Глава 1
– Спасибо, Марио, но ты не поверишь, я ни разу не играл на колесе. Это мой принцип: бармен должен быть трезвенником.
Завтра
– Слушай, да мы с тобой два сапога – пара, как говорят русские. Это очень хорошо для нашей будущей дружбы… Ладно, тогда пойдем перекусим у меня в кабинете и направимся в цирк, вспомним детство…
– Я старая и толстая…
Контора дяди Вадима, а точней – офис фирмы, поставляющей пиво в бары и рестораны города, в создание которой когда-то вложил Майдан свои шальные деньги, находилась как раз на пути из «Измайловской» в то самое «Яйцо». Так что сам Бог велел заскочить туда и изъять из кассы сумму, необходимую для начала новой игры, а может быть, и новой жизни.
– Ты царственная и роскошная.
– Брат, ты подожди минуту: мне нужно разрулить кое-какие дела, – распорядился Олег, вылезая из прокуренного салона нанятого «опеля» в промозглую темень.
– Нет, я старая и толстая.
Обращение «брат» должно было поддержать образ криминально удачливого «мачо», в котором Майдан несколько минут назад плюхнулся на сиденье относительно свежей иномарки, и сразу отсекло возможные возражения со стороны ее владельца. В том же образе он влетел в бывшую дворницкую квартиру на первом этаже кирпичной пятиэтажки, которую арендовала пивная фирма. Дядя Вадим, старший менеджер фирмы, на котором, собственно, и держалось все дело, организованное Майданом и его блатным другом Андреем, увидев одного из соучредителей, сразу все понял и обреченно вздохнул: дневная наличная выручка обречена на изъятие и исчезновение в кассе какого-нибудь казино – страсть Олега Олеговича ни для кого не была секретом. Вадим попытался что-то промямлить про закупку пива и выдачу зарплаты сотрудникам, но Майдана не остановил даже его звонок Андрею.
– Ты дура и дылда. Я тобой надышаться не могу!
– Дрон, старик, мне позарез нужен нал: намечается новое дело, – привычно «залил» Майдан. – Завтра внесу с процентом. Да, не звони мне в «Измайловскую» – я снялся оттуда. Все подробности расскажу ночью, по мобиле. Пока! – отбился от нотаций друга Олег и рванул к машине, унося в кармане полторы тысячи «зелени» и оставив сразу сникшим сотрудникам всего полтыщи на зарплату.
– Ну козел, – неслышно прошептал в захлопнувшуюся дверь Вадим, но так, чтоб подчиненные оценили его смелость…
Когда «опель» замер у тротуара на набережной Москвы-реки, Майдан сквозь стекло произвел рекогносцировку поля боя. Высотка отеля справа и трехэтажный особняк слева дополняли друг друга, как Дон Кихот и Санчо Панса. Над особняком, рядом с надписью «Golden egg» светилось рекламное золотое яйцо.
Он поднялся с кровати, подобрал подушку с пёстрого половика, закинул её в глубокое кресло, разлаписто и кудряво занявшее целый угол. Походил босиком по приятному теплу деревянного пола, будто проверяя собственную устойчивость, и подошёл к окну… Сияющий поплавок луны танцевал в стремительной дымке облаков; полчища кузнечиков дружно выжигали серебряную чернь деревенской ночи; комната плыла сквозь перистые тени медленно, как в волшебном фонаре, – тюлевая занавеска шевелила плавниками.
«Что ж, посмотрим, что в этом яичке: золотая курочка удачи или змея проигрыша, – подумал Олег. – Вообще-то мне должно повезти на новенького, как везет в казино новичкам и пьяным дамам. Я же сейчас весь как новорожденный – без жилья, без своих денег, никому не известен, с Натальей этой в качестве детского места. Ладно, вперед!»
Он потоптался у стола, включил настольную лампу и залюбовался – эх, и лампа же: бронзовый сатир держит в поднятой руке увесистый гриб густого жёлтого света – мёд текучий, золотой пчелиный рай.
Он вышел из машины, галантно помог выбраться даме и, видя, что швейцар при входе наблюдает за ними, склонился к машине, будто отдавал шоферу распоряжение, когда подъехать за хозяином. А потом прошествовал, сияя белым шарфом из-под распахнутого кашемирового пальто, к крыльцу по хрустящему ежику дорожки, которая пропускала сочащуюся с небес влагу и оставляла штиблеты гостей казино практически сухими – признак дорогого заведения, знакомый Майдану лишь по загранице.
Швейцар приветственно поклонился непонятно кому – то ли важному гостю, то ли наверняка знакомой ему Наталье. Во время этого поклона Олег успел заметить, как у того под малиновой ливреей явственно прорисовалась подмышечная кобура с пистолетом.
«Ого! Местечко высшего разряда, – оценил Майдан. – Только в самых дорогих заведениях хозяева позволяют держать на входе лицензированных охранников-стрелков. Похоже, что я иду куда надо».
И чего только не найдёшь на этом столе! Под приподнятым копытом сатира лежит серебряная гильотинка для сигар, с двойным лезвием (кто, интересно, курит здесь сигары?); уютно уселись друг в дружку две кофейные фарфоровые чашки, в верхней – сохлая бурая лужица. А чернильный прибор какой: чёрное дерево, золочёная эмаль, всё до блеска начищено, и часы, и обе чернильницы. Да на черта ж человеку ныне письменный прибор?! И вдруг вспомнил: такой же обаятельный кавардак был в мастерской у дяди Пети, на гигантской плоскости его рабочего стола. А приглядишься – всё под рукой, и всё необходимо, всё на своих местах. Так и тут: каждый предмет кажется уместным, и поставлен-положен в порядке, потребном именно хозяйке. И огромное окно, в котором мчатся тучи, вьются тучи, – и оно стоит в правильном месте: напротив кровати, чтобы, средь ночи проснувшись, увидеть, как скачет луна в бородатой улыбке разбойного неба.
Подтверждением тому был роскошный холл, из которого через автоматические двери вместе с ласковым ветерком тепловой завесы вырвался тонкий аромат какого-то освежителя воздуха, чуть сдобренный запахом виргинского табака. Гардеробщик, принявший куртку Наташи, улыбнулся ей как старой знакомой, а раздевая Олега, скользнул по его атлетическому телу цепким, профессиональным взглядом. Майдан еще раз убедился, что попал в серьезное казино: держать гардеробщиком явно бывшего гэбэшника могут не везде. В тех заведениях, где ему приходилось играть до этого, вещи принимали обычно среднего возраста бывшие интеллигенты, ценившиеся за периодическую трезвость, вежливость и относительное благородство черт. Этот же, оценив облегающий пиджак Олега, под которым явно не пряталось ничего запрещенного для проноса в казино, как то: оружие, спиртное или видеокамера, – едва заметно кивнул своим коллегам, стоящим на следующем этапе проверки посетителей – вовсе уж откровенной роскоши по сравнению со знакомыми Майдану клубами. Там его поджидали два молодых человека, не уступающих ему своим атлетизмом. Фейс-контроль, который запросто может «настучать по фейсу» нежеланному гостю, подумал Олег, подходя к ним.
