Рекс Миллер

ГРЯЗЬ

Предисловие



Пролог

Сначала она почувствовала чье-то присутствие. Еще не видя никого.

Чем-то завоняло. Смрад шел из-за угла, предвещая физическое появление неизвестного отвратительным потоком воздуха. Она захлебнулась зловонием. Это было какое-то жуткое сочетание запахов разлагающегося тела, канализации и протухшей пищи. И ещё — она ощутила мерзкий запах зла. Увидев этого человека, она вздрогнула, почувствовав невыразимое отвращение. Когда он подошел к прилавку в смердящем водовороте ядовитого воздуха, она, пытаясь держать себя в руках, все же улыбнулась, решительно и вежливо — как ее учили.

Человек промычал односложное имя, явно не свое. Она что-то промямлила в ответ, отдавая ему заказ и проверяя стоимость — ровно сорок долларов до пенни. Он отсчитал деньги и протянул ей точное количество в отвратительных, пропитанных потом, мятых банкнотах. Пересиливая себя, она взяла, поблагодарив, бросила деньги в кассу, одновременно подумав о том, что нужно немедленно вымыть руки. Он подхватил гигантской лапой огромный пакет с едой и, тяжело ступая, вышел, оставляя за собой шлейф тошнотворного запаха и парализующего страха перед некой совершенно необъяснимой угрозой. Для нее он теперь навсегда останется «сорока долларами за пирожки с яйцом».

Во Вьетнаме его называли Каторжником. Говорили, что в прошлом, в тюрьме Марион, он набрал человеческих жизней по одной за каждый фунт своего тела, а весил он пятьсот фунтов. Этот человек олицетворял собой Смерть — демоническую, неудержимую, жаждущую крови и очень, очень, очень реальную…

Без труда он взломал дверь чужой машины и, бросив пакет с едой на заднее сиденье, с грохотом сел за руль. Подумал, насколько легко можно было бы убить ту продавщицу за прилавком: как приятно было бы запустить чем-нибудь острым в ее горло, распороть тело между грудей, раскроить живот, потом выпотрошить и отделить те лакомые кусочки, которые он любит больше всего… И с мыслью об этом он оглушительно расхохотался.

Эд и Эдди Линч

Она была из тех женщин, которые обладают способностью быть совершенно разными в зависимости от настроения, одежды, времени суток и еще Бог знает чего. С ней можно было проболтать целый час и потом не вспомнить ни одной темы из разговора. Но зато в свои тридцать восемь лет Эдит Эмелин Линч была достаточно красива — хрупкая скромная нянюшка, в чьи обязанности входит водить детей в церковь по средам.

Но если бы вы вдруг увидели ее при свете луны (если ее чувство собственного достоинства истощено, дайте ей несколько минут, чтобы взять себя в руки), совсем другая Эдди предстала бы перед вами, прохаживаясь на длинных, стройных ногах, которые не могут не волновать. Словом, увидеть — и умереть!

Сейчас вам лучше остаться в этом состоянии, поскольку, глядя на ее разбросанные по широкому, довольно привлекательному, хотя и не особенно хорошенькому личику локоны, можно понять, что она не в форме. В этот день она ощутила особенно острые муки одиночества, несмотря на то, что Эд покинул ее много недель назад.

Начав протирать пыль с зеркала в коридоре, Эдди вдруг заметила нечто вроде тени, мелькнувшей в стекле.

— Господи! Что же это? — воскликнула она в страхе, почувствовав, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Но Бог миловал, и уже через секунду Эдди поняла, что это всего лишь Вердо опять подглядывал в окно.

Вердо был совершенно безобидным, но неисправимым старым юбочником, который не пропустил еще ни одной женщины в округе, чтобы не пощупать ее. Поколение матери Эдди прозвало его «любопытной Варварой». Действительно, любопытство его не знало предела. А подглядывать в окна было его первейшим хобби. Он ничем не занимался и, несмотря на бесконечные вызовы в полицейский участок и довольно приличный срок отсидки, не совершил ни одного преступления серьезнее, чем общее нарушение общественного порядка. Его мелкие прегрешения (типа подглядывания в окна) терялись в большом городе, где даже фешенебельный пригород имел свою справедливую долю беспорядка, кучу бездельников и негодяев разных мастей. Однако кто знает? Может быть, однажды Вердо высмотрит что-то, что круто изменит его жизнь, и уже не ограничится просто подглядыванием в окна, а войдет в дом и начнет действовать?

Как-то, похихикав с девчонками за чашкой кофе над своими историями, Вердо нанес Эдди визит вежливости — и тут ему стало уже не до смеха. Дело в том, что Эдди обнаружила следы, которые появлялись время от времени вокруг их дома. Потом она вычислила, что эти следы оставлял Вердо, когда тащил свой деревянный ящик с инструментами. И тогда постоянные шутки по поводу его «странной работы» лишили ее покоя — ведь этот мерзкий старикашка бродил повсюду, в основном по ночам, подглядывал в окна, и одному Богу известно, что у него на уме. Эду это тоже не нравилось. Наконец они вызвали полицию, и Вердо забрали.

Он пообещал не появляться около дома Эдди, и с тех пор его никогда там не видели. Обычно он был кроток и постоянно извинялся, этот безобидный старикашка, хотя Эдди знала, что там, на улице, он по-прежнему пугает домохозяек и детей до полусмерти. Вероятно, не такой уж он и безобидный, наверняка не одну женщину довел до сердечного приступа, подумала Эдди.

Размышляя о том, что рано или поздно она и сама получит удар, Эдди взяла тряпку, побрызгала моющее средство на зеркало и начала его протирать. Она всегда делала так при Эде. При мысли об этом воспоминания опять нахлынули на нее. Она зажмурила глаза и представила, что эта тень, испугавшая ее, принадлежит Эду, потихоньку подбирающемуся к ней, как это он любил делать. Она вспомнила их последнюю встречу и то, как хорошо им было вместе.

Тогда Эд пришел домой раньше обычного. Ли еще находилась в гостях у Дженни, и они могли посвятить почти весь уик-энд друг другу. Они никогда не считали себя страстными любовниками. И хотя им было приятно заниматься сексом, они не увлекались им. Сначала Эдди это беспокоило, но потом, несмотря на заверения других женщин и на то, что печатали в журналах, на которые она подписывалась и которые иногда брала в овощном магазине, она инстинктивно поняла, что у них с мужем все нормально. Они не выдумывали новых любовных утех, Эд удовлетворялся простым старомодным способом. Был ласков, но никогда не увлекался и не тратил на ласки все время. Другими словами, секс приносил им радость, но не стал основным в их совместной жизни.

Эдди вспомнила, каким прозаичным и скучным оказался их последний разговор. Они говорили о том, что Ли вернется с гриппом, о контракте, который Эд получил у Фарма Ратмуссона, о предложении Сэнди и Майка в этом году вновь поехать к Гатлинбург всем вместе, о повышении цен, о том, как опять приходили из секты иеговистов и предупреждали, что нельзя ездить автостопом, и о всякой чепухе, типичной для обсуждения супружеской парой. Она вспомнила слова Эдда о том, что им нужны новые замки, а цепочки на двери совершенно бесполезны. Выражение «замок намертво» задержалось у нее в голове. Сейчас эти слова приобрели особый смысл. Замок намертво…

Она подумала, до чего же страшно оставаться одной в большом доме с огромным количеством окон и тенями крутом, особенно в это время, когда соседей нет дома. Она вспомнила об истории, прочитанной в последней вечерней газете, о маленьком мальчике, которого похитили недалеко от их дома. А что, если бы это случилось с ее Ли? Господи! От этой мысли хотелось плакать. Она подумала, что никто нигде не может чувствовать себя в безопасности. Но почему, почему Эд? Ведь он был таким замечательным человеком!

«Жертва какого-то ритуального обряда», — предположил детектив, описывая, как искалечили Эда. Между прочим, родители Майка тоже погибли похожим образом. Майк был лучшим другом Эда, а его жена Сэнди ехала ее лучшей подругой. Образовалась отличная компания, потому что даже их дети могли играть вместе: восьмилетняя дочь Эдди и чуть помладше — Сэнди. Родители Майка выиграли, участвуя в викторине, турне по Японии, но самолет разбился о гору Фудзи, и все пассажиры погибли. В этой массовой смерти было что-то почти ритуальное. Затем кто-то совершил нечто подобное и с Эдом.

Эдди опять брызнула жидкость на зеркало и поймала себя на том, что усиленно трет одно и то же место. Зеркало засверкало. Почувствовав, что задыхается, она пододвинула стул и опустилась на него, но почти сразу же вскочила. Перестань жалеть себя, крошка! Тебе нужно прибрать в доме, сходить в магазин, и, наконец, у тебя есть восьмилетняя хорошенькая дочка, о которой надо заботиться! И никто это не сделает за тебя, пока ты здесь рассиживаешься… Она резко встала и погрузилась с головой в домашние дела.

Хорошо, что Ли Анна никогда не увидит те старые газеты, пестревшие заголовками: «Найден изуродованный человек…». Они ужасны. Но бульварная пресса облагородила мерзавца, назвав его «Убийцей Одиноких Сердец». Эта фраза все еще висела над Эдди, как туча с кислотным дождем. И вот теперь, через два года, этот эпитет вновь замелькал в газетах. Значит, негодяй до сих пор на воле — изверг, убивший Эда и забравший его сердце.

Смерть

Туман сгущался, начал накрапывать дождь. В сырой мгле казалось, что мокрые деревья образуют нечто вроде огромного зловещего савана. Ночные звуки стали резче. Воздух наполнился запахом тухлой рыбы и присутствием Смерти — обозначилась страна трупов.

Призрачная луна исчезла. Света почти не было, и все-таки он узрел, он УВИДЕЛ каждую травинку, каждую покрытую слизью веточку, каждую прожилочку листьев, каждый фрагмент мокрого узора, созданного дождем, сверкающим и танцующим на листьях. Он увидел все. И это было не просто умение видеть ночью. Он видел не физически. Скорее, чувствовал нутром. Как бы осязая атомы и молекулы воздуха, материю и ничтожность темноты, теперь он овладел ночью. Он ощущал присутствие Смерти, медленно вдыхая в себя этот ночной мир. Он слышал, как деревья шепчутся и смеются в мокрой черноте. Эта ночь — прощальный звон и отрывистый смех вампира, и поэтому Смерть начинает улыбаться своей огромной сияющей улыбкой (с ямочками на щеках). Смерть — затаившаяся, черная, маслянистая, ждущая в дебрях, чуть дыша, не двигаясь, безгранично терпеливо, Смерть — как невообразимое зло. Она подкарауливает, следит за каждым движением того, кто тихо идет в ночи где-то за огромным треугольным саваном джунглей, идет через рисовые поля за посадки деревьев.

