что старый, за то, что был партийным работником, а теперь стал бизнесменом, за желтые глаза цвета мочи, за противный запах смеси французских духов и пота. Он ощущал эту ненависть почти физически.
Председатель однажды чуть даже не убил его за это. Главное, что два дня всего осталось до полной ликвидации неграмотности. Скажем, к Первому мая велено было в губернии начисто ликвидировать неграмотность. А за два дня до этого бежит Василий Иванович в сельсовет и докладывает, запыхавшись, — дескать, неграмотный он.
Председатель чуть его не укокошил на месте.
Ахмат только поначалу, когда соплеменники прямо сказали ему, что знают о нем и Чарли, испугался и растерялся. Все пытался угадать, откуда им это известно. Они с Чарли были предельно осторожны. Встречались только на квартире, на людях вместе не показывались, на работе – только о делах. Та давняя поездка по Золотому кольцу тоже осталась не замеченной никем.
— Да ты, говорит, что ж это, сукин сын? Да как же ты ходишь не ликвидировавшись, раз два дня осталось?
Но потом он перестал гадать – ну знают и знают. Так даже легче. Он трусливо объяснил тогда, что спит с Чарли (он для верности употребил слово «трахаюсь») для дела. Даже рассказал им какие-то выдуманные подробности.
Василий Иванович разъясняет положение, дескать неспособен, способностей, дескать, к наукам нету. Председатель говорит:
Теперь ему было стыдно и противно. Теперь он хотел отмыться от того позора, но было уже поздно, они считали, что он действительно спит с Чарли для дела. Впрочем, последние события их в этом несколько разуверили, но он надеялся, он все таки не оставлял надежду когда-нибудь сказать: я все вам наврал, я эту женщину…
Она вошла в зал стремительно, но вместе с тем как-то растерянно. Очень пыталась выглядеть уверенной, светской, но глаза, помимо ее воли, искали кого-то в толпе.
— Ну что, говорит, я с тобой, с чучелой, делать буду? Кругом, говорит, начисто ликвидировано, а ты один декреты нарушаешь. Беги, говорит, поскорей в тройку, проси и умоляй. Может, они тебя в два дни как-нибудь обернут. Пущай хотя гласные буквы объяснят.
К ней подбежал Кампино, что-то сказал, она кивнула, рассеянно улыбнулась, подошла к своему столу и снова, теперь уже открыто, оглядела зал.
Василий Иванович говорит:
— Гласные, говорит, буквы я знаю. Чего их всякий раз показывать. Голова заболит.
Ахмат словно гипнотизировал ее глазами – вот он я, посмотри на меня. Ты сразу все поймешь.
Тут председатель обратно чуть не убил Василия Ивановича.
– Господа, прошу извинить меня. Но, как говорят в России, лучше поздно, чем никогда. Пожалуйста, наполните ваши бокалы. Я хочу произнести маленький спич.
— Как, говорит, знаешь? Может, ты и фамилию писать знаешь?
Зал благодушно зашумел, официанты забегали, наполняя вином бокалы гостей.
— Да, говорит, и фамилию.
Чарли подняла свою хрустальную рюмку.
— Значит, ты, сукин сын, грамотный?
— Да выходит, что грамотный, — говорит Василий Иванович. — Да только какой же я грамотный? Смешно.
Глава 56
Председатель опять чуть не убил Василия Ивановича после этих слов.
— Нет, говорит, у меня инструкций разбираться в ваших образованиях, чучело, говорит, ты окаянное! Только, говорит, людей пугаешь перед праздником. А еще грамотный.
Вера Михайловна давно не ощущала себя так молодо, задорно, а главное – спокойно. Все произошедшее с ней за сутки приобрело для нее оттенок истории.
И опять чуть не убил Василия Ивановича.
Контролер, сославшись на службу, употреблял каберне и находил, что оно удивительно напоминает ему одно калифорнийское вино, которое он когда-то пил вместе с отцом.
