— Минимум затраченного на его создание материала, конечно. Такой крохотный треугольничек на переднем пикантном месте, еще пара в районе груди и несколько веревочек. Даже нижнее белье сейчас менее откровенно.

— Ты становишься консервативной, жена Александра. Хочешь, тебе такой куплю?

— Боюсь, после вторых родов мне будет уже не до бикини.

— Ничего, будем вместе оздоровительным бегом заниматься. Так ты с ними познакомилась?

— Они не проявили желания познакомиться с соседями. Приехали, поохали по поводу выставленного окна и беспорядка, нашли пьянчужку из местных, который это окно на место вставил, выгребли грязь, вот и все.

— Интересные женщины?

— Я тоже женщина, как же я могу отзываться о существах такого же пола, тем более что сама уже не так стройна?

— Ты же у меня умница, и ты добрая.

— Да? А вот и злая.

— Да я сам завтра все увижу.

— Попробуй только!

— Да что ты, Сашка, честное слово! Я такой хороший муж.

— Когда тебя караулишь. Пойдем спать, ты устал.

Леонидов побоялся дальше проявлять любопытство и покорно побрел за женой в дом, тем более что комары уже достали. Этих врагов номер раз в период любимого времени года образовалось после наступления тепла такое множество, что не стало никакого сладу. Уж чем только не мазался Леонидов, хоть бы один из летучих подавился! Особенно взбесил его приборчик, якобы испускающий ультразвуковые сигналы и отпугивающий насекомых. Этот приборчик пищал на шее у Алексея так, что голова начала болеть, но комары не люди, у них мозгов нет, болеть нечему, и кушают они кровушку в полное удовольствие, не обращая внимания на то, что по технологии должны падать замертво.

«Жулики, все жулики!» — горестно вздохнул Леонидов, вздрагивая от очередного укуса в область ноги, и поспешно скрылся в доме.

…Увидел он этих двух дам на следующий день тайно от Александры, когда сделал вид, что интересуется парником в той части сада, где раскинулись вишни. Дамы торчали в саду, обе в купальниках, грядками не интересовались, ни своими, ни чужими, а просто принимали солнечные ванны. Два полотняных полосатых шезлонга вынесены были на зеленую лужайку перед крыльцом, ровная дорогая трава, похожая на ту, что искусственно покрывает престижные газоны, была примята алюминиевыми ножками и женскими ногами в пляжной яркой обуви. Купальники на женщинах тоже были яркие, и эти цветные аляпистые пятна создавали на изумрудном фоне такой торт-мороженое, что Леонидов поморщился. Старшая дама встала и прошла в дом совсем близко от забора, у которого затаился Алексей. Он разглядел очень хорошо и светлые, коротко подстриженные волосы, и стройную фигуру, ухоженную по всем правилам модных диет, потом загорелое золотистое лицо, дорогие темные очки и подумал, что на вид разница между теткой и племянником была куда меньше, чем одиннадцать лет.

Если старшая дама была еще хороша для своих сорока пяти, то младшая смотрелась просто как фея: тоже беленькая, стройненькая, немного полноватая в бедрах и весьма похожая манерами и очертаниями загорелого тела на энергичную маман. Она с шезлонга не поднималась, но Алексей и не жаждал подробностей: порода Павла Клишина была налицо, это были его тетка и двоюродная сестра.

«Черт, неужели Михин прав, а я дурак? Не было никакого письма, а эти дамы, приехавшие в дом, как хозяева, вполне реальны, и по их виду ни за что не скажешь, что беспомощны. Вера Валентиновна если и полезет в чужой карман, то не за словом, а за пачкой купюр. У нее такая походка, что любитель свободной охоты не подойдет — сразу видно женщину, которая в жизни все выбирает сама — и нижнее белье, и верхнюю одежду. Ладно, хватит, надо линять, а то Сашка застукает на этом вернисаже и обидится».

Через густые ветки было видно, как старшая дама вышла из дома, направилась к вишневым «Жигулям», четверке, открыла переднюю дверцу и нагнулась в салон. Алексей попятился было уже от забора, когда услышал нежный загадочный свист. Свистели не со стороны клишинской дачи, а гораздо правее, там, где от поселковой улицы прикрывали не очень целый забор засыхающие кусты сирени. Леонидов пошел туда, вспоминая, где в штакетнике есть дырка побольше. Как раз у этой дырки и торчал поникший Михин, не решаясь проникнуть на территорию, которую недавно отверг как место возможного посещения.

— Мы теперь калитки не открываем? — ехидно поинтересовался Леонидов. — Мы теперь решили через забор, только не за яблоками, а за чужими идеями, они слаще, чем недозрелые фрукты.

— Да ладно тебе.

— Что ж не позвонил?

— А я гордый.

— И сегодня?

— Сегодня уже нет. Письмо пришло, Леха. Теперь уже в Москве знают, кому пересылать, даже читать не стали.

— Да? И что в нем?

— «Смерть…», конечно. Продолжение следует.

— И в нем Клишин пишет, что не тетка на даче в тот вечер была?

— Не тетка, — вздохнул Игорь.

— Любовница?

— Ага. Жена ругаться не будет? Тут всего несколько листков, ты почитай, а я спрячусь.

— Ну, давай располагайся на зеленой травке. Тебя комары не кусают?

— Кусают. Откуда в жару столько тварей? А?

— Не знаю. И главное, все на мою территорию норовят, даже через дырку в заборе. Ладно, шутка, давай свою «Смерть…».

— Она у нас уже общая. — Михин протянул листки, запрятанные, как и прочие, в прозрачную папку.

Страницы были разложены по номерам, полученный на этой неделе отрывок начинался точно с того места, которым оборвался предыдущий.

Леонидов вынул последние листы и прочел:




СМЕРТЬ НА ДАЧЕ (ОТРЫВОК)
«Павел Клишин.
Ха-ха! Мне весело, честное слово! Шофер-дальнобойщик, подсыпающий цианистый калий в стакан с дорогим французским вином, — это мое изобретение, я его не продам даже за всю оставшуюся от остальных гениев мировую славу. Он даже не застал меня в постели с собственной женой, да и не могло там ее быть, в этой постели, потому что верхняя комната в тот вечер была занята. Конечно, я был когда-то неравнодушен к Любе — святая правда, но никогда не стоит воскрешать первую любовь, иначе в предмете, когда-то вызвавшем в твоей душе блаженный восторг, может найтись целая куча мелких гнусностей. Так, однажды в спившемся алкаше бывшая восторженная девушка-школьница запросто может узнать парня, которому в десятом классе посвящала романтические стихи.
Страницы юношеских романов надо закрывать сразу, после первого же прочтения, и никогда к ним; не возвращаться, тем более не пытаться дописать. Дело, конечно, было в Пашке, в моем сыне, которого я когда-то велел убить на первом же месяце появления в утробе матери, а он выжил, родился и стал моим вторым «я». Такое полное повторение может быть только случайным, хорошо, что я долго про него не знал, сын без моего влияния идет по моему пути, а это значит, что дорога верная.
Мы говорили в тот вечер о Пашке с Любой. Я сказал, что написал завещание, в котором все оставлю ему при условии, что он будет, как сам того желает, носить мое отчество и фамилию. Она согласилась, а что скажет этот ее амбал, меня интересует мало, потому что я знаю своего сына, как знаю себя: он не уступит. Любаша, правда, пыталась что-то сказать про моих родственников, которым все это нужно, а я так и не понял, откуда она узнала про Веру и ее денежные затруднения. Я категорично сказал, что Вера не получит ничего. Мне больно вообще всякое упоминание о ней, больно даже это слово употреблять не как имя, а как символ того, что человек принимает безо всякого доказательства.
О Вере я не хочу говорить вообще, не хочу говорить больше и о Любви, а до Надежды мы еще не дошли — рано. Надежда остается последней, так, что ли? Как смешно у меня получилось с женщинами — все три составляющие того, чем жив человек, налицо, а я помирать собрался. Вернее, уже умер, лежу теперь, вспоминаю. После своей смерти человеку остаются только цветные сны, целиком состоящие из воспоминаний жизни, самые мелочи становятся значимыми, каждый миг заново переживается вечностью. А что еще делать, если тела больше нет и новые поступки невозможны?
Сейчас я уже целую неделю пытаюсь вспомнить, как пахнет жасмин. Я любил это время года: май и начало июня, когда сначала во всем цветении доминирует желтый цвет, — это рождение, потому что от солнечного тепла появилась жизнь. Потом желтое сходит, облетает, появляется белый цвет, облаками окутывает все, начиная от яблонь и переходя на то, что зацветает позже. Ослепительная вспышка — и брачная чистота, а потом, уже после этой свадьбы, появляются и голубое, и розовое, и красное, и… Он пахнет не так, как желтый, этот белый цвет, не медом, но свежестью и тонкими оттенками тайны, которая заставляет замирать сердце от аромата любого цветка.
Вы не любите жасмин? Вы, наверное, любили розы. Все любят розы, и это так же скучно, как любить икру — общепризнанный деликатес. Любить цветок, старательно выращенный для того, чтобы в нужный момент за него отстегнули кучу бабок, — пошлость, которую в женщинах я никогда не любил. Почему все считают, что любить цветы — привилегия женщин? Вам я иногда их дарю, так почему бы мне не почувствовать, насколько хорош мой подарок? И не надо думать, что я жадный, ради бога — я могу нести в руках и эту орхидею в коробочке, похожую на составляющую могильных венков, которыми торгуют бабушки под праздник Пасхи. А вообще-то я жадный, раз с отвращением достаю из кармана кошелек, рассчитываясь за эту восковую спелость.
Нет, это я про жасмин, а вовсе не про жизнь, которая кончается так же внезапно и без согласия на то ее хозяина, как и происходит его рождение. Мы, увы, не властны ни в начале жизни, ни в ее конце — первого не просим, второго не хотим. А что такое середина, которая остается от арбуза, когда родители и червяки заботливо обкусали края, одни из благих побуждений, другие потому, что просто неразумные, созданные для этого природой твари? Самое сладкое и самое ненадежное, ибо уже не цепляется ни за что.
И все-таки я о жасмине. Об этих белых четырехгранных чашечках, аромат которых сравним только с красотой сонета, сложенного хорошим поэтом в честь достойной дамы сердца. Я таких не писал, но толк в них знаю. Гениальный творец таких сонетов — природа, которая слагает фарфоровые колокольчики ландыша, упоительные, как первый взрослый поцелуй; и объемную сирень, сладкую, сочную, пышную, как черничное мороженое, выступающее из хрупкого вафельного рожка; и дикий шиповник, похожий на румянец новобрачной, которая понимает, что это ее день и она самая прекрасная сегодня. Только сегодня, но — самая.
Жасмин — один из таких сонетов, я его перечитываю каждый год. Сначала перечитывал только запах, а потом, когда присмотрелся, — нежную гармонию белого с зеленым, понятную только ценителю неброских, но очень дорогих вещей. Это я намекаю на женщину, которую выбрал за белые волосы и зеленоватые глаза. Этот цвет глаз мне нравился всегда, еще с первого дня любви и до последнего дня моей жизни.
Что же делать, если человек навсегда остается привязанным к тому, с чем связаны самые сладкие в его жизни воспоминания. А она пахла почти так же, как жасмин, — упоительно. Пахли белые волосы, уж не знаю, крашеные или нет, во всяком случае, никогда не видел на ее макушке тех зловещих черных прядей, которые вылезают, когда женщина перестает следить за собой. Пахли ее наряды, яркие, броские, как и имя, не слишком популярное, но красивое — Алла.
Я еще остро помнил все, что было у нас с Любой, мне было года двадцать четыре. Числился я в то время в аспирантуре; надо же было где-то числиться, а в когорте великих писателей место пока не освободилось, пришлось довольствоваться написанием какого-то ученого бреда, чтобы дослужиться до званий и степеней. Мне эти степени, честно говоря, на хрен были нужны, но Аркадий Михайлович Гончаров, мой научный руководитель, который эту аспирантуру для меня и выбил, вцепился мертвой хваткой. Увы, всем нужны талантливые ученики. Кто, скажите мне, не мечтает похвастаться перед коллегами тем, что рассмотрел, вытащил из пустой породы и огранил настоящий бриллиант? Нет таких.
Я был тогда просто Паша Клишин — нищий аспирант, веселый парень и красивый мужик. Последнее в то время было наиболее для меня ценно, потому что помогало с деньгами на карманные расходы: каюсь, что с голодухи продавал свое тело в качестве манекена на показе мод. Десять лет назад индустрия моды в нашей нищей стране была на таких задворках, что о профессиональных манекенщиках-мужчинах и речи не было. Слава богу, размерчик у меня стандартный, ростом Бог не обделил, налицо мужественный греческий профиль, крутой подбородок и все прочие атрибуты героической мужской красоты, которая так подходит под любой костюм. Да, я их немало поносил, не гнушался иногда и ремеслом натурщика, часами стоя на помосте и наблюдая, как бездарно множатся мои черты на десятках мольбертов. Я тиражировал себя не из тщеславия, до сих пор помню, как на мое лицо в каком-то модном журнале того времени одна женщина поставила чайник у себя в кабинете. Чайник был горячим, и я понимал: что-то нужно было под него подложить, чтобы не испортить полировку стола, но чувство у меня было мерзкое, когда я лежал под ним со всеми своими мужественными чертами, от которых, когда его наконец убрали, остался только вечный ожог. Бр-р-р! Мерзко! О, бедные женщины на полиэтиленовых пакетах, как я вас понимаю! Ваши пламенные взгляды и великолепные тела ежедневно в гигантских количествах трутся о чьи-то ноги, трескаются, рвутся, прислоняются к грязным поверхностям. Где тут тщеславие, скажите мне? Кто их помнит? Когда у тебя в руках два пакета по пять килограммов, уже все равно, кто на них изображен: красивое тело, собор Парижской Богоматери или просто футбольный мяч.