Тик… Тик…

Но он, ее слуга, сейчас не в джунглях, он ведет украденную машину. Едет осторожно, но бесцельно, по немым улицам незнакомого города. Его чувства напряжены, сконцентрированы. Он никогда не теряется — внутренний компас всегда безошибочно указывает ему путь. Его ум — это сложное устройство, которое ищет тепло; он может успокоиться, только ощутив тепло человеческого сердца. Ему нравится ехать вот так, без цели, по этим уютным улочкам. Его улыбка широка и обаятельна. Он сияет при мысли о людях, живущих в этих домах.

Да, Смерти нравится ехать по незнакомым темным улицам ночью, разглядывая достопримечательности, как если бы вы вместе с любимой пошли посмотреть на рождественские огни накануне холодного и снежного декабрьского праздника. У вас хорошее настроение. Ваше сердце радуется при виде ярко освещенных дворов и домов, разукрашенных разноцветными картинками и библейскими сценками. Оно настраивается на праздник при виде золотых огней, домов, полных любящих семей. И Смерти нравится это.

Для Смерти этот путь мимо строений праздной Америки — своего рода путешествие по красотам и историческим местам этой незнакомой страны. Смертоносному существу странно смотреть на мирный пейзаж ночью — оно будто обозревает далекую планету. Кто живет в том доме со сверкающими огнями? Чем занимаются сейчас люди в этом дорогом, уютном, прекрасно отделанном доме? Он чувствует, что людям там хорошо (он представил себе длинный шведский стол, уставленный блюдами с человеческими внутренностями). Он угадывает это в незнакомом пейзаже: бесконечное разнообразие безоружных людей, таких счастливых в своих маленьких, ярко освещенных пристанищах, якобы защищенных от всех зол до смешного тонкими стенами, хрупкими дверями, уставленных телевизорами, всевозможными безделушками… Но он от них свое возьмет. Эти люди — его, и он должен ощутить их дрожь. Да, если он не может остановить исходящий изнутри поток жара, он просто обязан отправиться в новое путешествие, выбить чью-то дверь и удовлетворить свой ненасытный, внушающий страх аппетит.

И он позволил этому потоку захлестнуть себя.

Он вышел из машины и двинулся через темноту на своих сильных, размером с дерево каждая, ногах, быстрее, чем кто-либо живой мог себе представить. В правой руке он зажал тяжелую цепь от трактора. Через несколько минут он увидит этих маленьких людишек, бредущих в черноте, и почувствует сильное человеческое сердцебиение совсем рядом — от восторга он встряхнул головой.

Грубые, толстые пальцы, напоминающие огромные стальные сигары, щелкнули звеньями цепи и ударили. Он услышал вскрик, и его лицо озарилось радостью. Он прекрасно владел своим телом — этой горой мускулов, каждая мышца была ему подвластна, каждое движение рассчитано — результат многих лет работы над собой. Послышался щелчок — это он ударил цепью, раскалывая человеческую голову пополам, разбрызгивая кругом горячую кровь.

Ее желанный запах разжег жуткий огонь в его мозгу. Убийца отбросил цепь и с диким остервенением и сноровкой повара глубоко вскрыл длинным охотничьим ножом тело жертвы, вырвал еще бьющееся сердце, отдирая мясо и потроха, выбрасывая окровавленные органы и кости. Полноводная река смерти наводнила ночь. И ничто, казалось, не в состоянии было остановить эти потоки.

Джек Эйхорд — перевоспитанный пьяница

Лет девять назад я бы не мог отказаться от сильного, дурманящего теннессийского виски. Я и сейчас помню, как оно выглядит в стакане, такое медово-золотое, янтарного цвета, с кубиками льда. Первый глоток обжигает внутренности, распространяя тепло. Господи, как же я любил выпить! И как не хотел бросать.

Но однажды я решил изменить свою жизнь. Девять лет назад. Я очень хорошо помню тот день — понедельник, как раз один из тех, что толкают на самоубийство. Настроение отвратительное, безнадежно мрачное и удручающее. Еще один номер гостиницы. Еще один ужасный день, полный депрессии, с большим количеством неприятных сюрпризов, затаившегося ужаса, от которого хочется укрыться в комнате и закрыть все ставни. Помню, что в один из таких же дурацких промозглых дней (тогда я учился на шестом курсе), одевшись в свитер и толстое, тяжелое пальто, нахлобучив шапку и укутавшись в шарф, я брел, не зная куда, устав от быстро пролетевших недель ничегонеделания, ожидая наступления каникул, когда можно наконец расслабиться, пожить в полную силу… Итак, в тот понедельник у меня было именно такое скверное чувство и даже во сто раз худшее. Мне пришла в голову мысль опохмелиться.

Я пошел куда-то в восточном направлении, точно не зная куда, чтобы выпить на последние деньги. А потом сидел в гостинице, кишащей тараканами, где-то в девять утра и пил «Черного Джека». Бесцельно и безнадежно. Я не знал, почему проснулся так рано, зачем сижу в этой грязной гостинице, не помнил, что было вчера. Наконец я вышел, забрался в свою машину, внутри которой воняло, как на винно-водочном заводе. С этого момента все и началось.

До сих пор помню ощущение тех холодных сидений. Мое горячее дыхание смешивалось с ветром — у меня и раньше бывала лихорадка, но такой не было никогда. Казалось, все тело рассыпается на куски. Я чувствовал, как каждая клетка моего организма разрывается от боли. И как раз здесь, на переднем сиденье моего «Чеви», именно здесь мне пришло в голову, что я стал алкоголиком. В пугающий момент отрезвляющей реальности я осознал, что забыл, кто я такой. Я не был точно уверен, кто находится в моей шкуре. Вспомнил свое имя, но более ничего. Это настолько выбило меня из равновесия, что я испугался и протрезвел.

Я помню, как опустил стекло в машине, как в голове стучали сотни барабанов, как меня вырвало. Это был последний раз, когда я серьезно напился. Но все же теперь я иногда пью холодное пиво, стакан или два. Иногда даже три. Но память о том тошнотворном состоянии сохранилась до сих пор. С того самого памятного дня я решил как-то организовать свою жизнь. Я вернулся в Мидуэст в полицию и женился на девушке, которая ждала от меня ребенка.

Многие удивляются, как я смог бросить пить «так легко». Попробую объяснить. Вы курите? Если да, то представьте себе, что к вам пришел врач, которому вы полностью доверяете, и говорит: «Отлично, дружище, если вы выкурите еще одну сигарету, то умрете. Тотчас. Все. До свидания». Если вы не составляете исключения, то даже те, кто выкуривал по пять пачек в день, бросят курить. Страх — удивительная вещь. Представьте себе следующее: умирающий курильщик написал на пачке сигарет, что если вы будете смолить так же, как он, курение убьет и вас. Это, конечно же, сработает более эффективно, чем пространные объяснения о вреде курения того, кто сам не курит. Так вот, у меня даже не возникало мысли выпить. Я с этим завязал.

Но все же мне нравилось думать о выпивке. Я действительно любил это дело. Мне даже нравилось совершать мысленно прогулки в какой-нибудь темный, пропахший потом бар где-то около половины третьего и представлять, как бармен наливает двойную или тройную порцию в мой стакан. Может быть, именно подобные ритуалы не позволяют пьянице выйти из этой системы. Но вполне вероятно, что он не может жить без выпивки из-за химического состава своего тела. Сам я никогда не сомневался, что каждый дюйм моего тела требовал алкоголя. Как в старом анекдоте о главном различии между алкоголиком и пьяницей — пьяница всегда пьет один. Думаю, что я пьяница, а не алкоголик. Скорее, перевоспитанный пьяница. Но не надо давить на удачу, а то, чем черт не шутит, все это опять вернется!

Чтобы вновь не запить, я страхуюсь картиной того дня, когда сидел в холодной машине, хватая ртом воздух и ощущая стук целой дюжины кувалд по собственной голове, задыхаясь от тошнотворного запаха в машине и пытаясь вспомнить, кто я, что я и куда направляюсь.

Как обычно, я проснулся один — я никогда не пользуюсь услугами проституток. Не тратя времени даром, сразу приступил к работе. Сейчас работа для меня — это вся жизнь. Я слишком долго обходился без Джоан и поэтому выкинул из головы все воспоминания о ней. Джоан была великолепна, соблазнительна и очень любила тратить деньги. Я забыл ее. Сначала в этом мне помогала работа, потом выпивка, потом опять работа. Оглядываясь на прошлое, которое меня уже больше не беспокоит, я понял, что кроме физической совместимости у нас не было ничего общего. Конечно, секс преобладал в нашей жизни, но Джоан совершенно правильно думала, что это еще не все.

Она начала работать над собой, стремясь стать еще более сексуальной, она посещала курсы, где ее учили готовить пищу для гурманов, читала книги по самоусовершенствованию. Мы просыпались каждое утро, пытаясь определить, что для меня важнее, — работа или Джоан, и, чтобы доказать последнее, она обычно насиловала меня перед тем, как я выпивал чашку кофе. Сначала это было ее неизменной обязанностью, но лишь до тех пор, пока у нее не появились конкурентки. Однажды я ушел со шлюхой и не ночевал дома, с тех пор наши отношения дали трещину. Достаточно было любого звонка, чтобы вывести ее из себя. И однажды вечером телефон зазвонил в тот момент, когда Джоан проводила один из своих великих кулинарных экспериментов, и она услышала от меня, что я пойду своим путем. Все было кончено.

Сейчас смешно все это вспоминать. Она взяла что-то из столового сервиза, подаренного ее матерью, вышла мне навстречу и разбила посуду о мою голову, обозвав сукиным сыном. Затем убежала в спальню, хлопая дверями. Казалось, все это несерьезно.

Она меня не сильно покалечила. У меня прочный череп, многие коллеги имели возможность в этом убедиться. Но наши отношения разбились, как тот фарфор. Оставалось только пожать плечами и раствориться.

Теперь, просыпаясь, я старался побыстрее выбраться из своих маленьких апартаментов, куда приходил только на ночь. Из человека, пристрастившегося к алкоголю, я превратился в человека, пристрастившегося к работе, — и укрепил свое здоровье при таком режиме. Но это не сказалось на моей карьере. Правда, пару раз мне везло, и я повысил свой авторитет, частично незаслуженно, раскрыв несколько определенных типов убийств, так называемых «серийных» убийств, и стал экспертом-выскочкой.



После того как Джек Эйхорд «завязал» с алкоголем, выпив последнюю рюмку виски, он с головой погрузился в работу, делая все, чтобы стать классным детективом. В городе, где все зависело от того, есть ли у вас «рука» и даете ли вы «законную» взятку (неважно, в виде яблок или земляных орехов, целых гардеробов или музыкальных центров), и где шел естественный процесс роста мошенничества и распространения фальшивых денег, Эйхорд был явным анахронизмом.

В этом среднем городишке Дикого Запада полиция много лет смотрела сквозь пальцы на коррупцию и воровство в своих рядах, поскольку считалось, что лучше делать вид, что работаешь за такие гроши при отсутствии надбавок за вредность, чем требовать прибавки. Никто и не заикался об этом. Все шло само собой. Всеми махинациями руководила верхушка, коррупция распространялась вниз через президентов компаний и просачивалась в среду рядовых полицейских, постовых и детективов.