– Добрый вечер, – сказал один, напрягая шварценеггеровские желваки щек в подобии приветливой улыбки. – Вы у нас впервые, потому обратите, пожалуйста, внимание на правила посещения нашего казино, – кивнул он на небольшой плакат, а сам отошел чуть в сторону и начал негромко бормотать что-то в микрофончик на своем пиджаке.
Из плаката Майдан узнал, что клуб могут посещать только его члены или их гости – максимум трое. Перечислялось то, чего нельзя приносить с собой, а также были правила поведения и требования к туалетам посетителей. Весьма строгие, между прочим. Майдан мельком видел молодых людей, одетых кое-как, но те направлялись вниз, в полуподвальное помещение, откуда раздавались возбужденные возгласы, музыка и звяканье «одноруких бандитов» – игорных автоматов, предназначенных для потрошения карманов мелкой шушеры. Посетителям же верхних, клубных этажей надлежало быть в вечерних костюмах.
Но главное, плыл по комнате, утягивая к нутряному теплу расхристанной постели, запах любимой, аромат её разгорячённого лона, – потерянная и обретённая мечта, сны, страсть, тайная суть всей его почти минувшей жизни. Всё, что обрушилось на него часа три назад, выдернуло из годами накопленной хандры, из обрыдлых скитаний; что контузило, швырнув лицом, дрожащими губами в воронку взрыва – в благоуханную тишину её незнакомой полной груди, белой шеи, длинных сильных ног, в тисках которых минут пять назад блаженно содрогалось его тело.
«Крутовато! – подумал Майдан, внутренне радуясь несминаемой элегантности своего наряда. – Интересно, насколько соответствует игорный зал всей этой помпе?»
– Ну мы пошли, мальчики? – спросила Наташа, видя, что Майдан уже ознакомился с правилами и явно скучает перед бархатным шнуром, закрывающим ему вход в святая святых.
– А этот шеф-повар на все времена, – осторожно заговорил он, покручивая и наклоняя козлоногого так и сяк, отчего жёлтая патока света лениво перетекала со стола на стену, доплёскивала до кровати, золотила голое плечо Надежды, огнисто вспыхивая в волосах. – Этот велеречивый Цукат… он тебе – кто?
«Мальчик» покрупнее, который связывался с кем-то несколько минут назад, покачал головой:
– Он мне – душевный раздолбай.
– Одну минутку. К вам выйдет управляющий и проводит.
– Толик, ну к чему все эти строгости? – капризно надула губки Наташа.
Хороший правильный ответ. Приструнить чудовище. В незапамятные времена он бы кинулся в ванную проверять – сколько зубных щёток стоит в стакане.
– А я при чем? – ответил тот. – Так начальство велело.
«Начинается, – думала она, мысленно усмехаясь, с томительным потягом перекатываясь на бок и уютно подминая подушку под локоть. – Полюбуйтесь на него: уже прощупывает границы вернувшихся владений. Неисправим!»
– Это Машков перестраховывается, начальник службы безопасности, – пояснила девушка Олегу. – Я же хожу сюда по папиному билету, а потому гостя проводить вроде как и не могу. Но ничего, сейчас Телегин спустится и проведет нас. Он свой парень…
– …и мы же договорились: всё – завтра…
«Свой парень» оказался пятидесятилетним мужчиной, явно пытающимся скрыть свой возраст с помощью сшитого на заказ костюма, косметики и нарочитой бодрости движений.
– О! Натулечка! Давно вы у нас не были. Проходите, проходите, гости дорогие, – радушно осклабился он, успев оглядеть Майдана и понять, что тот действительно гость не из дешевых. – Ох уж этот Машков! Вечно всего боится, не понимает, что твои друзья – наши друзья, – говорил управляющий, поднимаясь по широкой лестнице, покрытой мягкой ковровой дорожкой, заглушающей шаги. – Игорь Андреевич, – протянул он руку для знакомства.
– Завтра, завтра, – поспешно согласился он. Сатир мигнул, погас и вновь озарил напряжённое и уже страдающее лицо, которое совсем недавно восходило и восходило над ней в изнеможении расплавленного счастья.
– Олег Олегович, – представился Майдан.
– Ну что ж, Олег Олегович, чувствуйте себя как дома, – сказал Телегин, пропуская его на галерею большого зала, уставленного игорными столами, – а мы пойдем с Наташей посплетничаем немного – сто лет не виделись, знаете ли.
Они и впрямь договорились.
– Бабки давай, – прошипела Майдану в ухо девушка. – Незаметно только! Черт, надо было еще в машине взять, чтоб не светиться тут…
Едва выпроставшись из первой то ли сшибки, то ли погони друг за другом, то ли совместного улепётывания по тропинке длиною в жизнь; едва, откинувшись на подушку, ещё задыхаясь, он простонал:
«Ясно, что за „сплетничание“ предстоит, – подумал Олег, незаметно вкладывая в руку Натальи двести долларов. – Только бы она не завелась с голодухи и не начала бесчинствовать – может мне всю малину загубить…»
– Годами… го-да-ми!..
Оставшись один, Майдан постоял немного у перил, оглядывая зал. Он был уже полон. Первым делом внимание наблюдателя привлекали конусы яркого света от ламп, в которых, словно бассейны, зеленели суконными поверхностями столы. На них, будто экзотические рыбки в аквариумах, пестрели где красно-черные диски рулеточных колес, окруженные стопками разноцветных фишек и бледных рук игроков, а где лепестки карт, которые перемещались по сукну, подчиняясь каким-то неведомым законам игры, случая. И всюду вокруг столов грудились люди, то напряженно замершие, то бурно реагирующие на сюрпризы, преподносимые движением шарика или картинок с изображением королей и дам. Кто-то перемещался по залу от стола к столу, словно выбирая, где остановиться и испытать судьбу. Маршруты некоторых приводили время от времени к стойкам баров, у которых одни набирались решимости перед новой игрой, другие праздновали победу, третьи заливали горе поражения.
Майдан оглядел сверху буфеты за стойками, полные самых экзотических напитков, и внутренне порадовался своему не без труда заглушённому похмелью: теперь ничто не могло соблазнить его и отвлечь от главной цели посещения этого заведения – начала новой жизни с новой игры в новом казино. Эти три «новизны», на его суеверный взгляд игрока, должны были принести удачу.
Надежда, прикрыв ладонью ему губы, строго сказала:
С галереи хорошо было заметно мастерство крупье, работающих за столами. Все они походили на совершенных роботов, превосходящих пластичностью своих выверенных движений обычных людей. Их руки мелькали над зеленым сукном стола, будто балерины в белых трико над сценой. И от этого «танца» зависело, взметнутся ли в радости удачи другие «танцоры» – руки игроков – или сожмутся в кулаки при проигрыше.