Алла тоже была манекенщицей. В двадцать пять самое время спросить: «А что дальше?» Естественно, мы встретились на каком-то показе: я в очередном костюме и она в вечернем платье с бездарным волнообразным декольте. Единственный плюс от моей эпизодической карьеры манекенщика — хороший вкус в одежде. Я оценивал ее не по броскости и яркости, а по удобству. Что толку в вещи, которая где-то сползает и все время вызывает чувство неловкости? Вот если ее не чувствуешь и она в то же время красива — это да. Но таких я ощущал на себе мало, очень немногие хотел иметь для себя. С Аллой мы разговорились первый раз именно об этом: о ее платье, про которое я сразу спросил, удобно ли в нем ходить и не вываливаются ли при каждом шаге плечи. Плечи действительно вываливались, а вместе с ними и начало восхитительной высокой груди, которую я оценил, даже ее еще не касаясь.
Алла никогда не была дурочкой, это ее счастье. А мое? Это был расчетливый роман: она искала себе мужа, я никак не искал жену, но обоим хотелось появляться вместе в людных местах блестящей, очень красивой парой и наслаждаться опытностью друг друга ночами в ее крохотной комнатке в коммуналке. Эта комнатка досталась Алле при размене с бывшим мужем, деспотом, жутким ревнивцем и неудачником, как она всегда утверждала. При размене однокомнатной квартирки он получил такую же комнату в коммуналке, свободу от своей ревности и красавицы жены, а Алла — возможность для более удачного брака. Но я был не вариант, у меня не было даже своей собственной однокомнатной квартирки. Жил с родителями, подрабатывал телом и писал книги, которые в то время, естественно, невозможно было издать. Тогда издавали только книги причисленных к кормушке, а не то, что население желало бы читать. О времена! Как хорошо, что вы канули в вечность и у каждого марающего бумагу теперь есть шанс.
Так вот, я со своим цветком жасмина наслаждался этими ночами и не думал ни о будущем, ни о том, какой эта история будет иметь конец. Все произошло до банальности просто: я познакомил Аллу со своим научным руководителем, тогда еще кандидатом наук, но с докторской перспективой, с Аркадием Михайловичем Гончаровым. Ему было сорок, всю сознательную жизнь он занимался тем, что пытался доказать свое родство с семьей Гончаровых, а через них и с Александром Сергеевичем Пушкиным. Он был пушкинистом или пушкиноведом (я не знаток этих терминов) и все свои многочисленные научные работы высидел в архивах, как клуша из яиц высиживает выводок бестолковых цыплят. Большинство этих яиц, на мой взгляд, были тухлыми, цыплята не выжили, сдохли после первой же публикации, но это не мешало Аркадию Михайловичу с гордостью называть число напечатанных работ.
Состоять преподавателем МГУ и подающим перспективы кандидатом филологических наук было весьма престижно. Гончаров имел и шикарную квартиру, доставшуюся от родителей, и автомобиль «Жигули», и дачу, и командировки в соцстраны на семинары и сессии (опять же не силен в терминологии) — одним словом, полный джентльменский набор того времени, с которым можно было покорить сердце любой дамы. Умная Алла свою выгоду поняла сразу: это был Брак именно с большой буквы, и счастье, что Гончарова до сорока лет еще не подхватила какая-нибудь золотая рыбка с челюстями акулы-людоеда. Вернее, он был так поглощен своим предполагаемым родством с прекрасной Натали, что долгое время не замечал других женщин. Но Алла! Я не знаю, что там было с Гончаровой, но белое с зеленым кого угодно сведет с ума, если оно еще и пахнет как жасмин.
Я, смеясь, наблюдал за этим романом: за ужимками Аллы, ее приемами, с помощью которых женщина привязывает к себе мужчину, за его непониманием сначала и откровенным рабством в конце. Хотите сказать, что я ревновал? Нет. Я изучал, ведь это действительно было весело. Гончаров еще так смешно тушевался передо мной. Ведь Алла была моей девушкой, а я подыгрывал обоим, изображая разбитое сердце бедного Пьеро, но в душе хохотал.
И она его на себе женила, господа! Пятнадцать лет разницы между женихом и невестой, когда мужчине сорок, еще не кажутся такими удручающими. Мужчины стареют рано, если они жрут все подряд, пьют и не бегают трусцой по утрам, а особенно если они не поднимают в жизни ничего тяжелее ручки и, вместо того чтобы один квартал пройти пешком, садятся в собственный автомобиль. Ну, еще и эта гнилая голубая кровь, эта наследственность, которая губит здоровье потомственных интеллигентов, из которых никто не знает, что такое свежий деревенский воздух, здоровая зелень прямо с грядки и парное молоко. Город — это вампир, вся жизнь уходит в заковавший его камень, а дыхание превращается в парок выхлопных газов. Представьте, что стало сейчас с этим ее профессором, и попробуйте обвинить молодую еще женщину в прелюбодеянии. Это не прелюбодеяние, а ошибка природы и, конечно, самой Аллы.
Но это все было потом, через десять лет, а тогда счастливая невеста и стремительно лысеющий жених шли в загс, окруженные цветами, толпой знакомых и перспективой безоблачного счастья, как деревья дымкой в начале мая. Конечно, эта юная листва облетела быстро, наступило и лето, и осень, и забытый Паша Клишин снова понадобился даме, бросившей его когда-то ради Брака.
За эти десять лет я прибавил и в весе, и в цене: машинка у меня «тойота», квартира стала своей, дачку я сам для себя отделал так, что предпочитал жить в поселке и осенью, и ранней весной, не считая лета. Аллочка тоже не растерялась, когда муж медленно, но верно начал идти ко дну. Она стала усиленно карабкаться на тот гребень волны, который вынесла к берегам родины западная индустрия моды. Иными словами, понадобились и наши, отечественные кардены, чтобы было кого вписать в летопись знаменитых имен. По-русски вписать, разумеется. Конечно, Алла была просто умна, но никак не талантлива, ее модели не отличались полетом фантазии, только добротностью и прочностью. Этакая приземленная попытка почувствовать себя авиалайнером. Такая романтичная с виду женщина была начисто лишена пресловутого романтизма во всем остальном. Я видел ее коллекции и, честно скажу, решил для себя, что без них никто ничего бы не потерял.
Года четыре назад она открыла собственное ателье, не процветающее, но вполне стабильное, регулярно проталкивает свои работы на какие-то показы, иногда они даже проходят, но славы на этом поприще ей не снискать. Все-таки для славы нужно что-то еще и от Бога.
Но не о финансовых проблемах Аллы здесь речь, а о том, что она начала стареть. Когда женщина по годам переходит в четвертый десяток, она начинает ценить то, чем когда-то разбрасывалась. Стройная фигура, тело, которое раньше было упругим, требуют осторожного с собой обращения и неустанных забот, как и кожа на лице. Молоденькие и изящные откровенно обнажают то, что сорокалетние предпочитают прятать. Конечно, Алла и сейчас красавица, но она смертельно боится старости.
Чем красивей женщина была в молодости, тем больше ей есть что терять. Дурнушки спокойно относятся к своему возрасту, для красавицы каждый прибавленный год — это трагедия. Они с отчаянием смотрят на сморщенных старух и прикидывают мысленно, какими они были лет сорок назад. А ведь это грозит всем!
Все эти годы я поддерживал отношения со своим бывшим научным руководителем, ведь он по-прежнему считает меня своим учителем. Я заходил к ним, часто видел Аллу и прикидывал так, между делом, когда же она снова захочет попасть в мои пламенные объятия. Интересовало меня это мало, я не держусь за женщин, особенно за таких расчетливых. Они интересуют меня только в качестве экспериментальных белых крыс: чистенькие, сытенькие, с розовыми лапками и здоровыми инстинктами. Для того чтобы эксперимент прошел успешно, мне даже особых усилий не требовалось, не надо было постоянного присутствия, долгих пламенных речей и поцелуев украдкой. Я решил все сделать в чистом виде, пусть, мол, само зреет под плотно пригнанной крышкой в колбе, пока не взорвется. Требовалось только изредка появляться в их доме при полном параде, на их даче в обтягивающих плавках и бросать на хозяйку нежные многозначительные взгляды.