Но Эйхорд остался принципиальным — он наплевал на коррупцию и сосредоточился только на раскрытии убийств. И его совершенно не волновало, есть ли комбинаторы в полиции. Хотя ему были противны взятки, он знал, что ничего не сможет изменить, и поэтому спокойно спал по ночам. Себе он набрал небольшой штат, чтобы не привлекать внимания. И никто не интересовался ни им самим, ни его мелким колдовством при расследованиях.

К Эйхорду хорошо относились, что признавал даже самый последний полицейский. Джек никогда не считал себя белым рыцарем или неким мстителем, преследующим преступников. Он не удостоился особого внимания даже тогда, когда его завербовали в команду «Мактафф». Да и сам Эйхорд не думал, что как профессионал он выше своих коллег, поэтому ладил со всеми. Эгоистичного человека может интуитивно распознать даже самый тупой полицейский, но Джек не был эгоистом. Он стремился только честно выполнять свою работу. Он очень любил раскрывать убийства.

Аббревиатура «Мактафф» применялась в полиции для специальных уполномоченных отдела по расследованию особо опасных преступлений, который был создан в основном для раскрытия убийств, совершенных с особой жестокостью. Подразделение это быстро заняло особое, привилегированное положение — сразу начала действовать хорошо организованная сеть точно таких же небольших агентств по всей стране. Мактафф символизировал веру обывателей в непременную поимку преступника — и раскручивалась частично театрализованная, частично реальная круговерть компьютеризированной противопреступной машины. Отдел также занимался преступлениями в сфере налогов и даже борьбой с терроризмом, формально считавшимися исключительной прерогативой федеральных агентов. И хотя отдел считался элитным подразделением, Эйхорд не относил себя к элите. Скорее, к одному из винтиков большой полицейской машины. Он жил, чтобы работать. Он имел свое «я», как, впрочем, и все люди, но его сутью стало здоровое «я», которое гордилось выполненной работой, а не почестями; ему было наплевать, что о нем думали другие. Конечно, в какой-то мере Эйхорду хотелось, чтобы его любили, но все же основной наградой для него было раскрытие преступления, а не похвала близкого друга, что в принципе плохо укладывается в человеческом сознании. Поэтому он работал по шестнадцать часов в сутки.

Мактафф и его двойники по всей Америке не имели извечной привычки отягощать себя нераскрытыми преступлениями. Но произошло нечто странное. Казалось, серия убийств выпрыгнула из шестидесятых годов, как какая-то аномалия или мутация, причиной которых явились неустроенные человеческие судьбы эпохи вьетнамской войны. «Умерщвление по знакам зодиака», «Семья Мэнсонов убивает»… Серия изощренных убийств захлестнула страну от восточного побережья до Калифорнии. Двадцать шесть трупов во Флориде. Еще тридцать пять в Чикаго. Двести здесь, триста или четыреста там. Убийства становились все более изощренными. И, как известно, чем больше крови, тем страшнее и невероятнее рассказы о ней. Как и терроризм, эпидемия массовых убийств была воспринята в качестве духовного удара по нации. Люди пытались понять смысл ужасов «преподобного Джона» и его проповедей массового самоубийства, и стиль преступлений клоуна — убийцы мальчиков по имени Джон Уэйн. Все эти преступники уже начали забываться, но могли прояснить новую загадку.

Полицейские силились понять, в чем дело. Работали с психоаналитиками и астрологами, с мошенниками и ясновидцами, психологами и воротилами шоу-бизнеса, со всеми, кто хоть как-то мог бы помочь разгадать новую серию убийств, от которых трясло всю страну. Был ли убийца один или их несколько? Кто он? Откуда пришел? Как скоро его найдут? Компьютеры работали на пределе возможностей, множество фактов и объяснений закладывалось в них, стиралось и опять закладывалось — но ничего не получалось. Вот тогда-то и появился Джек Эйхорд, профессиональный детектив, новая знаменитость восьмидесятых, гениальный расследователь жутких случаев, называемых «серийными убийствами». Справедливости ради скажем, что несколько из них все же были раскрыты. Однако гораздо большее число дел было заложено в компьютерные файлы «Открытые» — убийцы пока гуляли на свободе. Ма нанесла удар ножом Па в соседнем ночном баре при драке — такого плана дела быстро закрывались. Бубба застрелил Тирону при восьми свидетелях — расследование подобных преступлений тоже заканчивалось достаточно быстро. Но вот, скажем, найден труп некоего Джона Доу в салоне заброшенной машины на Южной улице, дом 28, — такие бессистемные убийства заносились в общие файлы, создавая путаницу.

Что еще можно сказать о методах работы полицейского? Увы, они далеко не совершенны. Даже такая проверенная методика работы, как, к примеру, экспертиза отпечатков пальцев в лаборатории, приводит к успеху только в телевизионных постановках, но не в реальной жизни.

Эйхорд знал, как надо раскрывать убийства. Потянулись тяжелые, долгие, наводящие скуку часы работы на ногах и дома с целой бригадой секретных осведомителей, с бесконечными логическими построениями. Желание работать не более восьми часов в день никак не выполнялось: отводилось всего двадцать минут на то, чтобы проглотить гамбургер и чашечку кофе, а другую приходилось растягивать на оставшуюся часть ночи. Тяготило бесконечное ожидание. Ожидание телефонных звонков, которых то слишком много, то нет целую вечность. Ожидание в неудобной позе, когда глаза щиплет от сигаретного дыма и недосыпания, а необходимо сконцентрировать внимание и не пропустить объект наблюдения. И еще — вопросы. Тысячи вопросов, вновь и вновь задаваемых всем этим людям. Сиди и думай, что они знают и чего не знают, или знают, но молчат. И затем, может быть, — только, может быть, тебе выпадет удача и на один из вопросов тебе ответят: «Я убил…»

Ясно, что такая жизнь не для всех. Но Джек Эйхорд преуспевал. Он любил свою работу детектива, заполняя ею все пустующие места в своей жизни. Джек буквально дышал ею, жил каждым рабочим часом. Он не покупал себе новой одежды уже девять лет, половину из них проработав в Мактафф. Поймав несколько лет назад убийцу девочки-подростка, он увлекся — преступление оказалось одним из серии — и погряз в расследовании. Опустившись в эту грязь, он был уже истощен своими теориями, когда нашли следующее тело. Но ему повезло. Он сидел в участке один, когда раздался телефонный звонок. Звонил информатор, торговец наркотиками, который знал, что полицию нельзя беспокоить из-за всякой ерунды. На этот раз у него было что сообщить. Правда, ему пришлось поработать, чтобы узнать все, и он выдал убийцу Эйхорду.

Дельце было сработано хорошо. Убийца оказался дантистом, молодым симпатичным парнем, бисексуалом. Настоящий садист, он любил истязать девочек, насилуя их. Потребовалось бы много чернил, чтобы доказать это. Помог фильм «Доктор Дементед схвачен». Тогда-то Джек Эйхорд понял, что ему не нравится быть знаменитостью, и отказался давать интервью. Категорически. Но с тех пор о нем стали складывать легенды. Газетчики от него отстали, но пытаются взять интервью у Тарбо. Теперь он узнал прессу с худшей стороны. В Чикаго Эйхорд оказался потому, что о нем, захлебываясь от восторга, трубили все средства массовой информации. И однажды босс отправил его к Винди, в его старый полицейский участок. Он чувствовал себя идиотом, посланным с билетом первого класса в качестве господина мстителя «Убийце Одиноких Сердец». Смешно! Мститель… Он, рядовой офицер полиции! Господи, почему именно я, спрашивал он себя мысленно, когда водоворот событий опустил его в гущу неудачников.

Итак, Чикаго оказался в руках маленького полицейского (жуткая история, прямо скажем!). Будь он менее управляемой личностью, первый же день его пребывания здесь мог бы разрушить весь ход следствия, однако этот день прошел так же, как обычно, невзрачно, бесцветно и достаточно мирно. Стало очевидно, что приезд Эйхорда вызвал легкую перегруппировку сил. В течение первой недели коллеги приглашали его домой на обеды, а сотрудник, ответственный за «Одинокие Сердца», просил называть его по-дружески Лу.

Эйхорд проводил все время на улице. Восстанавливал старые связи, знакомился с новыми людьми, задавал вопросы, выслушивал ответы. Он был чертовски внимательным слушателем, все время стараясь окунуться в Чикаго, как в то озеро, в котором плавал еще мальчишкой. Он слушал, посещая самые отвратительные, грязные кварталы города. Узнавал их еще раз. Ощущал их пульс. Ожидал.

Сильвия Касикофф

Какая разница, как умирает человек? Не все ли равно, умрешь ли ты в постели, грезя о зеленеющих полях Шотландии, или отойдешь в мир иной, с головой окунувшись в созерцание горячего секса? Какая разница? Смерть забирает человека, и остается только память о нем. Смерть сама выбирает способ отнять человека у жизни и сама определяет статуе покойника. Если тебя застрелил незнакомый парень, который вырывает твое сердце, там, в темной аллее возле Уэст Эри, и оставляет твой окровавленный, изуродованный труп для того, чтобы его заснял на пленку криминальный фотограф, многим это хуже, чем, допустим, смерть президента от огнестрельных ран? Разница только одна — фотографии последнего разойдутся большим тиражом.

И что из того, знаете ли вы убийцу президента или нет? У вас только «Манлихер-Каркано», смешной карабин, кусок дерьма. Перекрестный огонь — и вы мертвец. Соответствует ли президентскому облику покойник с недостающей частью тела? Возможно, нет. Мы умираем. И нет большой разницы, как мы умираем, почему и где — или даже, кто умирает. Мы надеемся на минимум боли, на чуточку достоинства, максимум уединения и делаем все возможное, чтобы это получить, встречая смерть.

Но, есть смерти, настолько бесславные и ужасные, что нас трясет, как в ночном кошмаре, стоит представить себе такой конец. Кажется, что некоторые смерти предназначены убивать вас снова и снова, забирая вас по кусочкам, давая возможность стократно переживать тот момент, когда жизненный огонь тухнет и вы сжимаетесь от леденящего душу ужаса. Женщина на поле умирала одной из таких смертей. Может быть, и не самой худшей, но приводящей в шок тех, кто чувствует себя в безопасности, считает себя защищенным от жестокости уличной жизни.

В замешательстве она подумала, что у него нет члена. Глупо. Мысленно она назвала член «штукой». Но ни все ли равно, как его обозвать? Она не думала, что он попытается ее изнасиловать, убить или зверски замучить, — это гигантское чудовище-сумасшедший, этот толстый липкий урод, который так неожиданно изменил ее жизнь. Но от мысли, что на нее напал маньяк без члена, тошнота подкатила к горлу.