– Завтра!
Так же хорошо были заметны сверху и пары молодых людей в строгих костюмах, двигающиеся по залу по выверенным траекториям. За ушами этих молодцов просматривались скобки наушников, а на лацканах пиджаков поблескивали в лучах ламп маленькие микрофоны. «Служба безопасности, – отметил про себя Майдан. – Много их тут. Строго все».
Вдруг за одним из столов что-то произошло. Раздался женский крик, и тут же двое мужчин сцепились в неуклюжей драке. Одного из них Олег незадолго до этого видел у стойки бара. За минуту он успел пропустить три дозы виски или еще чего-то крепкого, а теперь, вернувшись, приревновал свою даму к игроку, сидевшему рядом с ней на «блэк-джеке». Видно, до этого он пил у стойки не от радости, потому что решил выплеснуть злость на соперника более удачливого и всего лишь приобнявшего на радостях соседку. Тут же двое безликих молодых людей споро разняли дерущихся и повели к выходу. Дама же как ни в чем не бывало осталась играть…
Сейчас, подперев голову рукой, она молча следила за тем, как со сдержанной опаской он осваивается в комнате, в её спальне, в её любимом логове, – ещё робея, ещё не понимая своего места: гость? хозяин? бывший муж? новый любовник? – как сторожко двигаются ноги его, плечи, спина… Смотрела и думала: надо же, как жизнь сохранила это поджарое тело, даже досадно. И чего он вскочил, будто кто за ним гонится, и кого высматривает в окне, в тёмной деревенской глуши? Нет, приказала себе, не думать, не задавать вопросов. Всё – завтра…
Все это происходило под негромкую, монотонную музыку, льющуюся из невидимых динамиков. Она каким-то странным образом успокаивала: мол, если проиграл – ничего страшного, жизнь идет своим чередом – и одновременно возбуждала, зазывала к столам, где только и можно было избавиться от будничной монотонности.
Последние часы она и сама переплавилась в чьё-то молодое-пытливое тело и жадно плыла, как в отрочестве – в реке или в бассейне, с удивлённой радостью ощущая гибкую хватку потаённых мышц, очнувшихся от многолетней спячки, и сладость узнавания его естества, его самозабвенной яростной нежности. Одного лишь боялась: вот закончится ночь, они увидят морщинки друг друга и осознают всю тщету, всю запоздалость этой встречи; навалится вновь одиночья тоска, протяжённая пытка окаянной разлуки, трусоватая гниль его давнего предательства, – вся эта горечь отравленной пустоты.
Гала-представление оказалось настоящим праздником. Петр и Марио уже сидели в VIP-ложе, когда заиграли фанфары и в нее вошел князь с супругой. Все встали, а демократ-сюзерен, облаченный в смокинг по случаю закрытия конкурса, просто помахал подданным рукой и уселся, закинув ногу на ногу. Начался парад-алле. По арене, вокруг пританцовывающих девушек из кордебалета, пожалуй, в одних только страусиных перьях, прошлись все участники представления, слегка кланяясь княжеской ложе – так требовал этикет. Были среди них, судя по маленьким транспарантам в руках, представители почти всей планеты – от смешного клоуна из Северной Норвегии до акробатов-капоэйристов с факелами из Бразилии. Прошелся по кругу даже какой-то экзотический индус в чалме со смоляной бородой, подвязанной в затейливый узел, явный факир. Он, проходя мимо ложи, коротко взглянул вверх и вдруг на секунду замер, нарушив мерный ход процессии, причем Козыреву показалось, что глядел тот именно на него.
* * *
– Так ты гипнотизером в цирке работал? – прошептал Петру на ухо Марио, заметивший короткий инцидент.
– Это с моими-то серыми глазками? – рассмеялся Петр, немного смущенный происшедшим.
Тремя часами ранее, едва Изюм деликатно и огорчённо притворил за собой дверь веранды, Аристарх, с грохотом отшвырнув с дороги стул, молча ринулся на неё, рванул к себе, сграбастал!
Что-то и его заставило пристальней всмотреться в лицо индуса, но он тут же отвлекся от него, увидев, что следом в колонне идут его земляки – молодые акробаты-воздушники.
Она пыталась отпрянуть, вырваться… Шарила онемевшими руками по его спине, упиралась ладонями в грудь. Горло дрожало, не в силах выдавить ни звука:
– Знакомые? – спросил Марио.
– …нет… я не… н-не смей! – всё это полузадушенным писком.
– Откуда? Они же в детский сад еще ходили, когда я выступал. О! А вот эти зададут жару! – сказал Козырев, увидев, что следом идут джигиты-наездники из Дагестана. – С их отцом я работал в свое время. Вон видишь, девушка с ними? Это наша супер-звезда, Диана Дериева. Они победили?
– В газетах писали, что да…
– Ну, хватит! – рявкнул он, обоими кулаками впечатывая её в себя так, что сквозь свитер она чувствовала, как гулко-дробно колотится его сердце. – Мало тебе, что ты с нами сделала?!
Под звуки циркового марша девушки из кордебалета отвесили низкий поклон в сторону княжеской ложи и, развернувшись, по-балетному убежали за кулису. Музыка стихла.
– Эх, жаль, что мы сидим тут, а не напротив, – сказал шепотом Петр.
Ткнулся носом, губами в её шею, за ухо, шумно и протяжно вдохнул, как ныряльщик перед погружением в глубину. И пока они стояли так на пороге кухни, в радужной арке света от лампы – сцепившись, сплетясь в странном разрывающем объятии, – поток жалких суетных мыслей проносился в её голове, защищая сознание от того подлинного, невероятного, что происходило в эти вот минуты: «Душ не успела с дороги… ужас… потная мерзкая старуха. А этого изгнать беспощадно! Всю жизнь… ни капли тепла…»
– Почему? – спросил Марио.
Ноги дрожали, как после долгой изнурительной болезни.
– Иначе мы бы такое увидели во время их поклона – у них же шнурки вместо трусиков.
Аристарх вновь глубоко втянул в себя воздух:
Марио громко рассмеялся, чем привлек внимание самого князя. Тот удивленно посмотрел в его сторону, но, увидев, кто явился нарушителем торжественной тишины, лишь улыбнулся и шутливо приложил палец к губам. Козырев понял, что его новый приятель – лицо очень влиятельное в княжестве…
– Наконец-то! Четверти века не прошло… – отшатнулся, обхватил ладонями её лицо, обежал судорожными пальцами, обыскал синими волчьими глазами:
Затем вереницей пошли номера, действительно лучшие в мире на сегодняшний день, как понял Петр Ильич. Он, сам бывший циркач, вдруг осознал, как далеко вперед ушел молодой цирк за годы, что он провел вне арены, в мире других страстей. А что цирк – это страсть, его учили еще мастера в училище. Однако Петя Козырев не почувствовал ее на арене в свое время и сошел с ее магического круга. К другой магии…
– Хрен ты теперь от меня сбежишь, осуˊжденная! Я был тюремным врачом, да и сам стал отбросом общества. Я просто тебя убью!