А теперь Василий Иванович сильно задается. И говорит, что он грамотный. И вообще с высшим образованием. Даже может в вузах преподавать, а только неохота ему преподавать и жена вообще не пущает, да и детишки, между прочим, плачут — пугаются, что папашку в вузах убьют.
– Ничего удивительного. Это распространенный сорт винограда. Вино из него отличает вяжущий эффект и грубый запах сафьяновой кожи, – сообщила Вера Михайловна Долтону.
Так и живет теперь человек с высшим образованием. И ведь чудно как случилось. Еще неделю назад скулил человек, что неграмотный, а теперь этакое образование ему выпало. Как говорится — не было ни гроша, а вдруг пуговица.
– Послушайте, леди, а не было ли в вашей семье виноделов? – уважительно изумился Долтон уже в который раз за этот вечер.
Человек с нагрузкой
– Нет. Вино я пью редко, но в моем возрасте внезапно обнаруживаешь массу свободного времени. А с сегодняшнего дня его у меня появится значительно больше. Я ушла с работы.
Эх, поздно я со своим рассказом сунулся! Кажись, брачную-то реформу уж утвердили? А надо бы туда еще один малюсенький пунктик присобачить. Один самый мелкий параграф разъяснить. Потому теперь этот мелкий параграф уж очень часто в жизни встречается. А никто не знает, как в таких случаях поступать.
– И правильно сделали. Пора заняться собой. В мире есть так много интересного, что мы пропустили, глаза разбегаются. Но, простите, почему вы говорите о возрасте?
Да вот, недалеко ходить. Возьмем, например, из жизни Василия Ивановича Серегина. Он, как известно, на пивоваренном работает. Ежедневно две бутылки пива даром и жалованье — сорок пять целковых.
И хотя, скажем, семья имеется — жена с младенцем, а жить можно. Хватает.
– Это очень милый комплимент, – улыбнулась Вера Михайловна.
Только раз приходит Серегин Василий Иванович домой и говорит жене с младенцем:
— Ну-с, говорит, друзья, хорошего понемножку. Пожили вместях, и будет. Вы налево, я направо. И через суд алименты… Воспитывайте моего младенца на эти алименты лучше, пущай он вроде меня будет — передовым товарищем.
– Египет, Перу, Амазония… Столько мест, где хотелось бы побывать… А вы куда бы хотели поехать?
Подала жена в суд. Стали по суду брать с Серегина на младенца третью часть жалованья — пятнадцать целковых.
– Так далеко мои планы не простираются.
Она не хотела ему говорить про кризисы, сотрясающие нашу экономику, про деньги, безвозвратно потерянные в банке.
Стал теперь Серегин получать тридцать. «При бесплатном, думает, пиве и если не курить, этого за глаза хватит. И даже в случае ежели чего — жениться опять можно».
Долтон же, в течение всего вечера очаровывающийся этой женщиной, твердо решил, что непременно пригласит ее в поездку.
И вскоре действительно Серегин Василий Иванович женился. Миловидную такую барышню взял. И к лету от нее младенца прижил.
Прижил младенца и говорит своей миловидной супруге:
– Почему бы вам не показать мне Россию?
— Человек, говорит, я передовой. Мещанство для меня нож вострый. И вообще, говорит, пеленки мне неохота нюхать… Вы налево, я направо. И через суд алименты.
Теперь пришел ее черед удивляться:
Присудили на младенца третью часть жалованья.
– Это что? Бестактность или наивность?
Стал Серегин Василий Иванович пятнадцать получать. «При бесплатном, думает, пиве и если ничего не жрать, то оно и хватит».
– Но я совсем… не это имел в виду. Послушайте, вот прямо сейчас… Сию минуту… Чего бы вы хотели? О чем давно мечтали?
А тут еще на жизненном пути гражданка подвернулась. Носатенькая такая брюнеточка.
– Мы прекрасно сидим. Я давно мечтала посидеть в ресторане…
Серегин думает:
– Я имею в виду нечто большее, чем устрицы…
«Жениться не напасть, как бы после не пропасть. Женюсь все-таки».
Вера Михайловна задумалась только на секунду.