Симпатичная молодая брюнетка, голая, распластанная, парализованная от ужаса, смотрящая широко раскрытыми глазами на огромную неуклюжую фигуру, нависшую над ней, беспомощно лежащей на грубом одеяле. Человек был чрезмерно толст, живая гора мяса. Он стоял над ней, облизываясь, и казалось, что у него действительно нет члена. Он был тем, кого во Вьетнаме называли Каторжником.

На самом деле гениталии Дэниэла Банковского были нормального размера, может быть, чуть больше средних, но их скрывали складки жира, висевшие на животе, как уродливые резиновые покрышки от колес грузовика.

— На колени! — прорычал он, копаясь в этих жировых складках и вытаскивая наружу мокрый конец розового члена, который держал изящно двумя огромными пальцами.

— Соси это, сука! — приказал он.

Она начала инстинктивно подниматься. Рукой схватилась за что-то, что было прикручено к большому дереву рядом. Они находились неподалеку от забора, окружавшего ферму, она лежала на армейском одеяле, которое он расстелил на опушке леса, около дороги, где она припарковала свой автомобиль. Если бы только она могла совладать с собой и удовлетворить его!

Все это случилось, как в захватывающем сердце ночном кошмаре. Она ехала домой, сделав кое-какие покупки. Ее «датсун» показывал скорость сорок — сорок пять миль в час. И вдруг она увидела человека, стоявшего прямо на середине дороги, — огромного, машущего руками мужчину. Она чуть не наехала на него, но быстро нажала на тормоза.

Она испортила одну из своих дорогих туфель, почти встав на педаль тормоза. «Датсун» завилял по гравию и остановился. Сначала она сильно рассердилась. Мужчина не двигался, только махал руками и что-то кричал, но она не могла ничего расслышать. «Почему он не подходит?» — подумала она.

— Что? — прокричала она через ветровое стекло. Он дружелюбно шагнул к ней и без тени угрозы, несмотря на свою устрашающую внешность, остановился перед автомобилем, продолжая что-то говорить и жестикулируя.

Она опустила стекло почти до конца, все еще не понимая, чего он хочет, и спросила громко:

— Что случилось? Я ничего не слышу!

— Извините, мадам, — произнес он вежливо, заходя с ее стороны, — у нас проблемы там, внизу (он пробормотал что-то похожее по звучанию на «французскую площадь»).

Он говорил быстро и неразборчиво. Озабоченность не сходила с его лица. Ни на секунду не прекращая быстро говорить, он подошел к ней и наклонился вперед. Она подумала, что опять размыло дорогу, когда он наконец замолчал, и вдруг почувствовала, что не может пошевельнуться, — его массивное, гигантское присутствие будто приморозило ее к сиденью. Он не спеша просунулся в окно, дотянулся до ключа зажигания, выключил мотор, прижав ее к креслу, поставил машину на ручной тормоз и открыл дверь.

— Теперь слушай, — прогрохотал он, усевшись на заднее сиденье. — Слушай меня очень внимательно, и я тебя не трону. Итак, не ори, не пытайся привлечь внимание, иначе я убью тебя. Ты понимаешь, о чем я говорю? Кивни, если поняла.

Джон Макдональд

Она автоматически кивнула.

Приглашение к смерти

1

— Ты должна подчиниться мне, иначе я сделаю тебе больно. Ни ты, ни я не желаем этого. Во-первых, я хочу, чтобы ты опустила кресло до конца. Теперь выполняй!

Он выполнял особое задание в Монтевидео, но через месяц без всякого предупреждения его отозвали домой. На рейсе «Пан-Ам» он вылетел в Майами, там пересел на «Истерн» и отправился в Вашингтон. Апрельским утром, сразу после приезда в город из аэропорта, написал отчет о невыполненном до конца задании своему шефу и двум его помощникам. Ему хотелось скрыть удивление и раздражение от того, что его сняли с задания, и любопытство, кому поручили доделать работу. Но больше всего интересовало, для чего его отозвали домой?

Ее настолько трясло, что она с трудом соображала, и подпрыгнула, нащупав его руку, которая закрывала рычаг. Он резко опустил кресло, ударив ее. Очевидно, учил ее подчиняться.

— Алекс, это должно остаться между нами, — сказал Шумахер, — но могу тебе признаться: возмутительно, что какое-то другое агентство может забирать моих лучших людей. А так как я ничего не знаю о твоем новом задании, приказ пришел сверху, то я не в том положении, когда можно протестовать. Тебя берут взаймы на неопределенное время. Когда вернут, я с любопытством послушаю, что ты скажешь относительно… необходимости всего этого шума.

— Кто меня занимает?

— Очень хорошо. Теперь ты пойдешь со мной и будешь делать все, что я скажу. Пойдешь? Кивни.

— Имя и номер комнаты на этом листе бумаги. Полковник Прессер из Пентагона. Он ждет тебя в любое время.



Она послушно закивала.

В половине двенадцатого Алекс приехал на такси в Пентагон и нашел кабинет Прессера. В приемной сидела вялая скучающая секретарша, но когда он сказал, что его зовут Александр Дойль и что полковник ждет его, она будто пробудилась от спячки. После короткого ожидания женщина пригласила его пройти в кабинет. Полковник Прессер, крупный мужчина с бледным лицом, встал, вышел из-за стола и приветствовал Алекса Дойля крепким рукопожатием.

— Очень рад познакомиться, мистер Дойль. Это капитан Деррес.

Несколько секунд потребовалось ему, чтобы оглядеть дорогу и поле. Он опять начал твердить о том, что она должна выполнять его приказания, не устраивать сцен — все то же, что всегда говорил потенциальным, парализованным от страха жертвам. Она уже была готова впасть в это состояние. Однако затем он сказал что-то еще, и она избавилась от оцепенения.

Алекс пожал более узкую руку маленького взъерошенного капитана, похожего на хорька, и все сели. На столе лежала черная картонная папка. Со своего места Алекс с трудом разглядел надпись на ней: Александр М. Дойль, и запомнившийся на всю жизнь личный армейский номер.

— Вы, наверное, очень удивлены, почему мы вызвали вас, мистер Дойль. Позвольте сразу заметить, что, независимо от исхода нашего маленького задания, я очень благодарен Государственному Департаменту за помощь. Мистер Дойль, у нас нет необходимости задавать вам какие бы то ни было вопросы. — Он дотронулся до папки кончиком толстого пальца. — Самая важная информация находится в этой папке. Вы скоро поймете, почему наш выбор остановился на вас.

Его огромная лапа обхватила ее тонкую талию, как будто это была стальная станина. Она вышла из машины и почувствовала, что передвигается буквально по воздуху, тащась, через дорожную канаву, где он оставил свою огромную спортивную сумку. Сумку, которую никто из нас не смог бы оторвать от земли, он подхватил так, как если бы это была небольшая стопка книг. Он достал одеяло, бросил сумку обратно в канаву и повлек свою жертву в глубь близлежащего поля. По сути, он нес женщину — ее высокие каблуки касались земли лишь через пять-шесть шагов.

— Могу я кое-что сказать, полковник, прежде чем вы начнете?

— Конечно, мистер Дойль.

— Улыбнись, — приказал он и, прежде чем до нее дошли эти слова, встряхнул ее, как беспомощную марионетку. — Улыбнись!

— Вы использовали слово «задание». В нем имеется какой-то таинственный подтекст, что-то из области «рыцарей плаща и кинжала». Хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Несмотря на то, что в последние три года я занимался секретными расследованиями, в моей работе практически не было… волнующих моментов. В основном мне приходилось перелопачивать горы документов и составлять из различных фактов полную картину. Иногда я находил ответы, но чаще не находил. Я хочу сказать, что, по-моему, не смогу заниматься чем-то… волнующим.

— В этом деле действительно могут иметься… волнующие моменты, как вы выразились, мистер Дойль, но, по нашему мнению, вы полностью отвечаете предъявляемым требованиям… Вам что-нибудь говорит имя полковника Кроуфорда Макганна?

Уродливая гримаса исказила ее лицо. Они дошли до забора.

— Д… да, сэр. Полковник Макганн принимал участие в разработке ракетной программы.

— Сейчас ты должна слушать меня очень внимательно, если хочешь сегодня выжить. — Он защелкнул на ее руках стальные наручники и закрепил их чем-то вроде цепи на ближнем дереве, продолжая говорить. — Я не трону тебя, но ты не должна сопротивляться мне, кричать, пытаться привлечь внимание. Если ты будешь точно выполнять то, что я тебе говорю, скоро пойдешь домой. Кивни и скажи, что поняла.

— Сорок пять лет. Закончил Вест Пойнт. Во время Второй Мировой войны был летчиком. После войны работал в Массачусетском и Калифорнийском технологических институтах. Храбр, опытен, сух. Очень холоден и очень умен. Может проникнуть в самую сущность проблемы и найти решение. Безупречно подходит для требований нашего времени… Мы дадим вам для изучения его досье, мистер Дойль. А сейчас кратко изложу всю историю… Кроуфорд всегда отличался наивностью в отношении женщин. Три года назад он влюбился в женщину, которая пела довольно сомнительного содержания песенки в ночном клубе в Вашингтоне. Он не послушал друзей, осторожно пытавшихся убедить его, что женщина ему не пара, и женился на ней. По нашему мнению, это самая неподходящая супруга для полковника Макганна. Но должен заметить, она нас приятно удивила. Быстро научилась развлекать гостей мужа, прекрасно себя вела. Да и производственные, так сказать, показатели Кроуфорда Макганна после женитьбы улучшились. Полтора года назад у Макганна случился сильный сердечный приступ. Он остался жив, и его отправили в отставку по состоянию здоровья. Жена увезла его в уединенное место и там ухаживала за ним. Несколько месяцев миссис Макганн исправно играла роль верной и любящей супруги, но со временем, похоже, старые привычки стали брать верх. За полковником начала присматривать его сестра. В ноябре прошлого года миссис Макганн была убита. Ее убийство до сих пор не раскрыто. И я лично сильно сомневаюсь, что оно будет когда-нибудь раскрыто. Мы хотим, чтобы полковник Макганн вернулся в Вашингтон. Он недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы поступить на службу с неполным рабочим днем, но вполне здоров, чтобы быть гражданским служащим. Кроуфорд Макганн очень талантливый человек. Он нам нужен, мистер Дойль. Но сейчас, к сожалению, полковник слишком переживает из-за убийства своей жены, чтобы думать о чем-то другом. Нам нужен человек, который сумел бы уговорить его вернуться. И мы думаем, что вы подходите на роль этого человека.

Дойль пристально посмотрел на полковника Прессера и спросил себя, не сошел ли тот с ума.

Она опять закивала, как дрессированный пони, и проговорила хрипло:

— Но это же абсурд, сэр!

— Я-я понимаю.

— Пожалуй, я напрасно не упомянул сразу о некоторых существенных фактах, мистер Дойль. Полковник Макганн со своей сестрой живут сейчас в уединенном коттедже в Рамона Бич, штат Флорида, а девичья фамилия женщины, на которой он был женат, Ларкин. Дженна Ларкин.