Лет пять Алла терпела, все-таки она умница, потом взорвалась так, что я сам испугался обрушившейся на меня горящей кровли. Если красивая женщина еще и умна, она своего добьется. Алла подловила меня однажды на собственной даче и разразилась страшными клятвами, что только меня любила, что страдала все эти годы, каждый день жалела о предательстве и сделанном выборе, раскаивается и готова принадлежать только мне, единственному, раз и навсегда. Если бы я ее хоть немного любил, она остыла бы через месяц, но я просто пользовался, потому что под рукой всегда надо иметь женщину, с которой полезно разрядиться, а какую-нибудь мымру я не хочу, они меня не возбуждают.
Вообще-то я человек спокойный, страсть копится во мне неделю, иногда две, но если не получает разрядки, я становлюсь одержимым. Мои сны делаются беспокойными, я возбуждаюсь от поправленной тайком на плече бретельки у случайной прохожей девушки, прижавшейся нечаянно женской груди где-нибудь в магазине, длинной юбки с разрезом, в котором мелькает что-то такое, что непременно хочется познать. Манит только то, что тайно, скрыто, — не обнаженные тела и не откровенная порнография, а интимный взгляд, поправленный ненароком чулок и высокий каблук, выглядывающий из-под платья. Я не люблю откровенность, мне обязательно надо срывать с чего-нибудь покров, и тогда я могу воспламениться мгновенно и жаром своего поцелуя распять женщину на влажной кровати.
Алла знает правила моей игры, она женщина моей породы и никогда не просила того, что хочется взять. Мы не спрашивали друг друга, можно или нельзя, хочется или нет, мы вообще не любим слов, только страсть, после которой внутри становится удивительно легко и пусто и хочется только лежать, ни о чем не думать, верить в хорошее и просто жить.
Пять последних лет ее брака мы встречались по меньшей мере раз в месяц. Если бы мы жили вместе, нашей сомнительной телесной гармонии надолго бы не хватило — я это понимал, Алла нет. Она все хотела бросить своего стареющего профессора и соединиться со мной, но я не такой дурак, чтобы на ней жениться. Страсть к чьему-то красивому телу — это еще не любовь, просто здоровая потребность, обеспечивающая здоровый образ жизни. Но поселить у себя постоянно этот мелочный расчет, разговоры о деньгах, тряпках, подругах, которые получили в жизни больше, — это значит кончиться как личность самому. У Аллы какая-то нездоровая мания конкуренции со всеми красивыми и удачливыми женщинами, она себя постоянно с кем-то сравнивает, постоянно ревнует к тому, что другие смогли достичь, а она нет. Алла во всех ищет изъяны и, пока не найдет, ни за что не успокоится. Я тоже в какой-то мере предмет ее гордости: писатель, пусть неудачливый, но талантливый, красивый, — словом, такой любовник, которого нет у многих ее близких подруг и просто знакомых женщин, она готова меня убить, но только не потерять.
Понимаете, на что я намекаю? Конечно, Алла узнала про Любу и стала ревновать. И ко всему прочему за эти пять лет я очень от нее устал, да и разговоры о браке зашли слишком далеко. Да, я решил Аллу бросить, она, без сомнения, была против, мы ссорились, если можно назвать ссорой извержение двух вулканов, один из которых давно потух, а другой все больше кипит в своем чреве. С Любой мы встречались не для того, чтобы вместе спать, просто у нас был Пашка и были совместные интересы в издании моих творений. Но Алла поняла сразу все так, как должна была понять такую ситуацию ревнивая женщина: у меня роман, и я бросаю ее из-за другой бабы.
Алла стала за мной следить. В тот вечер она приехала на дачу с намерением помешать моему свиданию и устроила очередной скандал. Я с трудом уговорил ее спрятаться в спальне, пока не уйдет Люба. Алла топталась там, наверху, несомненно подслушивала, потому что я слышал и шорох, и шаги и понимал, что с этим надо кончать. Ужасный вечер! Я не знал, чья рука положит в стакан яд, и мучился от этого.
Потом Любу все-таки увез муж. Алла спустилась, и стала выяснять отношения. Тоска.
— Я все слышала: у тебя еще и внебрачный сынок есть, — кричала Алла. — А чего это ты о наследстве заботишься, Паша, не помирать ли собрался?
— Когда имеешь дело с тобой, всего можно ожидать.
— А мне что ждать? Мне? Тридцать пять лет, муж — старый идиот, детей нет, любовник мечется, как крыса в мокром трюме, и норовит дать деру. Паша, я тебя не отпущу. Я тебе тоже могу ребенка родить, хочешь?
— Такого не родишь.
— Это почему? — заносчиво фыркнула она. — Эта корова смогла, а я нет?
— Эту корову я любил, а такие дети, как Пашка, получаются только от большой любви. Тебе же вообще лучше не рожать. Таким женщинам иметь детей противопоказано.
— Каким «таким»?
— Ты для себя живешь, для своей фигуры, тебе не пережить ни пятен на лице, ни раздутого живота, ни боли. А ребенка кормить? Ты, своей великолепной грудью? Что останется от этого сокровища через несколько месяцев после того, как ею попользуется твое же дитя?
— Давай просто тогда жить вместе.
— Да не сможем мы просто жить. Поищи себе другой предмет гордости, сделай коллекцию, способную потрясти мир, сотвори чудо. Я даже готов дать несколько идей, лишь бы ты от меня отвязалась.
— Идей? Да что ты понимаешь в моде?
— Я понимаю в красоте. Эти твои последние полосочки вдоль и поперек на всем протяжении показа меня просто перевернули внутри: думал, что вырвет.
— Мерзавец! — Алла позеленела почти так же, как ее великолепные глаза.
— Тебе давно надо было спросить у меня, что такое настоящие чистые линии, я все-таки большой специалист по части того, что в женской одежде возбуждает мужчин.
— Ты сам, как баба, с этими твоими цветочками, стишками, непрактичностью и возней на кухне, которую я терпеть не могу!
— Потому что ты не баба и никогда не будешь ею, даже если и случайно родишь. Впрочем, что я говорю, как это ты да родишь случайно, у тебя сколько там вперед расписано, год, месяц? Поделись опытом, как запланировать свою жизнь, чтобы от тебя не сбежал мужчина?
— И зачем я за тебя замуж не вышла десять лет назад?
— Да ты что, смеешься? Я сам, своими усилиями выдал тебя за этого профессора, я вас познакомил, я ему про тебя рассказывал, подогревал интерес, я облегченно вздохнул, когда вы наконец поженились, и следил за вами и думал, насколько тебя хватит. А сейчас мне просто надоело, я понял, что в тебе больше ничего интересного нет, все будет повторяться по кругу, пока ты окончательно не превратишься в старуху
Последнего Алла уже не могла спокойно пережить, напоминание о грядущей старости начисто лишало ее самообладания.
— Ты во мне умудрился оскорбить сегодня всех сразу: и мать, и женщину, и модельера. У тебя талант, Паша. Я терпела, я выслушала все, но надо знать, каких стоит наживать себе врагов, а каких нет. Прощай.
— Погоди, выпей рюмку вина на дорожку, я сейчас тебе налью.
— Принеси лучше мой сотовый, я забыла его наверху.
— С удовольствием. Не хочу, чтобы это был повод ко мне вернуться.
Я поднялся наверх, в спальню, никакого сотового там, естественно, не оказалось, а когда спустился переспросить, внизу уже не оказалось и самой Аллы. Все исчезло из моей жизни как миф, все, кроме бокала с вином, из которого я потом отпил, чтобы успокоить нервы, — все-таки скандалы с такими женщинами бесследно не проходят. В середине груди вдруг кольнуло и заныло: кому не жалко десять лет своей жизни, которые испортила такая бабенка?
Интересно, куда она дела ампулу с остатками цианистого калия? Сунула в кармашек своей модной сумочки? Конечно, туда, где лежит ее старая помада и носовой платок. Алла педантична, она выбрасывает использованную тару только в урну, а никакой урны поблизости нет, а в Москве она забыла обо всем, кроме нашего последнего разговора. Поэтому я просто уверен, что эта ампула до сих пор лежит в ее сумочке, хотя яд в ней давно уже разложился и стал безобиден, как обычный уж, по виду похожий на змею, но без всякой отравы в шипящей пасти. Кто же еще может убить таким способом, как не женщина, вспомните об этом. Если бы Алла подумала немного и успокоилась, вряд ли она стала бы меня травить, зачем? Кроме хлопот, моя смерть ничего не прибавит и не убавит в ее жизни, просто она сделала это в порыве отчаяния, сам спровоцировал, каюсь, но уж больно мне не терпелось отправиться на тот свет. Зачем? Об этом я еще скажу, а пока отдаю в руки правосудия женщину, которая должна понести наказание хотя бы за то, что не способна понять, зачем живет…»