Взял и женился на носатенькой. А она теперь на последнем месяце в капоте ходит.
– Большой театр. Я уже забыла, как выглядит Большой театр изнутри…
Василий Иванович хотел с ней развестись немедленно, да не тут-то было.
Сказала и вдруг рассмеялась.
Ходит теперь человек, башку чешет и все удивляется.
– Ну и чудесно, ну и отлично. Сейчас мы закажем места…
— Милые, говорит, товарищи! Да ведь я теперь-то и развестись не могу. Придется мне теперь с носатенькой всю жизнь трепаться.
Долтон посмотрел на часы:
— А что? — спрашивают.
– На первый акт, возможно, опоздали, но ко второму вполне…
— Да как же, говорит, милые товарищи! Ну хорошо, ну разведусь я, скажем, с носатенькой. Ну возьмут с меня остатние пятнадцать рублей… А я-то что, человек или дырка? Я-то обязан жрать? Или мне прикажете пиво лакать без закуски?.. Ведь это что же такое, братцы? Ведь это выходит, что человек больше трех раз и жениться не моги…
– Вы думаете, это возможно? Здесь заказывают заранее, – усомнилась она.
– Я знаю волшебное слово, – подмигнул ей Долтон. – Доллар.
Все руками разводят и башками крутят. И никто не знает, как из этого немыслимого положения выйти.
Она знала магию этого слова. Впрочем, на нее она не распространялась.
Один человек, впрочем, знает. Это сам Василий Иванович. Он говорит:
— Пущай тогда мне платят за нагрузку, черт с ним!
Долтон оставил ее буквально на несколько минут. Вера Михайловна потихоньку разглядывала посетителей ресторана, и это доставляло ей огромное удовольствие. Между близкими людьми существует такая игра: в определенный момент заметив, что человек о чем-то задумался, другой угадывает его мысль. Если вы угадываете процентов тридцать, значит, вы достаточно близки и знаете друг друга. Постольку поскольку у бывшей гардеробщицы было не так много друзей, то играть ей было крайне затруднительно. Да те, что были, для нее были отгаданы на девяносто процентов. Потому она создавала мысленные портреты, пользуясь, в сущности, тем же методом, что и Светлана, – одежда, обувь, жесты, говор, если повезет – словарный запас.
Вон тот джинсовый старик, чем то похожий на хозяйку гостиницы. Он уже достаточно подпил и зачарованно слушает проститутку.
Доходная статья
Долтон не дал ей досмотреть разворачивающийся спектакль.
Ну, чем разжиться безработному человеку в наше бедное время? Да, прямо сказать, нечем.
Он сообщил, что им предстоит присутствовать на другом.
Ну, спасибо, велосипед задавит. Ну, сорвешь целковый с неосторожного проезжающего. Или, скажем, какая-нибудь хозяйская собачонка за штаны схватит. Рублей десять набежит за это самое.
У центрального входа в отель их уже ждала машина.
Да только ядовитое как-то на земле пошло: велосипеды тормозят, собачки не кусаются. Беда прямо-таки безработному человеку!
Всю дорогу до Большого Рэт говорил не останавливаясь. Почему-то все больше упирая на свой возраст. Дескать, вот почти прожил жизнь, а, оказывается, она прошла мимо.
А другая собачка и кусит, да хозяина после не найдешь. Смылся хозяин. Сорвать не с кого. И выходит, что совсем зря собачка кусила безработного человека.
Странно, подумала она, там в ресторане он не казался ей таким уж затурканным старичком. Да и при первой встрече утром поразили его на удивление живые глаза.
Очень масса препятствий встречается в случайном заработке!
– … Каждый человек стареет в одиночку, в том смысле, что из-за своего возраста оказывается отделенным от других людей.
Другой раз привалит счастье — вот оно, бери его, хватай руками, — так нет, закон, скажем, не предусматривает этой статьи.
– А дети? Родственники? – мягко остановила она его излияния.
Вот раз гуляем мы печально в саду Трудящихся. Глядим — собачка с бантиком. Этакая мелкая комнатная собачонка на хвосте сидит у скамейки. Тут же и хозяева весенним воздухом дышат. Гражданин с дамочкой.