— Хорошо. Но ты начала плакать. Я не хочу, чтобы ты плакала. Прекрати.

Александр Дойль посмотрел на свои руки и увидел, что пальцы сжались в кулаки, а суставы побелели от напряжения. У него было такое ощущение, будто его ударили по животу дубинкой. Казалось, что полковник и капитан куда-то отдалились, хотя он и понимал, что они не спускают с него внимательных взглядов. Прошло несколько секунд, прежде чем до него дошло, что полковник Прессер что-то говорит.

Однако она не могла остановиться и разрыдалась.

— … посылали туда своих людей, но только напрасно потратили время. Они были в Рамоне чужаками, и местные стражи порядка просто-напросто заставили их убраться, Селия Макганн, сестра полковника, не разрешила им переговорить с братом. Она считает, что мы хотим привезти его в Вашингтон и… убить. Буду с вами предельно откровенен. Длительная и напряженная работа может действительно убить его. Но если бы он не находился до сих пор в депрессии после гибели жены, уверен, он бы пошел на этот риск. Мы выяснили, что вас не было в стране, когда произошло убийство миссис Макганн, мистер Дойль. В противном случае вы бы наверняка знали о нем. К сожалению, оно получило очень широкое освещение в прессе. Журналы и газеты, специализирующиеся на сенсациях, обожают подобные преступления. В пачке, которую мы вам дадим, вы найдете толстую пачку газетных вырезок.

Шшшшшлллллеееепппп! Ее ударили так, как никогда в жизни не били. Шлепнули рукой, похожей на стальную сковороду. Она упала на землю и потеряла сознание. Яркие голубые звезды вспыхнули в мозгу на несколько секунд, но вскоре боль заставила ее очнуться. Теперь она плакала открыто. Он нагнулся и погладил ее.

— Я не могу вернуться в Рамону, — просто сказал Александр Дойль.

— Мне очень жаль, что пришлось это сделать, но это для того, чтобы ты вела себя нормально. Я не люблю, когда плачут. Если ты опять начнешь плакать, я ударю тебя еще раз. Сейчас ты плачешь. Ты должна остановиться, понимаешь?

Полковник Прессер не обратил внимания на его слова.

— Ой-я-а-и… извините!

— Потому что вы родились и выросли в Рамоне, мистер Дойль, вам удастся без особого труда поселиться в городке, где не очень жалуют людей со стороны. Будет нетрудно придумать какую-нибудь правдоподобную историю для вашего приезда.

— Прекрати!

— Но я…

Усилием воли она заставила себя не плакать. Попыталась дышать глубоко и сконцентрироваться.

— Если убийство Дженны Макганн удастся раскрыть, полагаю, полковник Кроуфорд Макганн выйдет из своего мрачного транса. Мы надеемся, что вы сможете каким-то образом проникнуть через барьеры, поставленные Селией Макганн, и переговорите с полковником Макганном с глазу на глаз. В папке имеется примерный сценарий такого разговора. Сестра полковника перехватывает всю почту, телефона в коттедже нет. Мы убеждены, что если бы умный и умеющий убеждать человек прорвался бы к Кроуфорду Макганну и переговорил с ним с глазу на глаз, полковник мог бы вернуться. А если полковник откажется прислушиваться к… долгу службы, ему следует поведать несколько неприятных фактов о Дженне Ларкин. Подробное досье на нее также находится в этой папке, мистер Дойль.

— Знаешь, что я хочу, чтобы ты сделала? — Он расстегнул рубашку и опустил штаны, широкие, как большой флаг. Она покрутила головой в знак, того, что нет, не знает. — Нагнись и соси его. Начинай!

— Мне кажется, что вы не понимаете… Я… я родился в Рамоне, полковник. Причем родился и жил на самом дне. Болезни, недоедание и джинсы в заплатах. Питались солониной и коровьим горохом. Жили в жалкой лачуге в Чейни Байо в двух милях от города. У меня был старший брат, его звали Рейф. Рейф и отец утонули, отправились как-то ночью в нетрезвом состоянии ловить сетью макрель и не вернулись. Никто не знает, что с ними случилось. После их смерти мы с мамой переехали в город и поселились в чулане в задней части отеля «Рамон». Мама умерла, когда мне было тринадцать, умерла во сне. Представляете, просыпаюсь утром и вижу, что она мертва. Дальние родственники Даклины взяли меня к себе, и я все свободное от школы время работал у них в магазине. Сейчас стараюсь даже не вспоминать Рамону.

Она подчинилась, постаралась взять мерзкую вещь в рот, начала инстинктивно двигаться вперед, потом отпрянула назад, против воли, и опять ей стало очень больно. Он запустил свои стальные пальцы в ее волосы, собранные в пучок, и толкнул ее к себе. Член становился упругим и увеличивался, возбуждаясь, и она с трудом смогла взять его полностью в рот.

— Вы пытаетесь нам сказать, что стыдитесь своего низкого происхождения, Дойль, и поэтому не хотите вернуться обратно?

Он протолкнул свой поднявшийся орган прямо ей в горло, ее почти стошнило, но она не смогла отодвинуть голову для того, чтобы отдышаться, и рефлекторно сжала зубы.

— Ты укусила меня! — заорал он. Держа ее волосы в левой руке, он вытащил развернувшийся во всю длину член, правой рукой отодвигая жировую складку, пытаясь посмотреть, не повредила ли она его обмякшую плоть.

— Нет, сэр. Я не стыжусь своего низкого происхождения. Мы жили, как могли. Дело не в происхождении, а кое в чем другом. В том, как я уехал из Рамоны, и в том, что там обо мне думали. Мне было восемнадцать, сэр. Шел 1914 год, и меня должны были забрать в армию. В понедельник я поехал в Дэвис… это главный город округа Рамона… и записался на службу. В субботу вечером состоялась вечеринка. Ну что-то типа прощальной вечеринки, сэр. Я напился впервые в жизни и отключился. У меня был ключ от магазина Даклинов. Наверное, кто-то вытащил его из моих штанов, открыл магазин и забрал из кассы деньги и много товара. Так что… на следующее утро я очутился в окружной тюрьме Дэвиса. Я твердил, что не делал этого, но все вокруг обвиняли меня в черной неблагодарности. Даклины приютили меня, кормили и одевали, а я им так ужасно отплатил. Со мной поговорили «по душам» и объяснили, что, если я пообещаю пойти в армию, судья вынесет приговор с отсрочкой исполнения. Еще я должен был признаться в совершении кражи. Я сделал, как мне советовали. Судья вынес приговор с отсрочкой, и я отправился в армию. Меня увезли в часть прямо из здания суда, и я даже не забрал свои вещи. Хотя, честно говоря, у меня и вещей-то не было. Я… я хочу, чтобы вы поняли, полковник. Я не могу вернуться туда. Может, это не так уж и важно и превратилось для меня в идею фикс, но я был… я, наверное, гордился собой. Я хорошо учился в городской школе, достиг кое-каких высот в спорте, пользовался уважением у ребят. И потом все… рухнуло. Что мне скажут в Рамоне, если я вернусь?

Полковник Прессер мрачно посмотрел на Дойля и в сердцах громко ударил кулаком по папке.

Долю секунды эта штука оставалась инертной. Затем опять стала расправляться, выпрыгнув, как творение Франкенштейна, как жизнь, родившаяся из ничего. Жуткий удар, подобно выстрелу, прорвался через воздух, раскроив ее лицо с громким треском. Несомненно, это треснула кость. Ее шея сломалась. Он продолжал трепать ее волосы левой рукой, начиная мастурбировать в ее неподвижное, уже безжизненное лицо.

Потом опять засунул упавший было член в рот женщины и наконец смог кончить, выплескивая сперму на ее лицо. Затем вытер все армейским одеялом, завернул в него тело и отнес под крону дуба. Он сделал это больше по привычке, чем из боязни, что найдут труп.

— Я не мастер произносить речи, но могу сообщить вам некоторые факты о вас же самом. Вам тридцать три года, вы холостяк. В Рамоне у вас нет близких родственников. Случай, о котором вы только что рассказали, произошел пятнадцать лет назад. Я могу согласиться с вами: он нанес вам глубокую психическую травму. Вас взяли в армию слишком поздно, чтобы вы успели принять участие в основных сражениях Второй Мировой войны. С 1916 по 1950 годы вы учились в колледже за счет государства. Закончив колледж, участвовали в войне в Корее. Два месяца до ранения в левый бицепс осколком от минометного снаряда вы были опытным командиром патруля, успели отличиться и получили бронзовую звезду. После демобилизации прошли конкурс и стали работать в Государственном Департаменте. Неуклонно продвигались по служебной лестнице. Три года назад вас перевели в отдел, занимающийся расследованиями, где вы и работаете сейчас. Начальство о вас отзывается хорошо… Когда мы искали кандидата для выполнения нашего задания, мы заставили здорово потрудиться комиссию ветеранов. Их компьютеры выдали семьдесят одного возможного кандидата из уроженцев Рамоны и западного берега Флориды. Семьдесят нам пришлось вычеркнуть. Мы страшно обрадовались, когда обнаружили в списке вас, мистер Дойль, поскольку не надеялись найти человека, который бы так идеально подходил для выполнения задания. Чтобы временно одолжить вас у Госдепа, пришлось задействовать очень больших людей. Какими бы мизерными ни были ваши шансы на успех, мы должны попробовать. Будь Америка полицейским государством, проблем бы не было. Мы бы просто поехали в Рамону, забрали полковника ночью и спокойно увезли в Вашингтон. Но при том правительстве, которое у нас, он должен вернуться добровольно. Другие методы убеждения не дали результатов. Использовать уроженца тех мест — идея капитана Дерреса. Мне она понравилась. И вот сейчас, мистер Дойль, вы неожиданно заявляете, что из-за неприятных детских воспоминаний мы должны отказаться от хорошей идеи. Отказаться, чтобы не ворошить неприятные воспоминания?

Удостоверившись, что никто не идет, убийца направился обратно в сторону дороги и достал из канавы свою спортивную сумку. Ему было немного не по себе от того, что он называл «плохим поведением»: в последнее время он все чаще вел себя, как зверь, — позволял себе выходить из-под контроля.

— Полковник, я…

«Форд»-пикап переезжал через холм. Разъяренный от боли в члене, убийца проковылял к машине, швырнул сумку на заднее сиденье «датсуна» и просигналил «форду».

— У вас есть разрешение на допуск к секретным материалам. Вы продемонстрировали, что обладаете недюжинным умом и богатым воображением. Мне даже кажется, что вы должны захотеть поехать в Рамону, чтобы показать ее жителям, кем вы стали. Вы не переписывались с кем-нибудь из Рамоны в эти пятнадцать лет?

— Скажи, друг… не мог бы ты мне сказать, где я могу найти Франис Скрейс? — Подобные невнятные высказывания помогали ему обычно оттягивать время.

— Нет, сэр.