— Да. Зачем живет? — Леонидов положил пальцы на глаза и надавил слегка, так они болели от чтения на ярком солнце. — Когда пришло?

— В пятницу.

— Почему не позвонил?

— Не поверил. Откуда ты узнал, что будет письмо?

— Должен же у этого шедевра быть конец.

— А что в конце?

— Истина.

— Значит, никакое расследование вести не надо, надо только получать эти странные послания с того света и следить за развитием событий?

— Ну, улики проверять надо. Что ты сидишь? Беги, хватай, ампула там есть, я не сомневаюсь. Выяснил, где эта Алла живет?

— Выяснил. Кстати, письмо отправлено как раз из того района.

— Да некстати оно оттуда отправлено. Кто это сделал? Сама Алла? Ревнивый профессор? Зачем? Столько лет носил рога и решил наказать жену? Проверяй, проверяй, Михин.

— Слушай, Леша, поедем со мной туда?

— Куда?

— К этой Алле. Раз ты уверен, что ампула там есть, значит, мы ее и изымем. Я выдам тебя за понятого, хочешь?

— А ты думал о том, откуда ампула там взялась, в этой дамской сумочке?

— Откуда?

— Есть у меня мысль, только это похоже черт знает на что.

— Так поедем?

— А жена? Ты соображаешь, что будет с Александрой, если она узнает, что я опять умчался лезть в чужую жизнь, как она называет мои походы совместно с тобой и Барышевым.

— Что, мне одному?

— Во-первых, никого в этой профессорской квартире нет сейчас, они на даче, как все нормальные люди в такую жару. Где у них дача, ты не знаешь, поэтому вношу единственное рациональное предложение на данный момент.

— Какое?

— Завтра вечером, а именно в воскресенье, я уеду отсюда часов в семь, опять же как делают все нормальные люди, мы с тобой встретимся у ближайшего к дому этой Аллы метро и заедем в профессорскую квартиру. Надеюсь, что дама работает и отпуск в июне не берет, опять же как все нормальные люди.

— Что ты заладил: «Как все нормальные, как все нормальные…»

— Потому что в такую жару можно думать только о речке и читать только этикетки на прохладительных напитках.

— Значит, завтра встречаемся, во сколько?

— Я думал, ты не такой настырный. В девять, раньше не доеду. Где?

— Метро «Преображенская площадь».