– При чем тут дети? У меня их, впрочем, и нет. А родственники? Те спят и видят, как бы растащить родное гнездо. Нет, я не о том… Просто мир вдруг сузился до невероятно крохотных размеров. Вот я сейчас в Нью-Йорке живу. Город огромный, а идти мне некуда.
И вот осеняет нас мысль насчет собачки. Сажусь рядом на скамейку и тихонько ногой накручиваю у собачьей морды. А сапог рваный.
Долтон разгорячился. Видно, его давно грызли подобные мысли.
Другая комнатная собачка за такой сапог враз бы за штаны схватила, и тогда выкладывай хозяева денежки не менее десятки. А эта подлая собачка сидит все время на хвосте и глазами за сапогом водит.
Она, впрочем, его понимала. Это скрытое даже от себя признание, что ему надоело жить одному, что он мечтает о спутнице.
— Вз-з, говорю, куси!
А я разве не мечтаю? – подумала Вера Михайловна. Я и Афанасия-то завела от одиночества, что уж тут врать самой себе.
Не кусает. Жирная такая, что ли, собачка попалась — неохота ей кусать.
Тпру, остановила она себя. Ишь куда тебя понесло. Ты же просто хотела отомстить этому вредному американцу. Что это за фривольные мыслишки?
— Хватай, говорю, тубо, проклятая.
– Что это я на вас нагнал тоску. Мы, кажется, приехали…
Не хватает. Сидит по-прежнему на хвосте и глазами мигает.
Они поднялись по ступеням, и Рэт сделал вид, что замешкался. Ему еще раз хотелось убедиться, что с фигурой у его спутницы все в порядок.
«Ах так!» — думаю.
Встаю и ногой как махну эту комнатную собачку со злобы.
Им предстояло попасть ко второму акту «Аиды».
Визг. Шум. И крики. Народ толкается. Дамочка в истерике мечется. Гражданин рукой махает, ударить, наверное, меня хочет. Тут же и старушка какая-то подначивает. Дескать, ударь, батюшка, подлеца за собачку. Такой же, мол, собачка человек, как и мы, грешные.
И эта опера тоже была о любви.
А гражданин подначки послушался, развернулся и шмяк меня по уху.
Словом, все одно к одному.
«Так, думаю, рублей пятнадцать, а то и все двадцать пять набежит за это самое. Это тоже статья доходная. В царское, думаю, время не менее пяти за это платили. Эх, думаю, дурак, дурак! Ударил себе на голову…»
Глава 57
— Граждане, говорю, дозволено ли, говорю, безработных по роже бить на глазах у публики?
Тут шум, визг и крики поднялись.
– Господа, сегодня у нас знаменательный день. Мы открыли новые горизонты для нашего отеля. Пять звезд – это не предел, на флаге Соединенных Штатов их пятьдесят, так что нам есть к чему стремиться… – Чарли улыбнулась улыбкой Шэрон Стоун.
— Не дозволено, кричат, братишка! Волоки в милицию.
Зал благосклонно внимал, даже Шакир кивал головой, все было мило, сплошной бомонд.
Я говорю:
Чарли уже завершала свой спич, когда произошло явление Пайпса.
— Может, без милиции, граждане, обойдемся. Мне бы, говорю, рублей двадцать пять.
Чарли расплылась было в улыбке, собираясь представить своего отца, но лицо ее вдруг окаменело, и она, не договорив свою торжественную речь, неожиданно по-русски лихо опрокинула рюмку и громко крякнула.
Народ говорит:
— Не соглашайся на двадцать пять, братишечка! Это за двадцать-то пять, может быть, каждый ударить захочет. А тут проучить надо зарвавшихся. Волоки в милицию.
Собравшиеся не поняли причин столь резких и разительных метаморфоз. Ну пришел незнакомый старик с юной дамой, ну что здесь такого? Если бы он не был приглашен, его бы не пустили. Правда, наряд у старика был не для банкета, но кто сейчас так уж придерживается правил хорошего тона.