Вдоль бортика арены, вздымая рыхлые опилки, мчалась лошадь, а на ее широком крупе выделывала рискованные вольты Диана. Цирк ахал, когда она крутила в воздухе сальто и мягко вставала своими стройными ногами горянки точно на середину крупа несущейся лошади. Когда же ассистент поднял на длинном шесте кольцо, утыканное острыми кинжалами, и раздалась барабанная дробь, все замерли. Петр скосил глаза на князя и увидел, что тот сидит с полуоткрытым ртом и горящими глазами.
«Главное, до постели не допустить…» – думала Надежда в панике, ужасно ослабев, как-то внутренне обмякнув: её тянуло бессильным кулём свалиться на пол, в глотке застрял протестующий вопль, голова плыла в оранжевом пожаре – как на Острове, когда он напоил её, пятнадцатилетнюю, дорогим Бронькиным рислингом. Мысли вскачь неслись, сталкиваясь и топча одна другую: «Не допустить, чтоб увидел толстую задницу, сиськи эти пожилые… Нет, никогда, ни за что!»
«Все они ждут смерти. В цирк, как и в Древнем Риме, все идут за смертью! Или за игрой в жизнь и смерть, – подумал Петр. – Это ведь та же рулетка, только вместо шарика по кругу несется лошадь, а на ней – хрупкая, как надежда на удачу, девочка… И ставят зрители на красное и черное одновременно. Нет, неспроста меня кинула судьба с арены в казино. И тут, и там – цирк. Да и вся наша жизнь – цирк, а не театр. Не прав был Шекспир…»
«Хватит глазеть попусту – не в театр пришел! – одернул себя Олег. – Пора за дело браться. Кажется, на третьем столе стоит попробовать – там как раз дилерша-блондинка стоит и довольно однообразно катает шарик. Именно с такими мне везет», – решил он.
…Минут через десять они оказались в её спальне, как-то умудрившись доковылять туда по тёмной лестнице, по-прежнему обречённо сплетясь, поминутно заваливаясь на перила, обморочно нащупывая губами друг друга. И уже совсем загадочным образом исхитрились одолеть пуговицы-петли, рукава, штанины и «молнии», ежесекундно бросая это занятие, чтобы в темноте вновь нащупать, схватить и не отпустить… – будто неведомая сила могла растащить их по далёким закраинам вселенной.
Будучи расчетливым и вместе с тем суеверным игроком, Майдан спустился в зал и немного побродил меж столов, присматриваясь к игре, словно пытающийся понять ее суть новичок. Так он хотел обмануть казино, считая его как бы живым существом, зверем, которого предстояло приручить. Вот, мол, хожу на новенького, ничего не умею, ничего не понимаю – не бойся меня. «Я тучка, тучка, тучка, я вовсе не медведь…» – даже приговаривал он про себя. Потом подошел к кассе, купил игровых фишек на полтыщи и направился к столу блондинки. Поставил сто на красное и получил двести. Потом поставил их на колонну и снял четыреста. Рискнул ими на «первой дюжине» и выиграл уже восемьсот. Затем раскидал их по двум равным шансам и поставил по сотне на свои счастливые пять и двадцать пять. Пятерка принесла ему три с половиной тысячи баксов!
«Это мое казино!» – сказал себе Майдан и под завистливые вздохи соседей по столу направился к бару, застолбив место в игре солидным тронком – чаевыми блондинке, опущенными в специальную прорезь рядом с ее рабочим местом.
– Молчать, это медосмотр, – сказал он, освобождая её грудь от лямок-бретелек и прочих ненужных материй. – Вряд ли сегодня доктор сгодится на нечто большее, от страха.
В баре его и нашла Наташа. Она подскочила сзади и закрыла ему глаза горячими ладошками, отчего он чуть не пролил свое виски. Гадать было незачем – здесь только она одна могла позволить себе такое.
И она засмеялась и заплакала разом: с ума же сойти, двадцать пять лет! – и оба, неловко рухнув на кровать, закатились к стенке, где затихли в медленном, нежном, сладком ожоге слившихся тел.
– Ну как, поправилась? – спросил Олег, не оборачиваясь.
– Ага! – радостно подтвердила девушка. – И даже сделала штуку на твоей сотне в «баккара», но тут же спустила. Дай пятьсот! Ты же в кураже, я видела.
* * *
Майдан повернулся и взглянул на нее. Глаза лихорадочно блестели и чуть косили к носу – такое проявление кокаинового кайфа о многом ему сказало. Так косят только самые заводные нюхачи, способные идти до конца. «Нужно отделаться от нее, и как можно быстрее! – подумал Майдан. – Иначе мне придется расхлебывать таку-ую кашу!»
…Птица заливалась где-то рядом, в ближней тёмной кроне за карнизом – неистово, пронзительно, острыми трелями просверливая темноту. Аристарх и сам не заметил, как отворил окно – видимо, когда в очередной раз его сорвало с постели. Его нещадно трепало, а время от времени даже подбрасывало, и тогда он пускался рыскать по комнате, пытаясь унять трепыхание в горле странного обжигающего чувства: счастья и паники.
– Отряхнись, – кивнул он на белую пыльцу на ее черном свитерочке.
Хотя самое первое, самое пугающее было позади.
– Пудра. Пирожное съела с горя, – неловко соврала она.
Смешно, что он боялся, как пацан, – матёрый самец в расцвете мужской охотной силы. Да нет, думал, не смешно совсем. И никогда бы не поверил, что с первого прикосновения их разлучённые тела, позабывшие друг друга, смогут мгновенно поймать и повести чуткий любовный контрапункт оборванного давным-давно, древнего, как мир, дуэта. Это было похоже на отрепетированный номер, нет, на чудо: так с лёту подхватывают обронённую мелодию талантливые джазисты; так, не переставая болтать после трёхнедельной разлуки, бездумно сплетаются в собственническом объятии многолетние супруги.
– Ага, носом съела, – провел он пальцем по ее тонкой ноздре, чуть припорошенной кокаином. – Ты не нагличай уж так – здесь же охрана крутая.
– А что мне она? Игорек меня отмажет по-любому. Так дай пятьсот!
Но жизнь была прожита, и прожита без неё; и в отличие от девичьего образа, за минувшие годы истончённого до прозрачности в воспоминаниях и снах, там, за спиной его, на истерзанной кровати лежала зрелая сильная женщина, его прекрасная женщина, дарованная ему детством, юностью, судьбой… и наотмашь, чудовищно отнятая.