— Что найти? — осторожно спросил серьезный бородатый мужчина.

— Не встречались с жителями Рамоны в эти годы?

Банковский расплылся в обезоруживающей, сияющей улыбке:

— Нет, сэр. Хотя всегда боялся, что встречусь.

Полковник Прессер открыл нижний ящик стола, достал толстую папку, набитую бумагами, и с глухим стуком бросил ее на стол.

— Извините. Я всего лишь поинтересовался, можете ли вы мне сказать, как найти… — И он мгновенно набросил на голову мужчины петлю из стального кабеля, массивные руки уже держали два скрещенных и покрытых пленкой кольца, которые он перед тем выхватил и бросил к дверце машины на стороне водителя. Голова мужчины вылезла из окна, кровь засочилась сквозь бороду на его пальцы, судорожно вцепившиеся в душившую его проволоку.

— Это материалы, которые подготовил для вас капитан Деррес. Предлагаю вам внимательно изучить их и прийти сюда завтра к двум часам. Тогда и дадите окончательный ответ. Если ответите «да», а я надеюсь, что будет «да», можно ехать в Рамону, предварительно придумав правдоподобную историю для вашего появления там. Когда будете придумывать легенду, пожалуйста, имейте в виду, что мы предоставим в ваше распоряжение достаточные средства, и центральное финансово-контрольное управление не потребует от вас подробного отчета о том, как вы будете их тратить. Что касается официальных документов, вы находитесь в отпуске. Если возникнут какие-нибудь неприятности, выбираться из них придется самому. Мы не сумеем пополнить ваши фонды, если они истощатся, но позже обязательно компенсируем любые затраты, которые вы будете делать из своих собственных денег. Наступит момент, когда вы увидите, как у вас продвигаются дела: ждет успех или ничего не получается. Тогда без промедления позвоните сюда и переговорите со мной или с капитаном Дерресом. Кто бы ни снял трубку, он обязательно поинтересуется вашим здоровьем. Если вы добьетесь успеха, то ответите, что чувствуете себя хорошо. Если нет, пожалуйтесь на недомогание. После этого звонка мы информируем Государственный Департамент, что вы скоро вернетесь на службу и будете готовы к выполнению нового задания. В случае неудачи мы захотим задать вам после вашего возвращения несколько вопросов. Если же вы добьетесь успеха, то едва ли когда-нибудь снова увидите нас.

Не обращая внимания на яростное сопротивление мужчины, убийца смотрел на дорогу, опасаясь появления другой машины. Потом, стянув еще сильнее удавку на шее жертвы, он утихомирил наконец горячий прилив ярости. Дело было сделано — он вытер орудие убийства о рубашку трупа.



Алекс Дойль принес толстую папку к себе в отель. К восьми часам вечера прочитал и усвоил все ее содержимое. Он знал, как умерла Дженна. Знал, что должен будет сказать Кроуфорду Макганну. Проявив ставшую автоматической после долгой тренировки осторожность, Дойль оставил папку в сейфе гостиницы и вышел прогуляться по душным улицам.

Открыв дверь и вытолкнув бородача в канаву, Банковский вывернул его карманы, ища бумажник. Он осмотрел часы и кольца и решил, что они ничего не стоят. В переднем кармане брюк нашел портсигар и был очень удивлен, обнаружив там четыреста долларов. Подобная сумма для него явилась целым состоянием. Он почти никогда не находил много денег у своих жертв. Конечно, он убивал и ради денег, но только тогда, когда это было необходимо. В большинстве случаев он убивал ради удовольствия лишить человека жизни.

Он шел неторопливой твердой походкой, вспоминая долгие годы болезненного приобретения новой личности и… Дженну. Наверное, ей трудно было вернуться в Рамону. Дело в том, что первой уехала она с каким-то моряком из Тампы, опередила Алекса на шесть месяцев. С тех пор Дженну Ларкин в Рамоне никто не видел. Ее побег стал громким городским скандалом. Люди шептались: эта Дженна Ларкин такая буйная… Старый Спенс Ларкин чуть не сошел с ума, потому что она была его старшим и любимым ребенком. Алекс даже не мечтал о том, что она согласится встретиться с ним. Поэтому никогда и не просил. Дженна предложила встретиться сама. Спенс подарил ей быструю маленькую моторную лодку. Он купил ее на лодочной верфи и починил. Как-то в субботу вечером Дженна с компанией зашла к нему в магазин и сказала, когда остальные не могли услышать: «Приходи завтра утром на верфь, Алекс. Около десяти. Устроим пикник».

Они отправились по бухте к южному концу Рамона Ки, потом вышли в Гольфстрим и бросили якорь на мелководье у белого песчаного берега какого-то островка в Келли Ки. Это был странный день, и напряжение накапливалось в многозначительных взглядах и случайных прикосновениях. К вечеру напряжение, наверное, достигло пика, и когда начали сгущаться сумерки, Дженна неожиданно очутилась в его объятиях. Она прошептала, будто боялась, что у него никогда не хватит смелости обнять ее. Испуг Алекса был таким же сильным, как и его желание. В глубине души он надеялся, что сплетни о Дженне были ложью от начала и до конца.

Вообще-то, Банковский замечал, что ему не доставляет радости убийство ради денег. Вот и сегодня он решил, что это не лучший его день. Оттащив тело подальше, он забрался в кабину «форда» и съехал с дороги на ближнюю тропинку на краю поля. Затем поднял стекла в машине, автоматически вытирая отпечатки своей пятерни и заглядывая в бардачок. Там он нашел маленькую коробку с табаком и швырнул ее обратно — он не курил. Закрыв машину, убийца, не обращая никакого внимания на оставленные на дверце отпечатки пальцев, пошел к дороге. Он был в тяжелом и мрачном настроении.

Они лежали на одеялах. Дженна сняла влажный зеленый купальник и жадно набросилась на него. В этом союзе она была зачинщицей, а он — всего-навсего орудием ее буйства и протеста.

Позже, когда они прощались у дома Даклинов и Дженна страстно ответила на его поцелуй, он спросил ее, когда они встретятся вновь?

С ворчаньем он уселся в «датсун», разминая мышцы. Стал рассматривать покупки женщины, рассыпав их на сиденье. Немного повеселел, когда нашел плитку шоколада. Он содрал обертку и одним махом проглотил кусок. Затем открыл бутылку, наполовину наполненную горячим молоком, попробовал, но молоко оказалась слишком горячим, и он выкинул пластиковую бутылку из окна, оставив на ней прекрасный жирный отпечаток своих пальцев.

— Не знаю, Алекс. Наверное, когда-нибудь встретимся. Попроси меня, слышишь?

— Я обязательно попрошу тебя.

Мрачный, он посидел несколько минут, что опять не было похоже на него, затем с трудом вышел из машины и поднял бутылку с молоком, которую теперь опустошил и бросил на заднее сиденье. Быстро осмотрев кошелек убитой, бардачок и пепельницу, он что-то выбрал, а остальное свалил в пустую хозяйственную сумку. Потом, заведя мотор, снял машину с ручного тормоза и медленно нажал на педаль газа…



Алекс попытался вновь встретиться с Дженной Ларкин, но у него было совсем мало свободного времени, а когда он бывал свободен, занята оказывалась Дженна. Примерно через два месяца после пикника Дженна уехала с моряком.

Его автомобильные права были выписаны на имя Дэниэла Эдварда Флауэрса Банковского, но даже это имя не было точным. Он убил очень много людей, больше, чем кто-либо из ныне живущих. «450 человек», как однажды он сосчитал, когда был в спокойном состоянии во время одной из многих своих отсидок в психушке.

С тех пор Алекс часто спрашивал себя, нашел ли Спенс дочь и привез ли обратно в Рамону? В досье на Дженну, занимавшем немалую часть толстой папки, которую ему дал полковник Прессер, имелся ответ на этот вопрос. Дженна не вернулась в Рамону. Досье освещало двенадцать лет ее жизни, с восемнадцати до тридцати лет, когда она встретилась с Макганном. Брак и быстрый развод, работа натурщицей и фотографии для неприличных журналов, выступления с третьеразрядными ансамблями в каких-то грязных забегаловках. В полиции даже имелось на нее досье. В основном мелкие нарушения общественного порядка по ночам. Все это только оттого, что она была такой живой… и обладала необузданным характером.

С какими чувствами Дженна Ларкин вернулась в Рамону? Как жена известного полковника? И вообще, зачем она туда вернулась? В ее возвращении на родину не было никакой необходимости.

2

На следующий день после обеда Александр Дойль взял папку у управляющего отелем и отправился в Пентагон. Он сказал полковнику Прессеру и капитану Дерресу, что решил взяться за дело, но не сообщил причины, заставившей его изменить свое вчерашнее решение. Алекс не рассказал, что бессонной ночью понял одну вещь: если он сейчас не вернется в Рамону, то проведет остаток своей жизни в полумире, где потеряет и старую, и новую личность. Он не мог объяснить, что в некотором роде это были его собственные поиски настоящего Александра Дойля.

Тогда он весил четыреста шестьдесят девять фунтов при росте шесть футов и семь дюймов. Его нашли в карцере Марионской федеральной тюрьмы, где он находился в одиночном заключении в максимально безопасной зоне. Его диагнозом была «обыкновенная вяло протекающая психопатия, убийца с врожденным низким интеллектом». Его поместили в центр государственного проекта, так сказать, полевого эксперимента.

Когда Алекс сообщил, что не хочет брать с собой папку, полковник с капитаном долго задавали вопросы, пока не убедились, что он запомнил всю необходимую информацию.

Во Вьетнаме он получил кличку Каторжник, свободно охотясь, — как настоящая самостоятельная машина-убийца. При выполнении одной из тайных операций он каким-то образом почувствовал засаду, которая обрекла его команду на уничтожение в провинции Куанг Чи, и дезертировал до того, как всех его товарищей скосила бойкая очередь.

— А как насчет легенды, мистер Дойль?

Некоторое время он скитался по низинам Куанг Чи, все более теряя рассудок и превращаясь в каннибала. Но в последний момент огромным усилием воли сумел взять себя в руки. К нему вернулся здравый смысл, и он заставил себя начать долгое и трудное возвращение к цивилизованному миру. Ему удалось добраться сначала до Гавайских островов, а оттуда — до Северной Америки.

— Придумал одну, на мой взгляд, очень обыкновенную и надежную, сэр. Я довольно хорошо знаю Южную Америку. И знаком с тяжелой строительной техникой. Во время выполнения последнего задания много приходилось работать на свежем воздухе. И по-моему, мой внешний вид подтверждает это. Множество людей отправляются в одиночку за большие деньги на стройки за границу, потом возвращаются в родные города. Если бы у меня был паспорт и необходимые документы, чтобы доказать, что я провел последние три года в Венесуэле…

Почти сразу после возвращения он опять начал убивать, хотя и не с такой интенсивностью, как в Юго-Восточной Азии. Иногда он даже скучал по сто рым добрым временам, когда жертв было гораздо больше.