Ну, пошли в милицию.
Шум, крик, стоны. Протоколы пишут. Свидетелей очень масса выступает. И все за меня. Я говорю:
Однако события только начинались.
— Менее как за сорок не соглашусь, граждане, раз такое полное единодушие наблюдается. Это, говорю, не при Николае Кровавом меня по роже ударили, понимать надо… Может, говорю, у меня рожа теперь болеть два дня будет. Что тогда?..
Гости снова зазвенели вилками и ножами, а Чарли, так и не представив отца, двинулась к нему через весь зал, сверкая в гневе глазами.
Наконец протоколы написаны, свидетели подписаны и просят всех до суда уйти честью.
Пайпс тоже не подозревал, что сейчас произойдет, он галантно усаживал свою даму, которая вдруг стала как-то сильно напряжена.
Уходим.
– Папа, – нависла над Пайпсом Чарли, – ты кого привел? Ты как одет? Что вообще происходит?
Возвращаемся домой. Объясняем в доме как и чего. И все рады за меня, поздравляют, угощают.
– О, Черри, я хочу тебя познакомить – это Света, девушка тяжелой и удивительной судьбы…
Квартирная хозяйка три рубля в долг отваливает. Дворник Иван в счет будущих благ — полтинник. Андрей Иванович с пятого номера — двугривенный и обедом кормит.
Смутившаяся было Света поняла, что отступать некуда, и нагло уставилась на Чарли.
Живу три дня хорошо и отлично. Мечтаю, чего куплю. Сапог, думаю, покупать не буду. Куплю сандалии. И еще полгода жить буду что богатый.
– Удивительной судьбы, говоришь? – тихо сказала Чарли. – Света, говоришь… Можно вас на минутку, девушка удивительной судьбы?
Через три дня суд наступает.
– В чем дело, Черри? – заволновался старик.
Все по закону. Кодекс лежит на столе. Портреты висят. Губпрокурор сбоку сидит. Речи происходят, а все за меня.
«Менее сорока пяти, — думаю, — не соглашусь».
– Я просто хочу с ней поговорить тет-а-тет.
И вдруг выносят резолюцию: полгода со строгой изоляцией.
– А у меня нет секретов от мистера Пайпса, – сказала Света, – так что можете говорить при нем.
А мне, безработному человеку, хоть бы кто плюнул.
— Граждане, говорю, народные судьи! Господин губпрокурор. Мне бы, говорю, рублей десять…
– Совсем-совсем нет секретов?
Молчат. Только по губам деньгами помазали.
– Да.
— Да что ж это, говорю, граждане, народные судьи! Хозяйке-то, говорю, кто платить будет? Андрей-то, говорю, Иваныч обождет. А хозяйка-то, говорю, повесится. Войдите, говорю, в положение. Эх, говорю, жизнь-жестянка!
– Черри, я знаю, что эта девушка вынуждена зарабатывать своим телом. Но я не сноб, она мне все объяснила…
Так и ушел, с чем пришел.
– Отлично! А теперь я ей кое-что объясню.
Счастливое детство
Вчера, граждане, сижу я в Таврическом саду на скамейке. Кручу папиросочку. По сторонам гляжу. А кругом чудно как хорошо! Весна. Солнышко играет. Детишки-ребятишки на песочке резвятся. Тут же, на скамейке, гляжу, этакий шибздик лет десяти, что ли, сидит. И ногой болтает.
И дальше произошло невероятное.
Посмотрел я на него и вокруг.
Чарли схватила Свету за волосы, сдернула со стула и потащила к выходу, словно корову.
Света поначалу взвизгнула, но потом успокоилась и почти не упиралась.
«Эх, — думаю, — до чего все-таки ребятишкам превосходней живется, чем взрослому. Что ж взрослый? Ни ногой не поболтай, ни на песочке не поваляйся. А ногой поболтаешь — эвон, скажут, балда какая ногой трясет. По морде еще ударят. Эх, думаю, несимпатично как-то взрослому человеку… Комиссии всякие, перекомиссии. Доклады и собрания… На три минуты, может, вырвешься: подышать свежей атмосферой, а жена, может, ждет уж, уполовником трясет, ругается на чем свет стоит, зачем, мол, опоздал. Эх, думаю, счастливая пора, золотое детство! И как это ты так незаметно прошло и вон вышло»…
Гости привстали со своих мест.