– На, – достал он на ощупь пять бумажек из кармана. – Но больше не дам. И не нюхай, прошу тебя: ты уже и так хороша.
Сознавать это было невыносимо, гораздо больнее, чем просто жить без неё изо дня в день, из года в год, – как он и жил все эти четверть века.
– Спасибо, Олежа. За мной не пропадет – мне же поперло сегодня. Вот что значит с везунчиком связаться. Ладно, побежала, пока кураж не выдохся…
Майдан же решил не искушать судьбу и остановиться – ему уже хватало на возврат денег в дело и начало новой жизни. Кроме того, он хотел избавиться от Натальи. Что-то подсказывало ему, что сегодняшний вечер для нее добром не кончится, даже если она и превратит его пятьсот долларов в тысячи. Он решил попросить Телегина присмотреть за своей подопечной, после чего по-английски исчезнуть. Управляющего он нашел у ресторана на третьем этаже.
Он вскакивал, метался, замирал перед окном и возвращался к ней, до изнеможения стараясь вновь и вновь слиться до донышка, очередным объятием пытаясь навсегда заполнить все пустотелые дни их бездонной разлуки… Он уже чувствовал, как она устала, и понимал, что надо бы отпустить её в сон.
– Что, уже наигрались, Олег Олегович? – спросил тот.
– Да. Решил не дергать судьбу за хвост, раз уж выиграл в первый раз.
Но невозможно было представить, что он опять останется один, что она опять исчезнет – хотя бы и на час. Ночь раздавалась и раздваивалась, струилась, убегала по чёрным горбам шепотливых крон; стрекот кузнечиков давно рассеялся по траве и кустам, зато кто-то залихватский тренькал и пыхал тлеющими угольками неслышно подступающей зари…
– Слышал, слышал. Хорошо обыграли вы наше заведение, – почти радостно оценил управляющий. – И играли грамотно, завлекли публику. Побольше бы нам таких новичков.
– Так за чем же дело стало, Игорь Андреевич? Может, выдадите мне членский билетик?
– Э-э, дорогой, не так это все просто в нашем клубе. Нужно три рекомендации от членов, как в партию в свое время – вот пережиток! – и три с половиной штуки взноса.
– Это что за…
– А если я вам лично проплачу недельку своих посещений и вы сами меня будете пускать?
– …поёт, в смысле? Может, дрозд…
– Не выйдет, дорогой Олег Олегович. Наш хозяин не потерпит, а СБ донесет. У нас так, к сожалению. Вы уж приходите с Наташенькой. Петр Ильич, наш хозяин, знает ее папашу и делает послабления.
– …нет, соловей, конечно… Дрозд в конце полощет так, а этот… Слышь, как сверлит и перехватывает… В Вязниках, помнишь, они и на прудах, и в городе…
– Нет уж, спасибо, – значительно посмотрел в глаза Телегину Олег. – Мне кажется, что это не очень надежный проводник сюда. Вы бы за ней присмотрели, Игорь Андреевич. А нет другого пути стать вашим клиентом на… пару недель?
– Как же, есть! Снимите номерок в соседнем отеле «Евразия» за триста пятьдесят долларов в сутки, и вы наш желанный гость – будете проходить через галерею, связывающую казино с гостиницей.
– …и в зарослях жимолости-бузины… а уж в садах!
– Спасибо за совет, Игорь Андреевич. Поспешу туда прямо сейчас, потому как мне как раз негде переночевать, – чуть приврал Майдан и отправился в гардероб, ощущая приятную припухлость кармана, возникшую после обмена в кассе фишек на деньги.
– Мама знала всех птиц…
Они отсидели только первое отделение. Второе, в котором должны были выступать дрессировщики и прочие экзотические артисты, вроде давешнего индуса, Петр смотреть не захотел. В баре «Отель де Пари» Марио решил приступить к деловой части организованного им визита московского гостя.
– …у тебя рука, наверное, занемела…
– Пьетро, я конечно же неспроста пригласил тебя сюда, – честно признался он. – У меня есть деловое предложение…
«Вот он, сыр!» – подумал Козырев.
– Нет, не шевелись! Прижмись ещё больней. Двадцать пять лет…
– И в чем оно?
– …молчи!
– Мне кажется, что мы могли бы сотрудничать с тобой. Я ведь не только совладелец казино, но занимаюсь туристическим бизнесом. Очень большим бизнесом. Понимаешь, наши клиенты-игроки – люди очень рискованные. Поэтому они не побоятся поехать в вашу Москву, чтоб там поиграть как следует. Мы могли бы заключить с твоим казино соглашение, вложить хорошие деньги в его переоборудование, согласовать наши действия. Мне кажется, что гарантированный приток зарубежных клиентов значительно поднял бы твою прибыль, а ты бы смог поделиться ее частью с нами. Как тебе это?
– …двадцать пять лет мы могли вот так, обнявшись, из ночи в ночь, из года в год! Что ты наделала с нашей жизнью, мерзавка!
– Соблазнительно. Нужно только все просчитать как следует, и я бы хотел получить льготы на первых порах.
– Перестань! Ну, перестань, умоляю… лучше про маму.
– Естественно. Но есть одно «но». Наши клиенты привыкли жить поблизости от казино и в комфорте. Ты говорил, что рядом с твоим заведением есть хороший отель. Нам нужно приобрести его, чтоб создать комплекс. Тебе придется провести работу с его хозяином, пообещать хорошие деньги за полную аренду, а еще лучше – за покупку. Так у нас с тобой получится совместное предприятие. Можно будет выпустить акции…
– …мама очень птичьим человеком была. Знала все их имена и кто как поёт… Когда мы с ней шли куда-то, по пути показывала и объясняла. Я всегда удивлялся: «Откуда ты знаешь?» Она лишь улыбалась. А потом, годы спустя, понял, когда узнал…
– Боюсь, что с отелем ничего не получится, Марио. Дело в том, что у него очень сильный хозяин – некто Гиви Купатадзе.
– Что это за странная фамилия для русского?
– Узнал – что?
– Для русского? – засмеялся Козырев. – Это вроде Карлеоне для американцев. Это наша грузинская мафия, Марио. А с ней не справится даже ваша итальянская.
– Её бабушка была известным фенологом… орнитологом? – ну птичьим профессором.
– Гиви Ку-па-та-дзе? – переспросил Марио, записывая в книжку. – Ничего, попробуем. Уж больно интересное дело намечается – у вас же масса легких денег, правда? Хорошо, тогда у меня есть дополнительное предложение. Ты не хотел бы присылать своих крупье к нам на стажировку?
– О! Это было бы крайне интересно. Нет, конечно же гонять шар они и так хорошо умеют, но вот внешнего лоска, манер нашим асам было бы неплохо поднабраться. Но боюсь, что это будет слишком дорого: дорога, проживание, обучение…
– Это которая – с маленькой мамой по поездам, и руки примёрзли к поручням, и умерла в Юже на станции?