— Да, тогда пораньше надо выезжать. А сейчас линяй отсюда и беги купаться на пруд, не зря же ты ехал в такую даль.

— Какую даль? Я живу в местном районном центре, к тому же у моей мамы дача тут неподалеку.

— Похоже, все знакомые и подозреваемые сейчас здесь, поблизости. Сашка идет! — Леонидов откатился от кустов к парнику, Михин исчез за забором.

Жена Александра шла по саду, вглядываясь в высокую траву, не лежит ли где, уставившись голубым взором в небо, любимый муж.

Любимый поспешно схватил молоток и стал прибивать оторванную ветром пленку к деревянному столбу теплицы.

— Поздно, Леонидов, поздно.

— Ты о чем, дорогая?

— Не надо делать вид, что все это время ты работал в поте лица.

— А разве не видно?

— Вот именно: не видно. Тунеядец.

— Разве я не спасаю твой парник?

— Ты его сейчас доломаешь. Опять лежал мечтал или строил цепочку логических размышлений?

— Сашенька, я просто задремал. Давай поговорим лучше о погоде, самая мирная тема.

— Что о ней говорить? В Анапе плюс двадцать шесть, у нас плюс тридцать.

— Вот видишь, как замечательно: все престижные курорты в июне этого года климатически переместились в Московскую область, не надо никуда ехать, деньги тратить, тем более что мини-море за забором, цены на фрукты такие же, как на юге.

— Зубы заговариваешь, Лешечка?

— Радуюсь, что ты у меня такая свеженькая, загореленькая, пупсик ты мой, дай поцелую. — Он полез к жене, забыв и про Михина, и про страницы «Смерти…», присланные неизвестным лицом, и про свои плохие мысли о том, что жизнь ничего не стоит, если кроме работы ничего в ней нет, — просто погрузился в родной запах ландышей и губами ласково попробовал вкус золотистой загорелой кожи.

3

Случилось так, что соседские дамы сами напросились на знакомство. Это знаменательное событие произошло воскресным утром, когда Алексей спокойно возился со своим парником. Старшая дама крикнула ему через забор:

— Мужчина, эй! Послушайте, мужчина!

— Это вы мне? — Леонидов уже начал привыкать к обращению «господин» и хотел даже преподать даме урок хороших манер, но тут вспомнил, что на нем нет ни костюма, ни галстука, одни только спортивные трусы, да и те не из дорогого магазина, блеклые, рваные по швам. «Ладно, откликнусь и на «мужчину», не помру», — смирился он и повернул корпус к даме.

— Послушайте, вы можете подойти? — спросила та, уже приблизившись к вишням со своей стороны.

Алексей придвинулся поближе к забору, дама сняла темные очки, то ли из вежливости, то ли потому, что в тени густых деревьев было плохо видно. Глаза у нее оказались, как две стальные пули: серые, литые и того калибра, который бьет наповал.

— Что-то случилось?

— Вы не могли бы показать, как включается насос, я не знакома с такой техникой.

— Грядки полить хотите?

Дама своими металлическими глазами намертво пришила Леонидова к забору:

— Хочу принять душ. Если вы еще не успели заметить, то сегодня жарко.

— А тут пруд рядом, народ купается, ничего.

— Я купаюсь, — дама выделила последнее слово, — только в море. К пиявкам в эту рыжую глину лезть не хочу.

— Зря. Говорят, что глинистая вода целебная, нечто вроде грязевых ванн. Грязевыми ваннами на курортах-то не брезгуете?

— Так вы можете включить насос? — Дама начала терять терпение.

— Могу. Ничего, если я через забор к вам перелезу?

— Если это ваш стиль жизни — ради бога.

Насчет стиля жизни Леонидов было усомнился, но выдавать себя не стал, вскарабкался на колья.

— Не беспокойтесь, не сорвусь, — выдохнул он и кулем свалился к ее ногам, обутым в пляжные модные шлепанцы на высоченной платформе.

— Алексей Алексеевич.

— Вера Валентиновна, — неохотно процедила дама и пошла вперед, снова закрыв темными очками мелкие морщинки возле глаз.

Насос включался просто, Алексей справился с ним быстро, Вера Валентиновна на это только пожала плечами:

— Благодарю. Вы — местный житель? Где в этой дыре находится ближайший магазин?

— Вообще-то я коммерческий директор крупной фирмы, — тщеславно заявил разозлившийся вконец Леонидов. Это был редкий случай, когда собственная должность вызвала у него упоение и желание положить упоминанием о ней собеседника на обе лопатки. — А магазин здесь в трех километрах, в ближайшей деревне, прямо по дороге поезжайте и не заблудитесь.

— Коммерческий директор? — Дама с сомнением уставилась на худое леонидовское лицо и его старые спортивные трусы.

— Фирма «Алексер».

— Соня, иди сюда, нам помогли включить насос! — тут же закричала Вера Валентиновна и Леонидов был мгновенно представлен белокурой дочке. — Сонечка, Алексей Алексеевич любезно показал, как включать этот жуткий агрегат. Кофе с нами не выпьете? — Ее тон стал таким, что Леонидов понял: дама умеет общаться не только с поставщиками, но и с клиентами.

— Благодарю, в другой раз. Жена не знает, куда я пошел, будет искать и волноваться, она у меня беременная, ей вредно, — злорадно сказал Леонидов, чтобы сразу обрубить все намерения дамы как-то связать его с дочкой.

— Жена? — Вера Валентиновна слегка осела.

— Вы заходите к нам запросто, по-соседски, чаю попьем, на мальчика моего посмотрите, поговорите с Александрой о своем, о женском.

— Так у вас еще есть дети? Вы такой молодой с виду, не подумала бы, что у вас дети.

— Это только с виду. Так заходите.

— Спасибо, воспользуюсь приглашением. — Дама почти потеряла к Леонидову интерес. — Соня, ты первая пойдешь принимать душ?

— Иди ты, мама, я еще позагораю.

Мама ушла, а Соня на всякий случай улыбнулась Леонидову, и он машинально подумал, что пора втянуть наметившийся живот. Инстинкты мужчины в таких случаях сильнее самосознания.

— Вы студентка, наверное?

— Так заметно? — Девушка вела себя уверенно с незнакомым мужчиной, слишком уверенно, чтобы стало понятным, что Соня из породы женщин, которые не создают лишних преград в отношениях с противоположным полом, а сами предпочитают крушить любые едва наметившиеся барьеры.

— И что вы изучаете?

— Сейчас модно быть ближе к экономике. Допустим, я изучаю менеджмент и маркетинг.

— И что вы после этого изучения собираетесь продавать?

— Я говорила об экономике, а не о торговле.

— Ну, экономить что собираетесь?