Посмотрел я еще раз на ребятишек и на парнишечку, который ногой болтает, и такая, прямо сказать, к нему нежность наступила, такое чувство — дышать нечем.
– Успокойтесь, господа, – на ходу бросила Чарли собравшимся, – я просто убираю мусор.
— Мальчишечка, — говорю, — сукин ты сын! Не чувствуешь, говорю, подлец, небось, полного своего счастья? Сидишь, говорю, ногой крутишь, тебе и горюшка никакого. Начихать тебе на все с высокого дерева. Эх ты, говорю, милый, ты мой, подлец этакий! Как, говорю, звать-то тебя? Имя, одним словом.
Впрочем, довести уборку до конца ей не удалось.
Молчит. Робеет, что ли.
Старик подлетел и вырвал из рук разъяренной дочери жертву обстоятельств.
— Да ты, — говорю, — не робей, милашечка. Не съест тебя с хлебом старый старикашка. Иди, говорю, садись на колени, верхом.
– Ты так, да? Ты вот как? Ладно, она уйдет! Но она уйдет вместе со мной!
А парнишечка обернулся ко мне и отвечает:
Чарли распахнула дверь:
— Некогда, говорит, мне на твоих коленках трястись. Дерьма тоже твои коленки. Идиёт какой.
– Скатертью дорога! А тебя чтоб я тут больше…
Вот те, думаю, клюква. Отбрил парнишечка. Некогда ему.
– У нас свободная страна! – попыталась вставить Света.
— С чего бы, — говорю, — вам некогда? Какие, извините за сравнение, дела-то у вас?
Но Чарли гаркнула так, что, наверное, было слышно на Киевском вокзале:
А парнишечка, дитя природы, отвечает басом:
– Позовите секьюрити!
— Стареть начнешь, коли знать будешь много.
При этих словах Света выказала невиданную прыть. Она рванула к двери так, что чуть не сшибла с ног дормена. Пайпс еле поспевал за ней.
Вот, думаю, какая парнишечка попалась.
Нет, не зря он надел джинсы, в них бегать куда сподручнее.
— Да ты, — говорю, — не сердись. Охота, говорю, паршивому старикашке узнать, какие это дела приключаются в вашем мелком возрасте.
А Чарли вернулась в зал победительницей. Когда шла к своему месту, ей даже аплодировали.
А парнишечка вроде смягчился после этого.
Она искоса глянула на Ахмата – тот смеялся.
— Да делов, — говорит, — до черта! Комиссии всякие, перекомиссии. Доклады и собрания. Сейчас насчет Польши докладывать буду. Бежать надо. И школа, конечно. Физкультура все-таки… На три минуты, может, вырвешься подышать свежей струей, а Манька Блохина или Катюшка Семечкина, небось, ругаются. Эх-ма!
Парнишечка вынул «Пушку», закурил, сплюнул через зубы что большой, кивнул головой небрежно и пошел себе.
Ну вот и все, все уже позади, страшное напряжение пропало – теперь все будет окей!
А я про себя думаю:
Она не успела сесть, как к ней подбежал Кампино:
«Счастливая пора, золотая моя старость! И в школу, между прочим, ходить не надо. И с физкультурой все-таки не наседают».
– Это была воровка?
После закурил «Пушку» и тоже пошел себе.
– Это была проститутка.
Нервы
А думается мне, граждане, что женскому классу маленечко похуже существовать, чем нам.
Кампино на секунду задумался, а потом сказал:
Конечно, за эти слова какая-нибудь ханжа мне может плюнуть в глаза.
— Позвольте, скажет, почему такое хуже, раз своевременно объявлено равенство?
– Я не зря уговорил своих доверителей голосовать за вас. У вас будет пятизвездочный отель.