– Я все возьму на себя. Ты будешь присылать сюда одного человека на месяц. Единственная плата – небольшие сувениры, посылки, которые они будут привозить от тебя. Мне нужно то, чего у вас много и недорого стоит. Это не лес, конечно же… – Марио испытующе посмотрел Козыреву в глаза. – Тем более, что у тебя есть немалый опыт в этих делах, как сказал мне некий Заур из Йоханнесбурга…
– …да-да. Ты всё помнишь, отличница. Боже, что ты натворила с нами, что ты натворила, горе какое…
Петр Ильич все понял: и что Марио знает все о его цирковом прошлом, которое одно время было лишь прикрытием для провоза через границу тех самых «посылок», и что пригласил его Марио не случайно, да и сам небось приехал в Лозанну неспроста, и что отвертеться от его предложения сложно – уж больно много ему известно. Он же может нажать на свои тайные кнопки – и вдруг всплывут, чем черт не шутит, подробности гастролей семилетней давности, во время которых на рынках Франции вдруг появилась значительная партия нелегального товара…
– …а соловьёв ходили слушать на пруды. На первый и на третий. Там островок питомника тянулся в сторону Болымотихи, смородинный такой островок, одуряюще пахло. Ты стал… таким…
– Я все понял, Марио. Предложение крайне интересное, но оно требует подготовки моих дилеров к подобной деятельности. Да и мне нужно все обдумать… Знаешь, у нас говорят: утро вечера мудренее. Продолжим разговор завтра?
– …м-м-м?
– Хорошо. Мне нравится, что ты подходишь к делам серьезно, – похлопал гостя по плечу хозяин. – Жду тебя в казино в десять. Не проспишь?..
– …другим, новым. Тело… повадка иная…
Проспал Марио, потому что через час после его ухода Петр Ильич пешком дотопал по сияющему ночному городу до вокзала, сел в поезд и в десять уже ожидал в Женевском аэропорту московский рейс, поменяв свой обратный билет на сутки раньше…
– …Я старый хрен. А ты разве помнишь меня – прежнего?
А когда он садился в поезд, в номер маленькой гостиницы недалеко от цирка вернулся ходивший в ночной магазин индус. Он был без чалмы, с распущенными длинными черными волосами, слившимися с бородой. В своих голубых джинсах и тоненьком свитере он походил на хиппи, каким-то чудом забредшего на фешенебельный курорт Французской Ривьеры. В руках факир держал бутылку русской водки и баночку маринованных французских корнишонов.
– Я помню всё, каждый раз…
– Что это ты надумал, Сомнат? – спросила его ассистентка, которая тоже переоделась из традиционного сари для вечернего приема в домашнее свободное платье. – Или тебе мало шампанского, что ты выпил во дворце?
– …ты вспоминала…
– Нет, Наллу. Я буду не выпивать, а изгонять призраки.
– …каждую ночь. Что это за шрам тут?
– Какие еще призраки, Сомнат? – удивилась женщина.
– …ерунда, заключённый пырнул осколком лампы. Не убирай руки, да, так! Ещё… не торопись… господи… господи…
– Да сидел тут один из-за Северных гор. Прямо рядом с князем, – загадочно ответил индус, налил до краев стаканчик из ванной и выпил его залпом. – Вот черт, крепкая! – добавил он вдруг по-русски, закусывая сладковатым французским огурчиком…
…Пройдя через улицу, Майдан зашел в холл шикарного отеля и направился в службу размещения.
Ей подумалось: а я ведь и забыла, как это вообще бывает, как это… ошеломительно. Но то была другая любовь: властная, неторопливая, взрослая. Оба они изменились, но сквозь биение пульса, сквозь кожу давно разлучённых тел с первого прикосновения жадно, неукротимо пробивалась та, предначертанная тяга друг к другу, та положенность друг другу, которую не уберегли они и вдруг вновь обрели – бог знает где, в какой-то деревне, посреди вселенной, посреди – да и не посреди уже, – остатней жизни…
Еще издалека заметил, как молодая медноволосая женщина, сидевшая за высокой стойкой, при виде нового посетителя украдкой поправила прическу и посмотрелась в зеркальце.
– Добрый вечер, – дежурно улыбнулась она. – Добро пожаловать в наш отель. Чем могу быть полезна?
– А ты знал, что мы встретимся?
– Мне нужен номер. Одноместный номер. Пока на одну ночь, – просто сказал Майдан.
– Никогда не сомневался…
– Секундочку. – Женщина побежала глазами по компьютерному монитору. – Вас устроит номер на пятом этаже?
– Вполне, – пожав плечами, ответил Олег. – Фейс-контроль пройден?
– …я с утра чего-то ждала, психовала… даже с работы ушла…
– Разумеется… – Она слегка замялась, но все же решилась добавить с улыбкой: – Вам, наверное, многие говорили, что вы очень похожи на Брюса Уиллиса…
– …и чего, думаю, меня тянет к этому балаболу в бригаде, на что он мне? Вечно какую-то хрень несёт…
– Да, я крепкий орешек, но любовью и терпением можно расколоть любую скорлупу. Впрочем, мы отвлеклись. Так куда вы меня определите?
– …а когда возвращалась, чудом не столкнулась с лошадью. Белая, смирная такая кобыла, на ней – парнишка. У меня чуть сердце горлом не выскочило… А он, дурачок, совсем не испугался, представляешь? – к окну склонился и говорит, улыбаясь: «Ты что, совсем меня не ждала?»
– В пятьсот двадцать пятый… Триста пятьдесят условных единиц. Пожалуйста, ваш паспорт. У вас наличные или кредитная карта? – буравя Майдана синими глазами, поинтересовалась она…
– …думаю, какого чёрта согласился к нему ехать, деревня какая-то, опять его болтовня… И вдруг он говорит: «Оркестрион!» – а у меня сердце: «Бух!» И говорит: «Соседка эксклюзивная…»
Он прошел по длинному коридору и остановился у двери своего номера – 525.
«Славно, очень славно…» – Олег вспомнил, что именно это сочетание цифр в его далеком детстве было счастливым: 5 и 25. На детском магическом языке они означали «удача».
– …а часов с шести вечера уже просто знала, – ждала. Потому так разозлилась, когда Изюм со своим: «Эй, хозяйка!» – появился…
Майдан решительно шагнул в номер и быстро захлопнул дверь. Легкая сумка еще летела на тумбочку, пальто – на кровать, а он уже открыл бар и смешивал ледяную водку с апельсиновым соком. Он вспомнил свою первую ходку до Кейптауна: как из разбитых ящиков катились апельсины по палубе – и потные здоровенные матросы давили свежий сок прямо в кружки с теплой «Столичной»…
Олег опрокинул стакан и пошел в душ. Было два часа ночи. Он решил помыться, всем существом ощущая налипшую за день грязь – скорее даже метафизическую. Приняв душ, побрился, надел свежий черный гольф, купленный накануне в каком-то бутике на Пятницкой, вычистил тупоносые ботинки и, усевшись в кресло, закурил. Было о чем поразмыслить.