— Это у вас чувство юмора такое своеобразное, господин коммерческий директор?

— Слышали, как представился? Каюсь, тщеславен. Но ваша мама зато предложила чашечку кофе, а это, наверное, не каждому такая честь?

— А мне что предложить? — Соня откровенно прищурилась, ее глаза были гораздо светлее, чем у матери, но в них временами тоже закипала расплавленная сталь.

— Леша! — услышал со стороны своего участка Леонидов, — Леша, где ты?!

— Жена. — Деланно вздохнул он. — Улетаю.

— Не забудьте ей сказать, что просто включали насос! — крикнула ему вслед Соня.

«Ох и девушка, — сокрушенно охал Алексей, перелезая обратно через забор. — Красивая? Да все они красивые в двадцать-то лет».

Жена Александра встретила неприязненно, ее синие глаза потемнели до цвета грозового неба, она смотрела на мужа, вылезающего из-под ветвей, так, что он понял: будет ругаться.

— Саша, я включал им насос.

— Да? Такие беспомощные?

— Они женщины городские, привыкли, что вода льется, стоит только повернуть кран, их можно только пожалеть.

— А меня? Я какая? Одна живу здесь целую неделю и не зову никаких мужиков. Подумаешь, цацы! Дамы из высшего общества, а ты, как дурачок, и побежал, только тебе свистнули.

— Саша!

— Замолчи! Где ты болтаешься целую неделю? С кем?

— Да почему я должен оправдываться? — Он разозлился. Доконало не то, что подозревают, а то, что повода для ревности абсолютно не было. — Все беременные такие нервные?

— А все мужики такие сволочи?

— Да ты что? С чего завелась?

— Если еще раз там тебя увижу…

— Ультиматумы будешь ставить?! А чтобы не убежал, будет двое детей? Все бабы так делают: свяжут по рукам и ногам, потом права качают.

— И ты после этого?…

— Уеду после этого. Дура!

Он побежал в дом за брюками, Саша заревела в саду, Леонидов не мог поверить в то, что эта истеричка — его любимая жена, психанул, сел в машину. Мотор взревел, «Жигули» вылетели из ворот, краем глаза Алексей заметил, что жена за ним не бежит и останавливать не собирается.

«Дура! Ну и пусть. Сколько можно меня пасти? «Я тут целую неделю одна, мне никакие мужики не помогают…» А я там один, в такой жаре в этом дурацком городе вкалываю как проклятый, и вместо покоя по выходным эти истерики, надо мне? Друзья через забор пролезают, на женщину другую не посмотри. Что я, не мужик? Дура!»

…До вечера он болтался по Москве, поехал в центр, со злости зашел в итальянский ресторан пообедать. Одна девушка из прежней жизни, той, что была до женитьбы на Александре, показала ему этот ресторан, он сразу полюбил аромат горячей, заполненной чем-то острым и вкусным пиццы, запах пряных специй и этой неторопливой атмосферой покоя и томления. Он приезжал сюда потом и с женой, когда в «Алексере» стал больше зарабатывать, и теперь тоже сидел за столиком, но один, и злость проходила, утекая вместе со временем в прошлое, которое никто и никогда уже не сможет вернуть.

«Ладно, завтра поеду мириться, не разводиться же из-за ерунды? Развестись с Сашкой? Смешно. Она — моя женщина, вся моя, люблю и глаза ее, и волосы, и запах. Так почему? Наверное, нервная работа, усталость и плюс еще этот чертов писатель со своим шедевром…»

Тут Алексей вспомнил, что его в девять часов вечера ждет Михин у какого-то метро. Название метро он вспомнил с трудом после утренних событий, но раз обещал, надо ехать. «Может, дома еще у этих Гончаровых никого не будет?» — тоскливо подумал он.

Но та самая Алла дома была. Михин решил сразу брать быка за рога: позвонил соседям, пригласил понятых на случай обнаружения ампулы из сумочки Аллы Константиновны Гончаровой. Она сначала не поняла, в чем дело, пускать в квартиру никого не хотела, возмущалась, пробовала кому-то звонить. Потом села в кресло, закинула презрительно ногу на ногу, закурила длинную дамскую сигарету и заявила:

— Там все равно ничего нет.

Ампулу с разложившимися остатками цианистого калия нашли в том кармашке, в котором действительно, как и описал Клишин, лежали и старая губная помада, и носовой платок, пахнущий чем-то похожим на запах жасмина. Алла Константиновна замерла, уставилась на ампулу взглядом, таящим в себе больше грусти, чем отчаяния, но не плакала и не пыталась оправдываться: сидела, курила, ждала, когда уйдут соседи, расписавшиеся в протоколе. Захлопнув за ними дверь, опять села в кресло и достала новую сигарету из пачки.

— Ну и что теперь?

— Какие отношения у вас были с Павлом Клишиным? — Это спросил Михин, Алексей молчал, разглядывая женщину. Без сомнения, это была сильная женщина, она не рыдала по пустякам, не ждала манны небесной, внимания мужчин, а если и плакала, то в одиночку, по ночам, закрывшись с головой подушкой, чтобы даже стены не видели, какой временами она бывает слабой. Ее белые волосы были подняты над загорелым лбом, взгляд глаз, похожих цветом на стекло обычной бутылки, уперся в пепельницу, где лежали испачканные яркой помадой окурки дорогих длинных сигарет.

— А какое вам дело до моих отношений с Павлом Клишиным?

— Вы одна живете?

— Нет. С мужем и его племянницей.

— Где они сейчас?

— Муж в деревне пишет научную работу, ему нужна тишина, — с усмешкой сказала она. — Племянница на той же даче готовится к очередному экзамену в институте.

— Так откуда у вас эта ампула?

— Не знаю. — Она передернула плечами. — У меня нет таких лекарств.

— А это не лекарство, Алла Константиновна. — Михин посмотрел на Леонидова, нет ли у него вопросов к Алле, но Алексей молчал. — Это яд, которым отравили Павла Клишина.

— Да? И что?

— Он оставил письменные показания, в которых прямо указывает, что вы были в тот вечер у него на даче, поссорились с ним и бросили в бокал с вином яд.

— Я что бросила? Яд? В бокал с вином? Как романтично! Ах, Паша, Паша, милый мой, ты неисправим и повторяешься. Читала где-то уже про такое, только плохо помню. Да, миледи в «Трех мушкетерах» отравила Констанцию Буонасье. Но такие романы не про меня.

— А откуда тогда ампула?

— Не знаю.

— Но на даче Клишина вы были?

— Да. Была.

— За Клишиным следили?

— Что? Я ему не жена.

— Разве вы не ревновали его?

— Пашу? К чему? К тому, что он слишком красив, чтобы не иметь нескольких любовниц?