— Звучит довольно хорошо. Займись этим, Джерри. Мистер Дойль, что вы собираетесь отвечать на вопросы жителей Рамоны? Зачем вернулись в Рамону?

Всего в нем, начиная от хорошего аппетита и кончая склонностью к жестокости, было ненормально много. Он был уродлив каждой извилиной, не укладываясь ни в одну привычную схему. Умственно ненормальный, эмоционально неуравновешенный, он обладал тем редким даром, который человечество называет даром ясновидения. Прибавьте к этому психическую полноценность, гигантские размеры и силу — и вы не найдете другой подобной машины для истребления людей.

— Надоело странствовать по чужим краям. Скопил немного баксов и сейчас решил оглядеться по сторонам. Собираюсь где-нибудь осесть и открыть небольшое дело. Если в Рамоне не произошло особых перемен, то сниму коттедж на Рамона Бич. Так я окажусь поблизости от полковника Макганна. Ну а после того, как устроюсь, придется положиться на интуицию. Может, найду какую-нибудь временную работу, с помощью которой будет легче пробраться к полковнику. Мне понадобится машина, полковник Прессер. Думаю, лучше всего полететь в Тампу и купить там необходимую одежду и подержанную машину. Пожалуй, захвачу с собой немного наличности, а в остальном оправдаю их ожидания.

Эдит Эмелин Линч

— Вы говорите с горечью, мистер Дойль.

Ли Анна вымыла руки и села за стол, отбирая овощи и разрезая пищу на маленькие геометрические кусочки, готовясь к ужину.

— Возможно. Но можете мне поверить, я вызову гораздо большее подозрение, если въеду в городок на взятом напрокат автомобиле и в этом костюме.

Эдди вспомнила, что и Эду не нравилось, если еда на блюде не была разрезана. Эд ел небольшими слоями, и она мысленно представила, как он аккуратными линиями соскребает с краев тарелки мороженое или картофельное пюре. Была суббота, которая не войдет в историю. Миновал еще один день трудной работы, день с тяжелыми тучами депрессии и печали, которые сопровождали каждое ее движение, отказываясь уйти, даже когда она натирала пол или расставляла посуду, разбросанную на кухне. Длинная суббота, которой, казалось, никогда не будет конца.

— Я одобряю ваш план. Он прост, и в нем нет особых драматичных эффектов. Вас не удастся застать врасплох каким-нибудь неожиданным трудным вопросом. И я уверен, что вы сумеете сыграть свою роль. Когда будут готовы документы, Джерри?

— Давай поедим! — Ли Анна уже не могла больше ждать.

— Завтра к полудню, полковник.

— А ты не хочешь произнести благодарственную молитву?

— Мы хотим, чтобы вы сделали все без спешки, мистер Дойль… Думаю, трех тысяч долларов будет достаточно.

— Бог, хороший Бог, огромное спасибо тебе за… — Ли Анна что-то промямлила… — на этой тарелке. Аминь.

— Более чем достаточно.

— Отец наш небесный, — глубоко вздохнув, сказала Эдди и почувствовала, как опять убийственно сильно заболела голова, — спасибо тебе за то, что ты дал нам эту пищу! Ведь многие остались голодными сегодня.

— Как вы их с собой повезете? В дорожных чеках?

Господи, спасибо за то, что ты позволяешь нам любить друг друга! Даже если мы в печали по тем, кого уже нет, мы знаем, что наши любимые с тобой и в спокойствии. Господи, — а ведь многие сейчас одиноки.

Господи, мы благодарим тебя за то, что ты дал нам жизнь, и просим тебя: направь нас, будь с нами всегда, помоги нам следовать по твоему пути! Мы просим тебя об этом во имя креста. Аминь.

— Алекс Дойль, строитель, должен возить честно заработанные доллары в поясе, сэр. Или в поясе, или он вообще ничего с собой не привезет.

— Аминь. Давай покушаем!

Прессер довольно рассмеялся.

— Аминь.

— Приходите завтра перед обедом.

— Мама, а почему не существует голубой еды? — спросила Ли Анна, с аппетитом откусывая сосиску.

Вечером в понедельник тринадцатого апреля в окрестностях Тампы Александр Дойль купил подержанный «додж». Он не хотел приезжать в Рамону после наступления темноты, так что в тот день доехал только до Сарасоты и на Тамайами Трейл, южнее городка, нашел второсортный мотель. С той самой минуты, как он покинул Вашингтон, Алекс пытался вжиться в роль, которую ему предстояло сыграть.

— Ну, когда Господь создал голубые ягоды и голубой картофель, он решил, что голубой еды достаточно. И подумал, что неплохо бы иметь что-нибудь зеленое, желтое и оранжевое. Поэтому у нас сегодня овощи, которые тебе очень понравятся.

Ночью перед тем, как ложиться спать, он пошел в ванную комнату и внимательно взглянул в зеркало. На него смотрел незнакомец с коротко стриженными волосами песочного цвета и практически незаметной сединой на висках. Серо-голубые глаза. Продолговатое лицо с мягкой грустной печатью, оставленной одиночеством. Крупный нос и упрямо выставленный вперед подбородок. Впалые щеки быстро становились на солнце коричневыми и надолго сохраняли загар. В углу широкого рта находился изогнутый шрам. Мускулистое поджарое тело с длинными ногами, шишковатыми запястьями и большими веснушчатыми руками.

С полным ртом девочка пробурчала:

Дойль лег в постель, вытянулся и прислушался к шуму грузовиков, проносящихся мимо его окна. На потолке темной комнаты белело пятно лунного света, в воздухе пахло дизельным топливом и жасмином. Он вернулся в родные места, но родина изменилась. Из сонной деревушки Сарасота превратилась в бурлящий туристический центр. Рамона тоже изменилась за эти годы, но не так сильно. Она находилась далеко от Тамайами Трейл.

— Фи, я ненавижу овощи. Неужели действительно есть голубая картошка?

— Совершенно случайно, но именно она у нас сегодня на десерт.

Завтра он въедет в город по Бей-стрит. От этой мысли его ладони мигом вспотели, и сердце тревожно забилось. Александр Дойль вернулся на пятнадцать лет назад в камеру окружной тюрьмы в Дэвисе, вновь стал испуганным юношей, который спрашивал себя, что с ним собираются делать.

Ли Анна озорно засмеялась, показывая дырку в передних зубах. Эдди улыбнулась в ответ и стала медленно жевать, совершенно не ощущая вкуса пищи.



Она окунулась с головой в генеральную весеннюю уборку, очнувшись от того ужасного состояния, сродни паранойе, от которого никак не могла избавиться, и целый час пила кофе и мусолила кусочек жареного хлеба. Она прочитала все, что было напечатано на его упаковке, как будто это было написано Достоевским, и наконец заставила себя действовать. Она выучила наизусть компоненты двойного концентрата для завтрака, который обещал «все необходимые витамины и минеральные соли», и рецепт для приготовления смеси для гостей, которая «невероятна вкусна».

Утро выдалось жарким, в небе светило яркое солнце. Алекс медленно ехал по равнине, поросшей кустарником и редкими группками дубов и ежовых сосен. В небе парили стаи козодоев. В последний раз он ехал по этой дороге пятнадцать лет назад. Только тогда ехал быстро и в противоположном направлении, сидя на заднем сиденье между двумя помощниками шерифа.

Это было как заклинание. Физическое очищение. Старые галстуки Эда потихоньку переместились в темный ящик, где покрылись пылью, переплетясь, как змеи. Заброшенные тапочки, шляпа, застрявшая в самом темном, дальнем углу гардероба, любая его вещь, на которую она натыкалась и до которой не могла дотронуться, так как сразу же на нее наплывали горькие вихри воспоминаний, — все причиняло ей боль. Она освободила нижние ящики, антресоли — эти ненужные вместилища прошлого, давно забытые тайники.

Расческа, все еще хранившая на своих зубцах волоски умершего мужа, потерянная им манжета, семейная Библия с загнутыми уголками страниц — каждая из этих вещей щемила сердце, рождала фантастические разговоры с ее покойными мамой, отцом и любимой теткой. Она сидела тихо, как загипнотизированная, среди альбомов с семейными фотографиями, автоматически расчесывая волосы расческой Эда.

Примерно в четырех милях от городка Александр Дойль заметил первую перемену — огромный участок земли. Проложенные дороги сейчас стали вновь зарастать низкорослым кустарником. На большом выцветшем щите было написано «Рамона Хайтс. Жизнь во флоридском стиле по умеренным ценам. Большие участки размером в двадцать пять акров за триста долларов. Десятидолларовая скидка. Страховка. Обратитесь к своему брокеру». Дороги были названы в честь штатов союза, и дорожные знаки так сильно выцвели, что на них практически нельзя было ничего прочитать. Алекс увидел несколько разбросанных ярких домиков из шлакобетона.

Эдди гордилась своими длинными черными волосами, их великолепным изобилием — он называл их «конской гривой». В ее тридцать восемь в них не было ни единого седого. Кожа с чуть заметными веснушками не утратила нежности, глаза природа расставила широко и создала прекрасными. Они были карими, иногда приобретая ореховый оттенок, волшебно менять при различном освещении. Когда Эдди улыбалась, в уголках ее глаз и по краям губ появлялись морщинки, похожие на вороньи лапки. Ее нос был довольно крупным и, если бы находился в центре какого-нибудь другого лица, возможно, казался бы непривлекательным.

Там, где раньше были пастбища, сейчас стояли новые дома. Он проехал мимо закусочных для автомобилистов, где можно перекусить, не выходя из машины, мимо мотелей и небольшого квартала с магазинами. Домов становилось все больше. Скоро он увидел новую школу из светлого камня и стекла, возле которой стояли желтые автобусы. Наконец впереди показались высокие виргинские дубы, отсюда начиналась Бей-стрит.

Ее нельзя было назвать красивой в классическом смысле этого слова. Она никогда не была привлекательным ребенком, но, повзрослев, стала интересной и даже незабываемой женщиной, одной из тех, кого считали уравновешенными и самоуверенными. Нередко мужчины даже не подходили к ней — такой недоступной она казалась, но сама Эдди отнюдь не считала себя Снежной королевой.

Старый отель с широкими крылечками по-прежнему стоял на месте, но магазинчики напротив были снесены, и на их месте вырос новый супермаркет с просторной парковочной стоянкой. На фоне серого асфальта выделялась яркая оранжевая разметка. На солнце мирно дремали машины. Беременная женщина устало брела к пыльному фургону, а парень в грязном белом фартуке толкал за ней тележку с двумя большими пакетами, наполненными продуктами. Маленькая девочка сидела на бордюре перед телефонной станцией и с важным видом лизала большую розовую шишку мороженого. По обеим сторонам Бей-стрит носами к бордюру выстроились машины. На магазине скобяных изделий «Болли» висела новая яркая пластмассовая вывеска. На месте «Стимсон Эпплайенс» сейчас располагалась большая сверкающая заправка. Двое толстых краснолицых мужчин стояли около «крайслера» с огайевскими номерами, потягивали «коку» и смотрели, как механик проверяет уровень масла.