– …и ударило уже на ступенях веранды: сначала – запах, как в доме на Киселёва, потом – голос, и, как в снах все эти годы, – огненная вспышка волос! Дальше не помню…
На руках у него около трех тысяч долларов. Можно позволить себе немного расслабиться. Может, снять эту медноволосую и затащить в койку через ночной бар?
Благоухая морским бризом от «Кензо», Олег Олегович направился к лифту. С другой стороны коридора навстречу ему двигался высокий и гибкий араб, который играл мышцами, словно туркменский жеребец. «Нет, это точно какая-то Евразия!» – усмехнулся Майдан и легким кивком поприветствовал смуглокожего брата, одновременно радуясь тому, что от похмелья не осталось и следа.
Где-то звали рассвет петухи, по окрестным дворам разноголосо брехали собаки, а с опушки ближнего леса то и дело задышливо ухал филин.
«Интересно, что это за таинственный владелец золотоносного яичка, Петр Ильич, – думал он, спускаясь в лифте. – Надо бы как-то познакомиться и стать членом клуба…»
Ночь тронулась в обратный путь, и небо повисло над крышами деревни исполинским куском ветчины, с розовеющими прослойками зари. Слепая луна застряла в нем алюминиевой крышкой от пива.
Он подошёл к окну, выглянул наружу, дав прохладному воздуху себя обнять, окатить волной и слегка успокоить. Вернулся к Надежде, неподвижно лежащей лицом к стене (мелькнуло: библейская жертва под занесённым ножом), тихонько прилёг сзади, уже не смея будить. Лишь продел обе руки у неё под грудью, сцепил их, вжался всем телом и замер, тихонько поглаживая подбородком её плечо. Бормотнул еле слышно: «Это моё».
Глава 2
– М-угу… начертай: «Здесь была талия», – отозвалась она сонно, хрипло.
Пахло грязью и дымом. «Мерседес» Петра Ильича черной неслышной рыбиной свернул на набережную, словно вдоль аквариумной стенки скользнул мимо золотисто-коричневых витрин отеля «Евразия», несколько лет назад возникшего на берегу Москвы-реки, и медленно подкатил к центральному входу в явно старинное, но сияющее как новенькое после евроремонта трехэтажное здание. Его роднили с модерновым соседом не только гармонирующие по цвету стены, окна и крыша, но и «пуповина» остекленного перехода между ними, почти не видная за плотным кустарником разделяющего их скверика. Над зданием гордым золотом сияла надпись на двух языках, извещавшая, что вы стоите перед казино «Золотое яйцо», в подтверждение чего рядом возвышалось еще и объемное изображение самого золотого яйца высотой в два человеческих роста.
– Вот здесь… а здесь? – нежно провёл пальцем линию вдоль бедра.
Петр Ильич взглянул на срезанный наискось бетонный цилиндр, на котором был закреплен лотерейный приз текущего месяца – вишневый внедорожник «судзуки», и его настроение несколько улучшилось: значит, лотерея идет, а выигрыш все еще на месте – никому не повезло за время его недельного отсутствия, а значит, повезло ему, владельцу всего того, к чему подвез его круглоглазый «мерин».
– Здесь задница. Можно подняться на эту гору… или укрыться в тени этой туши.
Швейцары «Золотого яйца», завидев автомобиль босса, тут же отзвонили всем своим. Казино неслышно зашуршало. Появилась видимость активной деятельности. Это Козыреву нравилось.
– Я тебя вышвырну из постели, если не прекратишь оскорблять мою красавицу жену.
Швейцар-«стрелок» учтиво опустил голову в легком поклоне.
– Что нового? – мимоходом поинтересовался босс, но ответ слушать не стал: «Даже видимость близости к подчиненным приносит успех в менеджменте!» – вычитал он еще лет десять назад в какой-то переводной американской брошюре для начинающих бизнесменов.
– Я похудею…
Войдя в лифт, Козырев достал из кармана белоснежный носовой платок, протер поручень в самом недоступном месте. Грязи не было. Далее он набрал личный код, и через секунду кабина плавно остановилась на втором с половиной этаже. Его «кабынет», как любил говорить главбух Макаров, начинался прямо за тамбуром перед дверями лифта и занимал обширную площадь.
– Ни в коем случае! У меня проблема с четвёртым позвонком, мне велено спать на мягком.
Войдя в апартаменты, Петр Ильич удивился отсутствию Кати, секретарши, но тут же сообразил, что она уже здесь, раз все прибрано, а на кожаном канапе лежит полюбившаяся ему шехсаванская ковровая подушка, не так давно приобретенная им на Портленд-Роад в Ноттинг-Хилле.
– Наглец. По тому, как ты кувыркался, никаких проблем у тебя нет.
«Где-то цокает по лесенкам, коза», – подумал Козырев и бросил рядом с подушкой портфель, набитый рекламными буклетами зарубежных казино, прайс-листами фирм, выпускающих всевозможное игорное оборудование, которые он набрал на конференции в Лозанне.
– Ты просто не в курсе: я старый больной человек.
Затем, вымыв руки и переодевшись, он покинул свой кабинет, плотно притворив ореховую дверь с электронным кодовым замком.
– Ха… – она опять затихла, но минуту спустя прошептала самой себе: – …волосы на груди стали гуще, лопатками чую… кудрявые…
Лифт молниеносно доставил Козырева на второй этаж. Здесь начинались его владения. С широкой балюстрады служебной части открывался волнующий вид почти на все игровые столы небольшого казино. Пять табло рулетки, в том числе «зал привэ», то есть зал для привилегированных игроков, за небольшой металлической загородкой в стиле «хай-тек», два стола для покера, два «блэк-джека» и венчающий картину огромный стол для игры в «баккара». Петр усмехнулся, припомнив гневное удивление одного «эксперта по игорному бизнесу», которого префект Кротов, пробивший через мэрию открытие казино за свои будущие десять процентов с прибыли, поставил руководить полетами:
– Петя, так же не делается, люди в основном в карты играют в казино, этих столов больше должно быть… Прогоришь, не успеешь какавы выпить…
– …и седые…
«Худозвон, да и только! – Петр Ильич аж хмыкнул от негодования. – Россия, Россия… Дичь какая-то… Кто ж вас понарожал, умников?»
– Да?!
Насчет «худозвона» Козырев был абсолютно прав. Эксперт был вышедшим на пенсию главным инженером «Союзаттракциона», славного тем, что его сотрудники ловко потрошили игровые автоматы, стоящие в павильонах, и, уже обменяв звонкую монету на банкноты, их руководитель отслюнявливал процент Кротову, бывшему в то время еще не демократом, а куратором по досугу в горкоме. Знал бы этот «худозвон», что, проектируя свое казино, Петр Ильич не изобретал велосипед, а просто спроектировал уменьшенную копию святая святых мирового игорного бизнеса – Монте-Карло.