— А зачем на дачу поехали?

— Он сам мне позвонил и пригласил. Мои домочадцы, вернее, эти бестолковые чада, предпочитают скрываться в лесу от общества людей, а мне приходится у этого общества вырывать зубами кусок, да посытнее. Я тоже иногда хочу расслабиться, отдохнуть. Паша пригласил, я поехала, что ж тут такого?

— Зачем поехали?

— А зачем женщина, у которой муж на пятнадцать лет старше, еще и живет полгода в каком-то лесу, может поехать к молодому и красивому мужчине?

— Вы были его любовницей?

— Я люблю красивые и дорогие вещи, и я в состоянии их оплатить.

— Он брал у вас деньги? — спросил Алексей.

— Ну, скажем, не отказывался. Но не деньги — подарки, и весьма дорогие. Деньги брал один раз, на покупку машины, когда ему не хватило.

— Разве он ее купил не на гонорары?

— Смеетесь? Какие гонорары способны оплатить такую машину, как «тойота»? Это раньше писатели были обеспеченными людьми, а сейчас большие деньги платят только тем, кто уже прочно обосновался на литературном Олимпе, остальные же просто получают подачки, взять хотя бы моего мужа.

— А что ваш муж?

— Кто теперь будет издавать его работы да еще платить за них приличный гонорар?

— Много вы подарили Павлу Андреевичу дорогих вещей?

— Он того стоил. Очень красивый мужчина, приятно поддерживал любую беседу в компании, следил за собой, фигуру содержал в порядке, умел говорить весьма забавные вещи.

— Забавные?

— Это из той области чувств, которая для меня закрыта.

— Что вы скажете о вашей последней ссоре?

— А что вы хотите? Я приезжаю с определенным настроением, с определенной целью, а там какая-то корова выясняет с ним отношения по поводу внебрачного ребенка, потом еще вдобавок приезжает ее дебильный муженек, дело доходит чуть ли не до драки. Я сериалы по вечерам не смотрю, мелодрамы тоже не уважаю, но если захочется, куплю в киоске кассету и вдоволь изойду соплями. Зачем мне еще и видеть это в доме любовника и терять свое драгоценное время?

— Это вы звонили Солдатову домой и сообщили, что его жена на даче у Клишина?

— Кому звонила?

— Мужу Любови Николаевны.

— А почему это я должна ждать, когда этой бабе надоест беседа с моим мужиком и надоест ли вообще?

— Значит, вы из-за этого поссорились?

— Из-за чего ж еще? Я потом сказала Паше, что подожду другого раза, когда народу в доме будет поменьше.

— Они же уехали.

— Да? Но кто-то прятался в другой комнате, что рядом со спальней. Проходной двор, а не дача! — Алла опять передернула плечами и снова покосилась на пачку сигарет.

— Почему вы утверждаете, что рядом в комнате еще кто-то был?

— Это щитовой дом, а не вилла американского миллиардера. Перегородки такие, что можно просто громко дышать, а в соседней комнате все будет слышно.

— Значит, когда Любовь Николаевна и ее муж уехали, вы спустились вниз, выяснили отношения с Клишиным и тоже уехали?

— А что еще?

— Откуда же ампула?

— Это не моя. Я ее туда не клала. Послушайте, я же не идиотка, чтобы тащить домой эту дрянь, а не выбросить в ближайшие кусты?

— А замуж за Клишина вы не хотели выйти?

— Что?! Замуж? Прожить хотя бы несколько лет с его извращенной романтичностью, стишками и рукописями, которые он ежедневно уговаривает прочитать? Да я бы сдохла от тоски. Он же никуда не хотел вылезать из своего кокона, ненавидел публичное поглощение пищи, зрелище массовых народных гуляний и любые признаки толпы. Его слова, кстати.

— Зачем же тогда брал в подарок дорогие вещи?

— Для себя. Он себя очень любил, мой бедный Паша. Говорил о здоровой жизни в деревне, а сам обожал ежедневную ванну с пеной, которая непременно должна была пахнуть жасмином. Он бросал в стирку белую сорочку, поносив ее один день, полировал ногти и выщипывал волоски на бровях, которые портили ему линию.

— Линию чего?

— Этих самых бровей, чего же еще? Дорогой мужчина, одним словом. Мне приятно, конечно, было появляться на людях с ним, а не с этим моим старичком.

— Почему вы не разведетесь? — спросил неожиданно Леонидов.

— А вот это только меня касается. Я никогда не выворачиваю свою душу перед незнакомыми людьми. Паша покойник — про него теперь можно, но про живых моих сожителей узнавайте не от меня. — Она резко сдавила в пепельнице окурок.

— Скажите, вы оставляли сумочку в одной комнате с Клишиным, когда сами куда-то отлучались?

— Не помню. Зачем Паше моя сумочка? Ну, отходила к зеркалу красить губы, не таскать же ее с собой в ванную? Достаточно косметички.

— Мы выясним, откуда взялась эта ампула. А вы не отправляли недавно никакое письмо по просьбе Клишина? — Леонидов кивнул Михину, что пора уходить.

— Я ему не почтальон.

— Понятно.

Алла Константиновна вместе с гостями прошла к дверям, машинально взглянула в зеркало на стене прихожей, пальцами тронула кожу возле левого глаза, поправила выбившуюся прядь волос. Уже возле открытой двери Леонидов спросил:

— А вашу племянницу как зовут?

— Надежда Сергеевна Гончарова. Вы удовлетворены? Только нашу милую Наденьку не надо сюда приплетать, она девочка нежная, может и растаять, как Снегурочка.

— Боюсь, Алла Константиновна, что мы к вам еще придем.

Дверь за Леонидовым была с громким стуком закрыта, пожелание осталось без ответа.

— Ты про племянницу зачем спросил? — уже в машине вспомнил Михин.

— Потому что в жизни Павла Андреевича, по его словам, были и Вера, и Надежда, и Любовь. Веру с Любовью я уже успел повидать, а Надежда оставалась до сих пор туманной. А на что он надеялся, надо бы узнать.

— И ты думаешь…

— Пока ничего. Ничего, кроме того, что ампулу в сумочку Аллы Константиновны положил сам Павел Клишин.

— Зачем?

— Это дьявольский розыгрыш, цель которого я пока не понимаю.

— А если не Клишин положил?

— Тогда сам профессор или эта клишинская Надежда.

— Убийца может быть в этой семье?

— Еще как! Одна Алла чего стоит. Не женщина — Берлинская стена, четко отделяет Западную часть города от Восточной.

— Так ее же разрушили?

— Вот и сделай то же, что перестройка в свое время.

— А ты?

— Я и так сегодня, как идиот последний, с Сашкой поругался, нет мне прощения.