В постели у нее пробуждалось естественное желание, и она всегда знала, что способна на нечто большее, Как бы подобрать нужное слово? На нечто не телесное, но, возможно, более неудержимое. Эдди при любых обстоятельствах оставалась сама собой, относясь к разряду тех редких женщин, которые никогда не стремятся быть излишне откровенными, злыми, низкими или эгоистичными. И она всегда отдавалась мужчине так, как делала все в своей жизни. Всем сердцем. Честно. С добротой и наслаждением, с подлинным удовольствием от того, что может дать мужчине.

На окнах второго этажа «Гордон Билдинг» Дойль прочитал имена докторов и адвокатов. Часть имен оказалась для него незнакомой, другие он помнил.

Эдди нравилось заниматься любовью, но секс не захватывал ее полностью, не поглощал целиком. Она наблюдала одно замужество за другим, разрывы и разводы. Девочки становились женщинами через горячий, обжигающий огонь секса, который поддерживал их отношения с супругами как нечто взрывное, сверхэмоциональное.

Летний кинотеатр «Замок» был заколочен досками. Рядом стоял новый дешевый магазин. Он поглотил продовольственную лавку «Всякая всячина» Даклина, которая когда-то находилась по соседству. Алекс остановился перед фасадом с большими окнами, отделанным пластмассой кремового и малинового цветов. Выйти из машины и войти в магазин оказалось одним из самых трудных поступков в его жизни. Внутри урчал кондиционер, и было очень прохладно. У большого стенда с журналами стоял старик и что-то бормотал, читая комиксы. Две молодые женщины с пакетами сидели у стойки и ели пломбиры с сиропом, орехами и фруктами. За стойкой прыщавая девушка в желтой нейлоновой форме медленно скребла лопаточкой гриль. Какой-то парень сидел на корточках в самом центре стойки, что-то доставал из коробки и ставил на полку. Никого из них Алекс Дойль не знал.

Она воспитывалась в набожной христианской семье, но когда выросла и уехала в Западную Вирджинию, родительский дом показался ей невыносимо убогим. Она отошла от церкви, оправдывая случившееся необходимостью много работать, болезнью и еще парой-тройкой удобных причин. Но отсутствие Христа оставило пустоту в ее жизни.

Он подошел к стойке и сел на красный табурет. Прыщавая девушка посмотрела на него, положила лопаточку, вытерла руки о фартук и подошла.

Вскоре после того, как Эдди начала работать секретаршей в чикагской карбюраторной конторе, она познакомилась с коммивояжером по имени Эд Линч, и они стали встречаться. Эд имел приятную внешность, обладал чувством юмора и в принципе был хорошим человеком, к тому же верующим. Вскоре она позволила Эду провожать себя до дома, и ей не хотелось расставаться с ним. Как-то в воскресенье он взял ее с собой в церковь и затем в половине двенадцатого или в двенадцать пригласил пообедать в маленьком кафе.

— Кофе, — заказал Алекс. — Черный. — Когда она принесла кофе, он поинтересовался: — Джо или Мира на месте?

— Джо? Мира? Не знаю таких.

С этого дня Эдди возвращалась по воскресеньям очень поздно. Потом, по средам, они стали захаживать на вечерние библейские занятия, регулярно посещать церковные сходки, пикники, скромные ужины, и Эдди вновь вернулась к Господу. Через несколько месяцев на собрании верующих она вышла вперед и исповедовалась в своих грехах, попросив Господа позволить вновь служить ему. В тот же вечер Эд сделал ей предложение.

— Мистер и миссис Даклины, — объяснил он.

Если в чем-то Эду и не хватало сообразительности, то это восполнялось его силой. Секс с Эдом был таков, каким, она была уверена, Бог и создал его, — теплым и честным соединением двух любящих друг друга супругов. Эдди ценила биологическую красоту полового акта как освобождение, но ни она, ни ее муж не увлекались деталями. Психологически секс был для них не более чем обычная функция организма.

— Это заведение больше не принадлежит им, — покачала головой девушка. — Вы, наверное, хотите увидеть владельца, мистера Эллмана, но его сейчас нет.

Однажды Эд сказал ей:

Молодые домохозяйки, которые ели мороженое, очевидно услышали их.

— Знаешь, что мне нравится в нашей любви?

— Извините, но Джо Даклин умер давным-давно, — вмешалась в разговор одна из них. — Лет, наверное, десять назад. Мира какое-то время тянула магазин, но через пару лет продала. Немного жутковато слышать, что кто-то спрашивает Джо. Извините меня. Я хотела сказать, что это звучит странно. Ну знаете…

— Надеюсь, все, — смутилась она.

— Я жил здесь.

— Правильно. Все. Но что я ценю больше всего это тебя. Любить еще кого-нибудь, — он покрутил головой, — не имеет смысла.

— Я прожила в Рамоне всю свою жизнь, — сообщила молодая полная женщина. — Так что если вы здесь жили, я наверняка должна знать вас. — И она застенчиво рассмеялась.

— Я тоже это чувствую, — ответила она и поцеловала мужа.

— Я работал в этом магазине, — объяснил Александр Дойль.

Эд сделал из нее настоящую женщину, пылкую и любящую. Но сейчас она закрыла дверь той, ушедшей части своей жизни.

Вторая женщина пристально на него посмотрела.

Эдди нашла старый одеколон в незнакомом флаконе, приоткрыла пробку, понюхала и сказала зеркалу вслух: «Арнеож». Затем вымыла морозильник. Решила заняться столовым серебром, но потом передумала и стала чистить плиту.

— Вы не… вы случайно не Алекс Дойль? Точно! Наверное, вы меня не знаете, потому что я тогда была совсем маленькой девочкой, но я хорошо помню, как вы приходили к нам домой. К Джоди Барчу. Я одна из младших сестер Джоди, Джуни. Только сейчас я Джуни Хиллъярд. Не знаю, помните ли вы Билли Хиллъярда? А это моя лучшая подруга Кэти Хаббард, до замужества она была Кэти Кинг.

Она составила список продуктов, которые нужно купить, приготовила чашку кофе и выпила треть. Написала ежемесячную благодарность кому-то, кого не знала. Долго просидела в горячей ванне, надела самое лучшее нижнее белье, длинную замшевую юбку, кожаные туфли, блузку с замшевым жилетом и золотые серьги. Осмотрела себя, потом разделась, натянула поношенный свитер и потертые голубые джинсы и выкинула безделушки, с которых уже устала стирать пыль.

— Я… я не помню Билли Хиллъярда в лицо, но имя и фамилию, конечно, знаю. И конечно, хорошо помню Джоди. Он живет в Рамоне?

Потом она сидела и что-то жевала, прислушиваясь к голосу своей восьмилетней дочки. Она слушала девочку подсознательно, как шумы телевизора, у которого звук не до конца выключен, и боролась с мрачными предчувствиями. Она никогда не жалела себя. Эдди вспомнила, как, готовя сегодня обед, подумала, что вся ее жизнь безнадежно похожа на жидкость, которая льется из разбитой посуды.

— Джоди умер, — печально сообщила Джуни Хиллъярд. — Ему так понравилось служить на флоте, что он остался на сверхсрочную. Несчастье случилось три года назад. Он служил на корабле снабжения. Они что-то грузили. Какая-то штука сломалась, и груз упал на него. Это было так ужасно! Джоди отслужил тринадцать лет, и до пенсии ему оставалось только семь.

— Какая жалость!

Дэниэл Эдвард Флауэрс Банковский

— Его смерть чуть не сломала нас всех… кроме его жены. Эта краля не стала долго ждать и быстренько вышла замуж. Она не местная, так что вы ее не знаете. Из Филадельфии.

Сколько себя помнил, он всегда страдал от жестоких сексуальных фантазий. Из-за необычно ранней половой зрелости он фантазировал в черных как смоль запертых клозетах — удушливых металлических ящиках, прикрепленных цепью к домашней кровати, а также в клетке, называемой ямой, в тысячах местах, где он служил. Он фантазировал во Вьетнаме, сидя в одиночной засаде, на ходу в машинах — везде. Он обладал даром терпеливого спокойствия и в своих долгих засадах придумывал несказанные вещи.

— А Мира Даклин все еще живет в городе?

— Конечно, живет! На Палм-стрит, в своем старом доме. Я только сейчас вспомнила, что вы с ней родственники и тоже жили в том доме. Поэтому вы и без меня знаете до…

Грохот музыки в угнанной машине прервался под мостом, и он даже не потрудился отрегулировать звук. Широко улыбаясь, он думал, как необыкновенно приятно, должно быть, изнасиловать и убить целую группу. Взвешивая все теоретические трудности, он схематично набросал план своих действий, заранее зная, как просто будет внедрить его в жизнь.

Джуни неожиданно замолчала, и ее глаза округлились. Дойль понял, что толстуха неожиданно вспомнила историю его отъезда из Рамоны. Она наклонилась к подруге и принялась что-то шептать той на ухо. После этого миссис Кэти Хаббард повернулась и тоже посмотрела на него.

Он был способен на что угодно. Он легко, без малейшего усилия убивал и при этом получал удовольствие. Он проезжал неподалеку от маленького городка на юге Иллинойса, который назывался Голубой город, как символ голубой мечты о благоденствии группы отчаявшихся обанкротившихся людей — жертв корейского синдрома. Они покрасили все постройки в голубой цвет — цвет надежды — и окрестили свою маленькую общину Голубым городом.

Подруги доели мороженое, положили на стойку монетки и встали. Джуни Хиллъярд откашлялась:

«Дешевизна!», «Подержанная мебель!» — такие вывески все еще сохранились на выцветших голубых стенах пустых складов, мимо которых проезжал этот ненасытный монстр. Он катил по улицам в украденном «меркурии-купере»; у него болел и пульсировал локоть, и он опять застудил свой мочевой пузырь. Сейчас он весил почти пятьсот фунтов. За последние сорок восемь часов он умертвил уже троих. Руль впился ему в живот, и, управляя им своими стальными пальцами, он подумал о том, как легко разузнал адрес Джаниса Сейгеля. Впрочем, в этом убийстве не было ничего личного, только способ скоротать время. Иногда он позволял себе помечтать, голова его заполнялась новыми фантазиями с кровавыми потоками, одна ужаснее другой.

— Вы уверены, что миссис Даклин захочет видеть вас?

Шестое чувство подсказало ему, что пора взять себя в руки и сконцентрироваться. Он нажал указательным пальцем на клавишу «Стоп» в магнитофоне и попытался вынуть кассету — она сломалась. Теперь он слышал лишь звуки шуршания колес по мокрому асфальту, и опять же шестое чувство приказало ему остановиться. Удивительно быстро для такого громилы он припарковал машину у магазинчика, резко затормозил, выключил мотор и фары, перебрался на сиденье пассажира и замер, осматривая улицу.

— Не знаю.