У Козырева было особое чутье в любом бизнесе, которым он когда-либо занимался. Поэтому, руководствуясь им, Петр Ильич решил сделать основной упор на рулетку, как в Монако. Ставка на безупречное «колесо фортуны», а не на сомнительные карты только и могла привлечь сюда, в Москву, европейских прагматиков, изнывающих не от желания пощекотать себе нервы в избитое «двадцать одно», а сразиться с самой судьбой.
– Вот утром увидишь. Первым поседело сердце – давно и сразу, ещё когда по первому кругу тебя искал. Когда твой армянский святой меня не пожалел.
«А где Европа, там и Ваня Пупкин со своей кубышкой, не глупее же он всех этих достоевских, куприных и толстых, что знали толк в рулетке да и в характере русского человека, судя по их книгам…» – рассудил Петр Ильич.
– А сколько их было, этих кругов?
Козырев тогда и сам, не будучи игроком и вообще азартным человеком, решил пойти ва-банк. Он собрал все, что у него было вложено, отложено, накоплено и закопано – а это были деньги немалые, – и за хорошую взятку выиграл аукцион по продаже старого здания возле планируемой к постройке гостиницы и начал его реконструкцию в соответствии с замыслом.
– Много разных. Дольше всех – бумажный. Запросы, запросы… Сначала на Надежду Прохорову, а их толпы обнаружились, ты вообразить не в силах. Только моей нигде не оказалось.
– …я же сменила…
При создании своего детища Петр Ильич тщательно изучил опыт работы известнейших казино мира, потратив при этом немало времени и денег на поездки с согласия компаньонов – сумел их убедить, что эти накладные расходы с лихвой окупятся при правильной организации дела. В результате помимо стандартного персонала заведения в нем еще образовался некий мозговой центр, куда вошли двое психологов, кандидат-математик, который мог бы стать уже членкором, да чересчур увлекся в свое время теорией и практикой игр, и еще два специалиста: один бывший профессиональный шулер-катала, Мирошник, и наставник Козырева из ГУЦЭИ, Леонид Егорович, учивший его в свое время престидижитаторским штучкам. Они же были членами приемной и аттестационной комиссии на курсах, где готовились будущие крупье.
– Потом стал варьировать фамилии. Материнскую помнил, а бабкину не знал. Не догадался… Потом появился интернет… Нет, это длинная сага. Всё – завтра.
– …завтра, да…
Мирошник запускал в зальчик по десять человек и предлагал им сыграть в обычного подкидного дурака, разбившись на пары. По ходу игры на пяти столах он ухитрялся оценить способности каждого из игроков в тасовании, разрезке, раздаче и самой игре, требующей, несмотря на неуважительное название, немалого ума, хорошей памяти и чутья. Тут они на пару с Егорычем быстренько выявляли хитрецов-катал, сумевших усыпить бдительность психологов на собеседовании, и безжалостно отправляли их на выход. Потом они проверяли оставшихся кандидатов на предмет обучаемости манипуляциям с картами, наблюдательности и памятливости. В лидерах довольно часто оказывались бывшие музыканты, чьи руки привыкли к сложным движениям при игре на инструменте, а мозг – к запоминанию замысловатых комбинаций из кружочков и палочек, подчиненных гармонии той же игры, хоть и в звуках. Дилеров же для рулетки отбирал Егорыч сам. Он просто ставил приглянувшегося ему будущего студента за учебное колесо и предлагал после нескольких пробных попыток попасть шариком в выбранную им половину колеса. Те, кому это удавалось больше двух раз из десяти, принимались.
– Постой. А родинка?!
– …какая ещё родинка…
Козырев еще раз оглядел с галереи свои владения и направился в ресторан в пентхаусе. Он поприветствовал небрежным кивком здорового белобрысого охранника галереи. Казино в такую рань не функционировало, и тот был единственной живой душой над царством зеленого сукна и хай-тековского металла, за который Козыреву тоже досталось от «эксперта»:
– …моя любимая, вот здесь! Чечевичное зёрнышко! Караул!
– А! Кожник сказал убрать. Лет восемь уж…
– Кража моего имущества!
– И металл этот… Это же неуютно, дискомфорт…
– …ну, давай уже спать, у меня всё плывёт, я лыка не…
«Где ж тебе понять, чучело, – даже сегодня возмущался Петр Ильич. – Ты же не был в Бильбао, ты ж не видел музея Гугенхейма. Металл!!! Из него же деньги делают!.. Чудо!.. Про бессознательное и подкорку небось и не слышал ничего! Э-эх, Россия мать, дичь непролазная!»
…кто-то на цыпочках пробежал по листве, шёпотом пересчитывая наличность. В комнату плеснуло прохладой, рассветные шорохи потекли внутрь суетливой струйкой-шебуршайкой… Сквозь бисер тонкого дождя он слышал или чуял, как вспарывают землю выпуклые шляпки грибов…
Дверь на ресторанную кухню была открыта настежь.
– Федор Павлович! А я по твою душу! – Козырев по-дружески расцеловался с шеф-поваром.
– Ты задремал и говорил на каком-то рваном языке.
– Петр Ильич, да ты откуда в такую рань-то? Я думал, в это время только я, старик, по привычке прихожу. Когда вернулся-то, голубчик?
– Это иврит…
– Да час назад только и приземлился в родных пенатах. Привез то, что ты просил, прямо из Женевы. Там только такой магазинчик и есть. Со всего мира, Палыч, это добро везут. Чего там только нет. А вот чего нет – так это воздуха нашего. Русского!.. Здесь же дышать можно, а там, представь себе, ну просто задыхаешься!
– О! Где подхватил?
Федор Павлович, зардевшись от удовольствия, качал головой в такт пламенной речи хозяина. Уж чего-чего, а елей пролить на истосковавшуюся душу Козырев умел как никто. Сам даже порой верил в то, что говорил.
– Завтра, завтра… другая жизнь…
– Ну, в общем, батя, с Катериной передам тебе этот мешок. Там такие специи, что на курсы небось придется тебя отправлять. Не разберешься, что в какие щи бросать.
– Обижаешь, Петр Ильич. Я ж повар, а не профессор кислых щей. Я приправу носом чувствую. Ладно, кофейку-то плеснуть тебе?
– Ты всё расскажешь?
– Это запросто. Только сам знаешь…
– …почти…
– Э-эх, знаю, Петр Ильич, знаю. Только понять не могу. Что это за кофе такой! Американский! Срамота одна.
– У тебя было много женщин?
– Ну привык я. Пристрастился когда-то в Северо-Американских штатах. Как курево. Не могу бросить. Не стыди. Он у тебя все равно лучше, чем у них. – На лице Козырева изобразилось смирение…